Архив рубрики «Uncategorized»

РОССИЯ

 

Низовское поле, степь ли –

Вы источник моей тоски.

Никому не нужные стебли

Тянут к небу свои колоски.

 

Урожай такой иллюзорен

Для художников и для стад.

В колосках не хватает зерен,

Оттого и прямо стоят.

 

Что вы плачете все, как дети,

Повинуясь и повинясь?

Я таких расставаний свидетель,

О каких не слыхали у нас.

 

У какого иконостаса

И, простите, в храме каком

Весь народ с Россией расстался

Абсолютно и целиком?

 

Апокалипсис был кричащим,

Чашу мимо не пронесут.

Всех, кто к этому был причастен,

Вызываю на страшный суд.

 

Не риторикой допотопной

Эти строки порождены.

Заказные убийства подобны

Убиенью моей страны.

 

На каком пороге и где мы,

Если в книге добра и зла

Гибель сына до этой темы

Дорастала и доросла?

 

А тоска по родному дому

Бытие повернула вспять

И, как видите, мне, седому,

Десять лет не давала спать.

 

Миражи и мои миражи,

Ипостаси родной семьи,

Не кивайте на силы вражьи,

Поглядите в души свои.

 

Умираю и возвращаюсь

И влагаю в последний стих

То, как родина смотрит, прощаясь,

Колосками полей пустых.

 

И она все больней и краше

И тоска моя все сильней.

Почему никому не страшен

Страшный суд  расставанья с ней?

 

 

ГЛАВА ПЕРВАЯ

В неописуемом развале

Назрела новая беда,

А мы и не подозревали

Итогов страшного суда.

 

От Бога выпадает милость

Еще пожить недели две,

И ничего не изменилось

Ни в Петербурге, ни в Москве.

 

А на сто первом и сто пятом,

Куда ведет моя тропа,

Взрывается последний атом,

Горит последняя изба.

 

И мы опять в недоуменье

Или пытаемся опять

Остановить грехопаденье

И откровение прервать.

 

И потому за две недели

Нам не добавлено и дня.

А это ведь на самом деле

Очередная западня.

 

И я отвечу головою,

Преследуя благую цель,

И даже бытие удвою

На протяженье двух недель,

 

И даже вдвое или втрое

Благоустрою впереди

Существование второе,

Куда мы сможем перейти.

 

Но кто взрывает ежедневно

Лабораторию мою?

И почему она враждебна

Единственному бытию?

 

Моим коллайдером ускорясь,

Она усиливает звук

И увеличивает скорость,

Уничтожая все вокруг.

 

И на сто первом и сто пятом,

Куда ведет моя тропа,

Взрывается последний атом,

Горит последняя изба.

 

И доверительно со мною

И окончательно простясь,

Уходит Бытие родное

В свою иную ипостась.

 

И тяжело и непосильно

Прикосновением одним

Оттуда вызываю сына

И оживаю рядом с ним.

 

2.

Себя в тумане растворив,

Стоит недвижен и молчит он.

Ведь на двоих или троих

Мой небытийный дом рассчитан.

 

Он выкрашен и укреплен

На железобетонных сваях,

И уж не двигается он,

Как иногда во сне бывает.

 

Не понимаю, чем и как

Он отличается от прочих,

Но не обжит его чердак

И пишущей машинки почерк.

 

А домик прямо на виду,

И все равно, пройдя по саду,

Я к самому себе приду,

Войду и за машинку сяду.

 

Строками клавиш и трудом

Избавясь от моих писаний,

Пойду потом в наш малый дом,

Строенье, спаренное с баней.

 

Все из тумана восстает,

И все по-прежнему знакомо.

Небытие воссоздает

Меня и оба наших дома.

 

Но опасаюсь я, что здесь

Неисчислимы варианты.

Глядит моя благая весть

В окно и сквозь стекло веранды.

 

И возмещеньем всех потерь

Я вижу сквозь листву и хвою –

Идут, ключом открыли дверь,

Порог переступили двое.

 

Они, любимые мои,

Живут, любя и прозревая,

Мой сын, еще в небытии,

А с ним жена моя – живая.

 

Однако в садике своем

Я замыкать себя не стану.

Вселенная, как мы втроем,

Сейчас выходит из тумана.

 

И вот я оказался прав:

Небытия благая сила,

Все варианты перебрав,

Мой вариант возобновила.

 

 

3.

Надежен или завышаем,

Ответ земле необходим.

Кому Россию завещаем?

Кому Европу отдадим?

 

Я не ответил и ушел бы,

Оборонясь и устранясь.

Но ведь уже людские толпы

Ответов требуют у нас.

 

Предупрежденьями одними

Настаивают на своем.

Уже земля горит под ними,

А мы ответа не даем.

 

За все грехи и преступленья

Испытываю боль и стыд.

Вы не хотите обновленья,

Которое нам предстоит?

 

Приоритет непререкаем,

Война отчаянней и злей.

Но мы людей не испугаем

Цивилизацией своей.

 

Никто ведь лаской и указкой

Не ущемил и не сломил

Американский, африканский

И палестинский третий мир.

 

Когда материки потонут,

Не оправдается расчет.

Китай останется не тронут,

А рядом Индия растет.

 

Уже давно землею прожит

И первый наш, и третий Рим.

И вот земля терпеть не может

Все то, что мы сейчас творим.

 

Существованье на пределе

От общих и глобальных бед.

Пора подумать, в самом деле,

И обнародовать ответ.

 

Но мы опасные истоки

Заведомо уберегли.

И все произойдет в итоге

По воле матери Земли.

 

4.

Преодоленье осознает,

Чему себя предназначать,

Пока Небытие не знает,

Что делать и с чего начать.

 

Сначала скрипнет половица,

Потом из воздуха почти

Я предназначен появиться

И первый стих произнести.

 

Работа жуткая, немая.

И вот, когда чердак затих,

Произношу, не понимая,

Что это мой последний стих

 

Иронизирую предвзято

О недописанной строке,

Что будто я ее когда-то

Забыл на этом чердаке.

 

И даже из пустого кресла,

Где я сидел последний раз,

Она в Небытие пролезла

И там со мной разобралась.

 

Она усилила мой поиск,

И что в ней так и что не так.

И, ни о чем не беспокоясь,

Меня вернула на чердак.

 

Теперь ходи за нею следом

Или окошко занавесь,

Но ты невидим и неведом

И нереален там и здесь.

 

Неугомонная, земная,

Ведь я один тобою взят.

И вот Небытие не знает,

Как возвратить меня назад.

 

В уединении сугубом

Отныне ласточка одна

Потрогает крылом и клювом

Стекло чердачного окна.

 

И удивительная странность:

Один бродя по чердаку,

Я не уйду и не останусь,

И допишу мою строку.

 

5.

Тирада произнесена

И открывает за пределом

Особое сознанье сна

В тумане розовом и белом.

 

Неузнаваемо земной

Он обволакивает свыше

Верхушки яблонь подо мной

И чуть приметный гребень крыши.

 

Прочитываю до конца

Язык передрассветных пятен,

А у веранды и крыльца

Туман глубок и необъятен.

 

От дома и от чердака

Иду нездешними шагами,

На ощупь и  наверняка

Припоминая каждый камень.

 

Я в этот мир перенесен,

Где плоть и кровь моя живая,

Но это небытийный сон,

Которым я овладеваю.

 

Овладевай и не спугни

Туман, которым ты обманут.

Поселка первые огни

Реальными огнями станут.

 

И так до утренней зари,

До будки железнодорожной.

Приснилось — поблагодари

И просыпайся осторожно.

 

И от подобного труда

Мы воскресением  забрезжим.

По-видимому, никогда

Небытие не будет прежним.

 

И я мой позабытый грех

Суровой памятью затрону

И, чтобы не парить поверх,

Пройду по синему перрону.

 

И вот земля воскрешена.

И где я буду и не буду,

Особое сознанье сна

Подстережет меня повсюду.

 

6.

Летит, закутывая в дым

Единственного пешехода,

За паровозом золотым

Состав сорокового года.

 

Остановился пешеход,

И осторожен, и приметлив.

А электричка подождет,

У нашей станции помедлив.

 

Пересоздав и воссоздав

Утраченное невозвратно,

У парапета мой состав

Я пропущу тысячекратно.

 

Ведь  я себе предначертал,

Мое недоуменье спрятав,

Своеобразный ритуал

Возобновлений и возвратов.

 

Иные двери, буфера

И довоенная вагонка.

Мне в этом поезде пора

Возобновить себя — ребенка.

 

Неуловимое не то

Сейчас изменится в основе –

И унесет меня в ничто,

И на перроне остановит.

 

И вот вагоны пронеслись,

Неукоснительны и строги,

Воспоминание и мысль

Остановив на полдороге.

 

Пожалуйста, не приукрась

Преодоления игрою.

На этой станции как раз

Я опознание устрою.

 

Какая может быть игра,

Когда, жесток и неуступчив,

Состав сжимает буфера,

Судьбу и жизнь мою расплющив.

 

Остановился пешеход,

И осторожен, и приметлив.

А электричка подождет,

У нашей станции помедлив.

 

7.

У времени какой-то сбой

И откровенно воля злая.

Неловко быть самим собой,

Везде себя возобновляя.

 

Неумолимей и лютей

Родные розовые дали.

Эпоха родила детей,

А дети в поезде пропали.

 

Не убивай и не обидь

Законно или незаконно

Того, кто мог предотвратить

Исчезновение вагона.

 

Уже полвека мне кричат

Отчаяньем дыханий детских

Изображения зайчат

Или цветы на занавесках.

 

Вагон почувствовал беду,

Когда при повороте справа

Он кувырком на всем ходу

Случайно выпал из состава.

 

А хвост, порядок сохранив,

У станции догнал свой поезд

И ликвидировал разрыв,

Автоматически пристроясь.

 

Да, он пристроился вдогон,

И, видимо, в минуты эти

Тонул потерянный вагон,

Где были маленькие дети.

 

Себя собрав и сочетав

Соединительным пробелом,

Неуправляемый состав

Опять летит в тумане белом.

 

Воронкой, берегом реки

Или железною дорогой

Моих детей убереги

Да и родителей не трогай.

 

Но пассажиры не вольны,

Они сидят и едут вместе.

А впереди – огонь войны,

Преодоленье и возмездье.

 

8.

А я ведь мог на полпути

Рискованно или рисково

Из самого себя уйти

И перейти в себя-другого.

 

Решительно и напрямик

В другого мог перешагнуть я,

Но упустил короткий миг

На полпути и перепутье.

 

И вот работаю за двух,

Но замечаю каждый день я,

Что рядышком идет мой друг

Путем иного предпочтенья.

 

И не достать его рукой,

Ведь он невидим и неслышим.

А это просто я-другой

С иной судьбой и даром высшим.

 

Как будто делаем одно

Душою, красками и речью.

Однако нам запрещено

Друг другу повернуть навстречу.

 

И был бы откровенно прост

Ненарушаемый порядок.

Но между нами белый холст

Моих прозрений и догадок.

 

Увы, не так уж много их,

Но я шагну к нему и к сыну,

Когда шепну последний стих

И допишу мою картину.

 

Ведь мы друг друга узнаем,

И там, за полотном этюда,

Он есть в небытии моем

И подает сигнал оттуда.

 

9.

Сухая вкусная смола,

Сосновый ствол в чешуйках сизых.

И тень зеленая легла,

И дождик на иголках высох.

 

Я окончательно промок

На расстоянии от дома.

А ты, сосна, мой островок

В неразберихе бурелома.

 

Но синева над головой

Сегодня потемнеет скоро.

И под ногами холмик твой -

Моя последняя опора.

 

А солнышко уже ко мне

Совсем утрачивает жалость.

И на тебе, моей сосне,

Оно случайно задержалось.

 

Я вижу те или не те

Зеленоватые просветы.

По ним в кромешной темноте

Я обнаруживаю, где ты.

 

К тебе невидимый подъем,

А за тобою – словно пропасть.

Придется нам побыть вдвоем,

Вполне друг другу уподобясь.

 

Касаюсь теплого ствола,

Шепчу спасительное слово.

Довольно этого тепла,

Чтобы тебя увидеть снова.

 

И, от ствола не отделим,

Себя я чувствую сосною,

Сосновым папою моим,

И папа говорит со мною.

 

И эти шорохи не в счет,

Когда я по-отцовски мудро,

Услышав, как смола течет,

Распределяю краски утра.

 

А надо мною твой навес,

Как неразгаданная тайна.

И киноварью, наконец,

Тебя я крашу вертикально.

 

И уж теперь наверняка,

Окаймлена лиловой глиной,

Увидит синяя река

Твой силуэт ультрамаринный.

 

 

И даст мне лучшую из смол

На берегу в тени зеленой

Твой сизый раскаленный ствол

Под малахитовою кроной.

 

10.

Дорога для  меня одна –

От ужаса и беспредела.

От насыпи и полотна

К избе, которая сгорела.

 

Я к путешествию готов,

Иду с намереньем особым

За горизонт от поездов,

Петляя по заросшим тропам.

 

Мой шаг хозяйский неуклюж,

Мой взгляд нетерпелив и робок.

Река извилистая в глушь

Ведет меня вдоль этих тропок.

 

Избу чужую и ничью

Вдали припоминая грустно,

Река, подобная ручью,

Все больше расширяет русло.

 

И в ожидаемой дали,

По мере приближенья к цели,

Мои поляны заросли,

Мои поля осиротели.

 

Кому нужна благая весть

И откровение любое,

Когда сожжен поселок весь

С его последнею избою?

 

Бушует ветер, шевеля

Обугленные бревна эти.

Безвидна и пуста земля,

Спустя веков тысячелетья.

 

 

Но здесь особенная та,

Себя над пепелищем вызвав,

Единственная пустота,

Небытию последний вызов.

 

Сворачивай к таким местам,

Где сразу наступает час твой.

История творится там,

Иди, упорствуй и участвуй.

 

Твои соратники везде.

Иди, спокойный и молчащий.

Привет закату и звезде,

Привет непроходимой чаще.

 

 

 

 

ГЛАВА ВТОРАЯ

 

11.

Все это может участиться,

А срок неумолимо сжат.

Уже смертельные частицы

Над головой моей кружат.

 

Я их могу столкнуть друг с другом

Дорожным посохом своим.

А он обрублен и обструган

И мне в пути необходим.

 

Воображение, дорогой

Возобновись и участись.

И только ничего не трогай

В прозрачном облаке частиц.

 

А то из их переполоха

Объявится переворот.

Уйдет бытийная эпоха

И небытийная придет.

 

Неотвратимая, тупая

И незаметная сперва,

Она приходит и вступает

В свои законные права.

 

Она становится такою

Во всем природном естестве.

Она клубится над рекою,

Она шевелится в листве.

 

Она идет, и с нею вместе

Апофатическая тьма.

Но это ведь ее предвестье,

А вовсе не она сама.

 

Воображенье в разных видах,

В любых сиреневых потьмах,

Удерживай случайный выдох

И посоха неверный взмах.

 

Надежду затаив глубоко,

Рывком шагни из толкотни,

Рвани и только ради бога

Частицы эти не сомкни.

 

Они опять кружат и кружат

В лучах сиреневой зари,

Неразличимые снаружи

И смертоносные внутри.

 

12.

Самих себя возобновив,

Мы травы и деревья встретим,

Покуда Ящеры извив,

Как зеркало, следит за этим.

 

До пояса водоворот

Вокруг идущих тел и между.

Мы реку переходим вброд,

Над головой неся одежду.

 

Мы вылезаем, изловчась,

На берег нашего привала.

Но Миша молчалив сейчас

И не смеется, как бывало.

 

Благоухая через край,

Река похоронила звуки.

И не заглянут в этот рай

Ни сыновья мои, ни внуки.

 

Они уехали домой

И нас не слышат и не видят.

И разве только Миша мой

Навстречу выглянет и выйдет.

 

Сейчас он появился тут.

Небытие перерастая,

И через несколько минут

Обязан в воздухе растаять.

 

Но удивительней всего,

Что Миша узнаваем вроде,

И запись голоса его

Хранится  в том водовороте.

 

Мы здесь бывали, и с тех пор

Воспоминанье как возмездье.

Для пятерых горит костер,

И нет ни одного на месте.

 

Торфяно-красная вода

Овеяна моими снами,

Чтобы сейчас и навсегда

Все пятеро сидели с нами.

 

Ведь можно прошлое поймать,

В былое отраженье глядя.

И, проворачивая вспять,

Я подхожу к зеркальной глади.

 

 

Но в этой глади водяной

Нет никого и нет кого-то.

Здесь только я с моей женой

На берегу водоворота.

 

13.

Мой путь рекою перекрыт.

Она лиловая. При этом

Закат сиреневый горит

Каким-то необычным светом.

 

Я помню, здесь давным-давно,

У места первого привала,

Большое скользкое бревно

Изгиб реки перекрывало.

 

И кто-то, помнится, прибил,

Затем что вброд идти глубоко,

Подобье маленьких перил,

Но только с одного лишь бока.

 

По глади ровного стекла

Или по ветреной погоде

Подробность эта уплыла

В недавнем синем половодье.

 

Передо мною черный лес

Над крутизной береговою.

И вот зачем-то я полез

В лиловый омут с головою.

 

Казалось бы, всего делов,

Себя разденем и разуем.

Но омуток не так лилов,

Не так полог и предсказуем.

 

И я не думал, что нырну

И даже попаду под камень.

Короче, я пошел ко дну

С одеждою и сапогами.

 

А я ведь мог бы обойти

Береговое, роковое

То место, где на полпути

Недавно утонули двое.

 

Не знаю, в том или ином,

Но в этом мире очень плохо.

Глотнул воды под валуном,

А над водой не сделал вдоха.

 

Теряю ощущенье дна

И чудом оживаю снова

От глубины и валуна

И охлажденья ледяного.

 

14.

Моею давнею виной

Глядит в глаза и дышит жарко.

Она опять передо мной,

Моя чепрачная овчарка.

 

Я выплываю, и как раз

В тени, сквозь лиственную сетку,

Я узнаю ее окрас,

Ее носочки и горжетку.

 

Но я из омута еще

На берег выбраться не смею.

Она ложится на плечо

Тяжелой головой своею.

 

Прикосновения давно

Мы не испытывали оба.

А ведь сейчас оно одно

Меня спасает от озноба.

 

Не понимаю, как втекло

Над посинелою рекою

Мое тепло в ее тепло,

Неуловимое такое.

 

Вот мы вдвоем на берегу,

Под сеткой лиственного крова.

И я поверить не могу,

Что ты опять жива, здорова.

 

Тебя вели к себе домой

Твои хозяева другие.

Все потому, что Миша мой

Едва дышал от аллергии.

 

И кто-нибудь, когда-нибудь

Вообразит момент ухода,

Как ты кидалась мне на грудь

И как ждала меня два года.

 

И ради этого тепла

Ты вроде бы со мною вместе

От ожиданья умерла.

А Миша мой убит в подъезде.

 

И после Страшного суда,

На берегу неразличима,

Ты ожила и навсегда

Его от смерти излечила.

 

15.

И тут не надо объяснять

Все то, что лучше или хуже.

На берегу со мною сядь,

Поставь невидимые уши.

 

Очередным добром и злом

Обеспокоена осина.

Одолевают бурелом

Шаги невидимого сына.

 

И сразу я ищу вокруг

Собаке брошенную фразу.

Когда я замираю вдруг,

Он тоже замирает сразу.

 

Он приближается, и вот

Сегодня пережит и прожит

Невероятный переход,

И сын пути мои проложит.

 

Все это выдумки одни.

И не уйдешь и не ускоришь.

Разочаруйся и вдохни

Черно-сиреневую горечь.

 

Из ничего и ничьего

К живому сроку или знаку

Овчарка вывела его,

А он увел мою собаку.

 

Березы черные молчат.

Но и за этими стволами

Аквамаринный день зачат,

Горит карминовое пламя.

 

И я иду на этот свет

Глухою чащею лесною

И обнаруживаю след,

Проложенный передо мною.

 

И вот не чувствую земли

И выбираюсь на дорогу.

Но возгорание вдали

Уже темнеет понемногу.

 

Или опять, смотри-смотри,

Возобновляется, пожалуй.

Замена утренней зари,

Огонь последнего пожара.

 

16.

Останови полночный миг

Лугов и деревень безлюдых.

Отец до вымыслов моих

Добрался в красках и этюдах.

 

А мать с собою унесла

Его невидимые кисти.

Но вы этюды без числа

Ко мне и к матери приблизьте.

 

А я подумаю пока

И помолюсь моей иконе,

Пожарам платья и платка

На травяном зеленом фоне.

 

И облегаемая плоть,

Святые выдохи и вдохи

Никак не могут побороть

Победу огненной эпохи.

 

Иконный и исконный лик,

Знакомый и во мне, и в детях,

Десятилетия подвиг

Не замечать ожогов этих.

 

Ее пожары таковы.

И вот бежит она, босая,

Платок срывая с головы

И прямо на землю бросая.

 

С загаром цвета молотьбы

И в платье красного металла,

Не добегая до избы,

Она, как вкопанная, стала.

 

Отец прибег в моей душе

К осуществляемому втайне.

Кармина, редкого уже,

С аквамарином сочетанье.

 

Прибег он или не прибег,

Но сокрушительная сила

Внушила ей последний бег

И вдруг ее остановила.

 

 

Моя икона из икон

Аквамарином и кармином

Сегодня или испокон

Мерцает между мной и сыном.

 

17.

По мусору бетонных плит,

По этим уличным клоакам

Он побежал за мной, облит

Коричневым и черным лаком.

 

В людской зловонной толкотне

Босых ступней его не слышно,

И, очевидно, только мне

Открылся малолетний Кришна.

 

Игрушка черная мала,

И, на минуту оживая,

Она внезапно ожила

И побежала, как живая.

 

Миниатюрен и упруг,

Все незаметней и бесследней

За мной по Дели в Петербург

Бежит малыш четырехлетний.

 

Из милой нищенской семьи,

Как будто Кришна черноротый,

Кричит: «С собой меня возьми,

Во мне зерно переворота.

 

Ведь ты помилован всерьез,

На внуков и Россию глядя.

Я обновление принес

Тебе, чужой и добрый дядя!»

 

А богоматерь – по следам,

Окутана индийской тканью:

«Кому я сына передам,

Как божество, на воспитанье?»

 

Глазам, локтям, ступням и ртам

В миропорядке нет простора.

И ты, мелькая тут и там,

Вселенской формой станешь скоро.

 

Любой миропорядок строг,

Но мы ведь поняли друг друга.

Задолго нарушая срок,

Возобновится калиюга.

 

Россия, что же ты молчишь?

Или черты своей достигла?

В тебе, доверчивый малыш,

Зародыш будущего цикла.

 

Я не отец тебе, но ты

Бежать и оглянуться вправе.

Глаза чернее черноты,

Белки в коричневой оправе.

 

Невидимый сыночек мой,

Кому ты неродной и лишний?

И я беру тебя с собой

И прямо называю Кришной.

 

18.

Пугать не надо никого

Ни воскресеньем, ни распятьем.

Меня и сына моего

Не воскресить и не распять им.

 

Белеет Иерусалим

И обволакивает, чтобы

Себе прокладывать самим

Свою дорогу к храму гроба.

 

Непробиваемым ступням

Легко, неверие развеяв,

Идти по белым ступеням

Среди арабов и евреев.

 

 

 

 

Наедине или окрест

Не упадаем и не стонем,

Доверив позабытый крест

Непробиваемым ладоням.

 

В скале мерцает белизной

Захоронение простое,

Где сын лежит передо мной,

Одновременно рядом стоя.

 

И вот, пока мы так стоим

И пребываем в нашем храме,

Бессилен Иерусалим

Хотя бы что-то сделать с нами.

 

Одновременно в двух мирах

Я побывал и перепутал

И фимиам, и полумрак,

И железобетонный купол,

 

И переход и перепад,

И за пределом, и над краем,

Туда, где сын мой был распят,

И весь от головы до пят

Под мириадами лампад

Уже теперь недосягаем.

 

Скажи, могло ли это быть

И не произойти могло ли?

Ты научил меня любить,

Кричать от горя и от боли.

 

Тебя, мой одинокий Спас,

Убили здесь, на этом месте.

И все равно ты город спас

От гнева и отцовской мести.

 

И на полу, и в куполах

И осязаемо, и слепо

Явились Яхве и Аллах

К порогу мраморного склепа.

 

Еще немного, и войдут

Уверенно и совместимо,

Сегодня совершая тут

Спасенье Иерусалима.

 

А для меня страшней всего

Его незримое надгробье.

Мой сын у гроба своего

Стоит и смотрит исподлобья.

 

Но я его уже постиг,

Ладони и ступни потрогав.

А он мне подарил мой стих

И для меня, и для пророков.

 

Невероятная стезя,

Неузнаваемо-прямая.

От гроба отойти нельзя,

Благословенье принимая.

 

Но по особому пути

Наперекор моим обрядам

Хочу от гроба отойти

И увести того, кто рядом.

 

И увести его туда,

Где он со мною будет вместе,

Оберегая города

От гнева и отцовской мести.

 

19.

Наверно, утешеньем слабым

Все это сделалось уже.

Мы в положенье том же самом,

На том же самом рубеже.

 

Она по-прежнему перечит

Нововведениям любым.

Все так же сруб ее бревенчат

И лик ее неколебим.

 

Ее простор  европ и азий

Никто не выпил и не сгреб.

Она единственный оазис

В кольце америк и европ.

 

Не говоря о том ни слова,

Куда отсюда бы уйти,

Осознает себя основа

Любых сознаний и бытий.

 

Необозримая сыновья

Одна могла к себе привесть

Без божества и богословья

Небытия благая весть.

 

Пускай безропотно и сонно

Мы перемрем наперебой.

Она – единственная зона,

Где можно быть самим собой.

 

А вы попробуйте прорваться

Туда, где наш источник свят.

Готовьте нас для резерваций.

Бросайте глупый ваш десант.

 

Мы даже сами вас покличем,

Но не задержимся в плену,

Поэтому англоязычьем

Глушите нашу тишину.

 

Цивилизованных и сирых

Предупреждает опыт наш:

Мы распродать себя не в силах –

Небытие не распродашь!

 

 

Возобновляясь неустанно,

Она сама себе верна,

И окончательная тайна

Сквозит из каждого бревна.

 

В ее разбросе и забросе

Не перепутай верх и низ.

В Небытие уйти не бойся!

Умри и заново начнись!

 

Непритязательно и серо

Глядят поселок и земля.

Она единственная сфера,

Где все начнется от нуля.

 

20.

Мы на Руси не станем ждать

Повиновенья и бунтарства

И перестанем рассуждать

О перспективах государства.

 

Сегодня раз и навсегда

Мы ликвидируем границы.

Во время страшного суда

Небытие не сохранится.

 

Конечно, это божество

Само себя не пожалеет.

Однако на суде его

И Бытие не уцелеет.

 

Сгорит война, исчезнет мир

И все бытийное веретье.

Рождается из черных дыр

Непознаваемое Третье.

 

Глядит в зерцало из зерцал

Триипостасная вторая,

Чтобы я бога созерцал

Из тридцать третьей песни «Рая».

 

И эту боль, и  эту быль

Потрогай собственной рукою.

Второю ипостасью был,

Теперь она совсем другое.

 

Перед последней глубиной

Любить и радоваться нечем.

И в оде «Бог» очередной

Тебе исход не обеспечен.

 

Уже твоих несовершенств

Не перечислить и не вынесть.

Но сотвори нормальный жест

И восстанавливай бытийность.

 

Любовь, которая жила,

Еще сумеет побороться.

Всплывай из черного жерла.

И государство соберется.

 

И есть необходимость в нем,

И мы последуем  идеям,

И невозвратное вернем,

И непостижное затеем.

 

 

 

 

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

 

21.

Гроза как будто бы впервой

В таком неслыханном разгуле.

И высоко над головой

Деревья головы нагнули.

 

Ни пешехода по краям,

Ни мужика в телеге тряской

По колеям дорожных ям,

Затянутым зеленой ряской.

 

Река попутная черна

До каменистого порога,

И вместе с ней обречена

Мертворожденная дорога.

 

И непогоде вопреки

Брести страшней и тяжелее

По этой ровной вдоль реки

Давно прорубленной аллее.

 

И эти грозы без числа

Неумолимей год от года.

Но вот она не заросла

И ждет проезда и прохода.

 

22.

Хочу, чтоб с прежней быстротой

Опроверженьем этих жалоб

Над перспективою пустой

Былое солнце пробежало  б.

 

Дорогу в облаке прорыв,

Снопом феерия живая

Прорвется в облачный прорыв,

За ним повсюду поспевая.

 

Открытия невелики,

Но станут чудом небывалым

В его лучах моховики,

А слева – белые  навалом.

 

И вот феерией дано

Одно мгновение оттуда.

Промчится яркое пятно,

И пропадет грибное чудо.

 

Перебирается пока,

И на мгновенье в том же виде

Остановитесь, облака,

И сноп лучей остановите.

 

Я понимаю, дождь идет,

Но в миг пробега и прогляда

Грибное царство подождет,

А мне другое вспомнить надо.

 

Пока перебегает сноп,

И тысячи не обессудив

Иных предвидений и снов,

Иных неисчислимых судеб, -

 

Гроза,  попробуй прорубить

В дожде и громе поределом

Все то, что только может быть

В пределах или за пределом.

 

Но для какого рубежа,

Кому в отраду или назло,

В конец аллеи добежав,

Пятно летучее погасло.

 

В забытии и в забытьи,

В любом обличье ли и виде ль,

Иду по ровному пути,

Не забывая то, что видел.

 

23.

А что, скажи, за этот срок

Мне стало ясно и понятно,

Пока по тысяче дорог

Уже бежали эти пятна?

 

Недаром черная вода

И непроезжая дорога

Из леса вывели сюда,

На место прежнего поджога.

 

Стою, к порогам подойдя,

И что запомнил и забыл я?

Однообразие дождя

Или грибного изобилья?

 

Камней и бревен чернота

Пожар не угасили разве?

Над местом прежнего моста

Кипит воды многообразье.

 

Скажите, за какую мзду,

Какой хозяин, или кто же,

Прошел по этому мосту,

Поджёг его и уничтожил?

 

Какой бессмысленный поджог.

А впрочем, если вы спросили,

Не тот ли это, кто поджёг

Последнюю избу в России?

 

По-своему хозяин прав

И рассуждает очень просто.

Сожженье этих переправ  –

К самопожертвованью подступ.

 

В небытие перемахнем

И отдохнем от  переезда,

Сжигая жертвенным огнем,

И этот мост, и это место.

 

И лягут  поперек реки

Останки черные повсюду,

И деревянные быки

Рассыплют каменную груду.

 

И  побежит по ней  тропа

Туда, где волею неправой

Твоя  последняя изба

Еще горит за переправой.

 

24.

Переселяйся поскорей,

Полегче, пообыкновенней

В края лесов и пустырей

Из городов и поселений.

 

По всей России вглубь и вширь

Тебя удерживать не станем.

Столица мира и пустырь

Сейчас меняются местами.

 

От перегрева южных стран

В соседство русского народца

Переберется Ватикан,

Потом Париж переберется.

 

Но африканская война

Закончится не очень гладко.

И вот настанут времена

Совсем другого распорядка.

 

Пока мы с вами до сих пор

Неизлечимостью болеем,

Евроазийский наш простор

Уйдет к другим гипербореям.

 

И я посмертно разберусь,

Как, изловчась и сочетаясь,

Поделят вымершую Русь

Американец и китаец.

 

Но дух российский будет жив,

И в невообразимой нови,

Все племена соединив,

Индус Россию восстановит.

 

И, может быть, на этот раз

Мы не разрушим наш великий

Протекторат кровей и рас,

Обыкновений и религий.

 

Мы вспомним лучшие века

И, становясь четвертым Римом,

Невольно и наверняка

Святое назначенье примем.

 

 

На пепелище не молчи.

Оно бесплотно и бескровно.

И откровением в ночи

Дымят обугленные бревна.

 

25.

Сквозь эту угольную тьму

Рубиновый источник светел.

Его к приходу моему

Полночный раздувает ветер.

 

Взамен овинов и рябин,

Сжигаемых вдали и близко,

Один единственный рубин,

А в нем – спасительная искра.

 

Погода может надо мной

Впадать в небытие и в ересь.

А я от искорки одной

Костер зажег – сижу и греюсь.

 

Приосенить огонь костра

Поможет верная ватнуха.

Промозглый дождь, как из ведра,

Опасен для святого духа.

 

Наперекор любым ветрам

Я здесь умру вдали от крова.

Провозгласить последний храм

Не будет случая второго.

 

Не вопреки и не взамен

Духовной и церковной были,

Без куполов и белых стен,

Какие до войны здесь были.

 

Непререкаем и сугуб,

Одолевает потрясенья

Обугленный сожженный сруб

С единственной свечой спасенья.

 

Придя к стенам и возле них,

На эпохальном перехвате,

Я неожиданно возник

И даже оказался кстати.

 

 

Изба сгорела до конца,

И пустота была воочью.

Но два последние венца

Еще дымили этой ночью.

 

И в непроглядной глубине,

Возобновляя стены эти,

Живой огонь горит во мне,

Когда рубин уже не светит.

 

26.

На пепелище дождь и ночь

С ее полночными ветрами.

Кого любить, кому помочь,

Кого молить в последнем храме?

 

Не умоляй и не смолчи

О том, что накрывает свыше.

По деревням идут смерчи,

Срывая провода и крыши.

 

Перенесут и погребут

За буреломом небывалым.

Природа объявила бунт

Землетрясеньями и шквалом.

 

На пустыре ты не один,

Ты окружен запретной зоной.

Вблизи обугленный овин,

Скелет рябины опаленной.

 

Мои молитвы перекрыв

Остервенением упрямым,

На пустыре природный срыв

Или природный взрыв над храмом.

 

И я ответить не готов,

К кому душа моя взывает.

Природа – корень катастроф,

Мы строим, а она взрывает.

 

Природа преодолена,

И мы о ней свободно судим.

Мы плохо строим, а она?

Зачем она мешает людям?

 

Нет, мы обдумаем сперва

Крещенье в дождевой купели.

Мои неловкие слова

В той жизни умереть успели.

 

Ватнушка верная моя

Последний храм обогревала.

Посланец из небытия

Не ощутит смерча и шквала.

 

Его молитвы, дрожь и пот –

По жизни месса дождевая.

И все равно костер поет,

Высоко от земли взмывая.

 

27.

Последний храм – само собой,

Для медитаций и утопий.

А что за этою избой?

Сплошные моховые топи?

 

Зовет и втягивает мох

И выпускает с неохотой.

Но без резиновых сапог

Иди и головой работай.

 

Уединенье – мой оплот.

А пустыри земные щедры.

Пространства моховых болот

Уходят в ночь на километры.

 

Вперед от храма своего

Здесь ночью пробираться проще.

Идешь, не видя ничего,

И каждый шаг берешь на ощупь.

 

В забвенье или в забытьи

Войны зловещие останки.

Здесь, очевидно, шли бои

И в топях вязли наши танки.

 

И за пределом естества

Нащупываешь мертвый отдых.

В кустах и соснах острова,

Похожие на остров мертвых.

 

И без резиновых сапог,

Ногою островок нащупав,

Ты ночью спать бы там не смог

Среди непогребенных трупов.

 

На острове сосновый дух,

Но я зову на помощь сына

И вновь ползу, не отдохнув,

Туда, где топь или трясина.

 

Спешу на моховом пути

Себя от ужаса избавить

И до утра вперед ползти,

Собрав земли святую память.

 

Одолеваю ночь и жуть,

Все время думаю о сыне

И поутру не заблужусь

В зеленой клюквенной пустыне.

 

28.

В других, не этих временах

Вам предназначена расплата.

Не думайте, что Пастернак

Благословляет власть распада.

 

Или, собою заплатив

И извратив родное слово,

Не зачисляйте в свой актив

Ахматову и Гумилева.

 

Тогда никто им не помог.

Эпохой преданные дети.

Их утопил кровавый мох

Совсем иных десятилетий.

 

Они бы, вспомнив и взглянув.

Ценою вашей и расплатой

Не подарили свой триумф

Руси распадной и распятой.

 

Существованье без опор.

И не придумано другое.

Такой гротеск, такой офорт

Не захотел бы делать Гойя.

 

Обзаводитесь поскорей,

Торгуя и предпринимая,

Владельцы ферм и пустырей

Под знаком Гойи или Майи.

 

Но виртуальные сейчас

Любые помыслы фальшивы.

Разоблачась и ополчась,

Трудитесь, фермеры наживы.

 

Непроданные пустыри

Не измеряемые смерьте.

Не доживая до зари,

Воруйте, олигархи смерти.

 

Спасая Север и Сибирь

От виртуального распада,

Мне снятся Пушкин и Шекспир,

И Пастернак, и Дхаммапада.

 

А там, когда-нибудь, потом,

Через столетия, неспешно,

В Небытии, моим судом

Расплата ваша неизбежна.

 

 

29.

Из топи в топь влекусь и рвусь,

Ползу один и знаю твердо:

Мы выбрали неверный курс

Обогащенья и комфорта.

 

А здесь решен любой вопрос –

Бесплотно возникает кто-то

И каждый раз меня всерьез

Вытягивает из болота.

 

Ногою чувствуешь – вода

И философствуешь при этом.

По грудь уходишь иногда

И выползаешь за ответом.

 

В каких условиях иных

Я мог бы выведать и вынесть

Ответов этих неземных

Нездешнюю инобытийность?

 

Когда из недоступных зон

Преодоленье – детский лепет,

Познанье свой диапазон

Передвигает и колеблет.

 

Прорыва дождалась душа,

Свободно выберусь и свергнусь.

Но Фауст хляби осушал,

А мне открыта их безмерность.

 

Духовно пировать готов,

Как мы еще не пировали.

Колеблется коварный торф,

А дальше – истина в провале.

 

Особое сознанье сна

Оснащено иною речью:

Определенности без дна

Шагай и выплывай навстречу.

 

Но кто всерьез или навек,

Едва усилия ослаблю,

Меня вытягивал наверх,

Густою связанного хлябью?

 

И кто в очередной провал,

Приоткрывая откровенье,

Мне сверху руку подавал

И продлевал мое мгновенье?

 

30.

И сразу, прямо на глазах,

Определился этот кто-то.

Лиловой молнии зигзаг

Пробил и осветил болото.

 

Итоги страшного суда

Напомнит молния сквозная.

Однако я зашел туда,

Откуда выхода не знаю.

 

Я от коллайдера отвлек

Мои намеренья и цели.

Закончен суд. Назначен срок.

И вот конец второй недели.

 

Исхода не было и нет,

А я последний день транжирю.

Уж лучше бы такой просвет

Не возникал над этой ширью.

 

Где ни проехать, ни пройти,

Где человек деревни выжег,

Небытию нужны пути

Без лишних всполохов и вспышек.

 

Оглядываюсь поскорей,

И возникает подозренье,

Что это царство Матерей –

Библейский акт жизнетворенья.

 

Вопрос, поставленный ребром

Над пустотой вневременною.

Догадку подтверждает гром,

Раскалываясь надо мною.

 

Картина повторяет бой,

Давая будущему знаки.

А этот кто-то был любой

Из тех, кто здесь погиб в атаке.

 

Не принося особых польз,

Времен связующий посредник,

Я, как они, шагал и полз

В грозу и шквал часов последних.

 

Обычный виртуальный сон.

Однако по каким причинам

За этот сон я был спасен

И вознесен погибшим сыном?

 

 

 

 

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

 

31.

На остров, маленький такой,

Из хляби выбрался по пояс.

Воспоминаньем и тоской

Издалека сигналит поезд.

 

На континентах и полях

Ни сквозняка, ни беспредела.

Коллайдер или симулякр –

Небытию какое дело.

 

Для городов и пустырей

Оно себя предназначало

И вот закончилось быстрей,

Чем я предполагал сначала.

 

Теперь сомненья улетучь,

Когда над ужасом равнинным

Сиреневую толщу туч

Пробьет кармин с ультрамарином.

 

Благодари песчаный склон,

Когда над островом забытым

Лиловый кров сосновых крон

Багряным вспыхнет малахитом.

 

Восход недоуменье стер,

Приуготавливаясь, вырвав

И развернув живой простор

Без кочек и ориентиров.

 

Спасибо, остров и приют.

Спасибо, истина и смута.

Я ждал, когда меня убьют,

И не дождался почему-то.

 

Коллайдерами создана

Уничтожающая сила.

Все подытожено сполна,

Иное время наступило.

 

Закономерные поднесь,

Часы и дни остановились.

Один я затерялся здесь

И в новую бытийность вылез.

 

На день задержанные так,

Труды и дни, себя ловите.

Пора вернуться на чердак

И к бытию оттуда выйти.

 

32.

Я возвратился в шесть утра.

Мои босые ноги вспухли.

Сижу у милого костра

И подгребаю палкой угли.

 

Но я ведь вышел не один

Из дождевой холодной рани.

Передо мной сидит мой сын,

Как я, измучен и изранен.

 

О чем у прежнего жилья

Друг друга мы переспросили?

Все то, что ночью видел я,

Эмблема нынешней России.

 

Здесь ничего такого нет,

И эти русские владенья,

За вычетом глубоких недр,

Европе не приобретенье.

 

Но почему-то мы с тобой

Иначе будущее видим.

Решительный последний бой

Неосязаем и невидим.

 

И вот извне и изнутри

Спасительными чудесами

Торфяники и пустыри

Рождают оборону сами.

 

Распад, расхват страны моей

Предуготовлен и прочерчен.

Природа сострадает ей

Землетрясением и смерчем.

 

Хозяева сошли с ума,

Они всех более повинны.

Спалил народ свои дома,

Свои рябины и овины.

 

И вот я памятью святой

Преодоление готовлю.

Я стану торфом и водой,

Болотом и бездонной топью.

 

 

И я, как ты в такую ночь,

Небытие мое осилю,

Чтобы  самой земле помочь

Из ничего создать Россию.

 

33

Ее задача нелегка –

Раскаяния нарастанье

Вообразить издалека

И полюбить на расстоянье.

 

В мою невидимую синь

Проникновения нелепы.

Но за пределы передвинь

Мои просторы и рельефы.

 

В любую видимую высь

Неузнанного озаренья

До озарения вглядись,

Не изменяя угол зренья.

 

Уберегу и охраню

Переживаемое или

Все то, что прямо на корню

Употребили и убили.

 

На том и этом берегу

Ты радужная оболочка.

Предохраню и сберегу

Все до последнего листочка.

 

Раскаяние помогло,

И я сейчас увижу это

Сквозь близорукое стекло

Хрусталиком другого цвета.

 

И то, что воля напряглась,

Не поддается пересказу –

Переменяю правый глаз

И левый глаз меняю сразу.

 

По измерению всему

Располагаются богатства.

И только нужно самому

Стоять и не передвигаться.

 

И ты потрогай и пошарь

И однобоко, и глубоко,

Что сердцевина – черный шар,

Зрачок невидимого ока.

 

Прием обычный и простой

Без умиранья и смиренья.

Побудь немного и постой

На сердцевине измеренья.

 

34.

Перекликаемые гулко

Архитектуры таковы.

Горизонтали Петербурга

Срезают готику Москвы.

 

И по Руси в миры и войны,

Невыносима и легка ль,

Пересекаются невольно

Горизонталь и вертикаль.

 

И если я до половины

Моих сомнений доберусь,

Останется от крестовины

Один горизонтальный брус.

 

И вытекали, и втекали

Родные реки тут и там.

Не так уж много вертикалей

По деревням и городам.

 

А мы еще до катастрофы

Перевезли и увезли

Все то, что вечные голгофы

Приподымало от земли.

 

Ментально или не ментально,

С упреком или не в упрек,

Моя земля горизонтальна,

Убита вдоль и поперек.

 

Она убита и распята

Или безвидна и пуста.

И ей назначена расплата,

Но где же древко от креста?

 

Невоплотимы ипостаси.

А кто невидимо воскрес,

Поберегись и поскитайся,

Врасти в невырубленный лес.

 

Недосягаемо и близко

Увидел, выбрал и отвел.

Быть может, за Ханты-Мансийском

Уже готов единый ствол?

 

Вселись в него и не посетуй.

И на безлюдье, и с людьми

Скорее вертикалью этой

Мою голгофу подними.

 

35.

Она проснулась, как всегда,

Помыла чистую посуду.

Влиянье страшного суда

Возобновляется повсюду.

 

Вода как будто бы не та

И полотенце под рукою.

Приподнята и отнята

Земля и многое другое.

 

Кипит кастрюля на плите.

Порядок выверен и жуток.

И я догадываюсь, где

Он запропал на трое суток.

 

Он из уютного тепла

Ушел и бродит бесприютно.

И я, конечно, поняла

И Пера этого, и Гюнта.

 

А он, я думаю, к тому ж

И опасается не очень.

Пока не возвратится муж,

Мой апокалипсис отсрочен.

 

Переживаний существо

Подвигло милого на подвиг.

И две недели без него

Сегодня выдержала Сольвейг.

 

Измучена в начале дня

Дождем пронзительным и серым.

И ожиданье для меня –

Свиданье с Гюнтом или Пером.

 

Сжимаясь и, наоборот.

Мешая и опережая,

Меня тревожит у болот

Какая-то изба чужая.

 

До откровенья путь открыт,

Иди настойчиво и смело.

Изба горит и не горит,

Сгорела или не сгорела?

 

И вот я, кажется, одна.

Земля безвидна и пустынна.

Я ожидаю у окна,

Опередив отца и сына.

 

36.

Теперь я вижу их двоих.

Отец и сын идут вживую.

И я, соединяя их,

Сама реально торжествую.

 

Последние пятнадцать лет

Воспоминаньями одними

Я жгу и тот и этот свет

Или границу между ними.

 

И говорю сама себе,

Не чувствуя огня и дыма,

Что путешествие к избе

Не так уж и необходимо.

 

А ты в себе, или вблизи,

Или на дальнем расстоянье,

Пожалуйста, вообрази

Раскаяния нарастанье.

 

Или от страха перебор.

Скорее, поздно или рано,

Бытийной гибели в упор –

Обыкновенная нирвана.

 

Или совсем наоборот,

От пережитого опомнясь,

Наш удивительный народ

Впадает в новую греховность.

 

Кричать, не видеть ничего

И, к откровению приблизясь,

Не ждать призыва ничьего

И продолжать предсмертный бизнес.

 

В последний день, в последний час

Последний ужас человечий.

И окольцовывают нас

Горящих изб живые свечи.

 

Скорее обегите всех,

И вы оттуда не придете.

Чтобы избыть последний грех,

Не надо погибать в болоте.

 

 

И сквозь оконное стекло

И эту сетку дождевую

Понятно – время истекло,

А я живу и торжествую.

 

37.

Невероятный проводник

Между отцами и сынами

Неузнаваемо возник

И оказался рядом с нами.

 

Возобновление предрёк

И воскрешенье замышляет.

И нам от слякотных дорог

Пообсушиться не мешает.

 

И проповедует о том

Неведомым или ведомым,

Что этот небытийный дом

Окажется реальным домом.

 

Дрова подкладывает гость,

И в печке весело и просто

Возобновление  зажглось,

Как подожженная береста.

 

А он заваривает чай

И воскрешает, не готовясь.

И тронутое невзначай

Возобновляется на совесть.

 

Мои сыны и сыновья

Здоровы, так или иначе.

И получается, что я

Иное верованье начал.

 

У очага и у огня,

Россию тронув и затронув.

Таких гостей, как у меня,

Уже сто сорок миллионов.

 

Ему, святой и несвятой,

Благословенье изреките ж,

Когда крещением водой

Он восстанавливает Китеж.

 

Но от внимательных очес,

Или во мне или во сне был,

Невероятный гость исчез,

Не знаю, был он или не был.

 

Он выпил чашу до конца

Или потом ее пригубил,

Пока для сына и отца

Небытие идет на убыль.

 

38.

Но дымоход не перекрыт,

Горят последние поленья.

Она со мною говорит

На языке преодоленья.

 

И этот Родины язык,

Понятный так или иначе,

Для самых добрых или злых

Определенно предназначен.

 

Его опаловая мгла,

Как историческая сила,

На крышу дома налегла

И даже окна погасила.

 

А у стены и за стеной,

Зеленоваты и белёсы,

Передо мной и надо мной –

Обыкновенные березы.

 

Пока четыре или три

Уже шумят и копошатся,

Я им внушаю изнутри,

Как возражать и соглашаться.

 

О том, что, может быть, и я

Впишу легко и небывало

Бесчисленные жития

В порыв березового шквала.

 

А вы друзьям или врагам,

Изнемогая, возвестите,

Что этот синий ураган –

Моей России возместитель.

 

Она вздохнет, она рванет,

Преодолеет на пределе.

И я закрою дымоход.

Мои поленья догорели.

 

39.

Богатыри боготворят

Громовых молний перебранку.

И выворачивает град

Мою березу наизнанку.

 

Сначала с неба набежит,

Шарами белыми покроет.

Потом веранду обнажит,

С нее срывая рубероид.

 

Бомбят, усилием игры

Сопротивленье собирая,

Оледенелые шары

По крыше нового сарая.

 

И этот дом с его теплом

Уничтожают постепенно

Расшатывая напролом

Или разламывая стены.

 

И я обрадован и рад,

И, отвергая, опровергнул,

Что эти стены оградят

От метонимий и гипербол.

 

Когда переживаешь крах,

В период полного провала.

Поэма о богатырях

Не умерла и не пропала.

 

И мой сюжет вневременной

У самого меня украден,

И вот он падает стеной

Оледенелых белых градин.

 

Неисправимый старожил,

Когда-то сам себя открывший,

Поэму ты не завершил

И утаил под этой крышей.

 

А ты обдумывай скорей

И завершай свою нелепость.

Каких еще богатырей

Тебе навязывает эпос?

 

Благотворят богатыри

В моей поэме позабытой.

А ты грозу благодари,

Воюя под ее защитой.

 

40.

Богатыри или вожди?

Успею или не успею?

Опереди, предупреди

Свою стальную эпопею.

 

Предупреди и не своди,

Не доводи до катастрофы

Четырехстопные свои

Стальные сталинские строфы.

 

А лучше сделай вопреки

И в печь обеими руками

Просовывай черновики

И поджигай чистовиками.

 

И я тогда по мере сил

Осуществлял опереженье  –

И приговор произносил,

И совершал самосожженье.

 

Легли в мои двенадцать лет

Моя прямая и кривая.

И вот я за собою вслед

Пошел, себя перекрывая.

 

И все попробовал сполна,

Что очистительная сила

И богатырская страна

Уже потом осуществила.

 

Я думаю, таков удел

Для самой эпохальной стали.

Вожди остались не у дел,

Богатыри возобладали.

 

И, пересчитывая дни,

Меняя прежнее обличье,

Непобедимые, они

Остались в отроческой притче.

 

И  благоденствуют сейчас,

И за чертой повествованья

Уже испытывают нас

В последний день существованья.

 

И даже этот страшный суд,

Его собой разнообразя,

В небытие перенесут

По воле киевского князя.

 

ГЛАВА ПЯТАЯ

 

41.

На Украине или в недрах

Моей замученной страны

Единокровно друг и недруг

Заклятые сотворены.

 

Великороссов поколенье

Сегодня, кажется, умрет

Или поставит на колени

Красивый родственный народ.

 

За то, что, если разобраться,

И разобраться поскорей,

Он предает родное братство

И всех моих богатырей.

 

Ужели версии такие,

Провозглашенные Москвой,

Не подтвердит былинный Киев

Красивой мовой и молвой.

 

Заклятым неужели внове

Политиков преступный сброд.

Любой народ всегда виновен,

Как тот, кого он изберет.

 

И вот уже не знаю, скоро ль,

И тем ужасней, чем скорей,

Заклятые подпишут сговор

На трупах женщин и детей.

 

И без риторики нельзя им

По поводу недавних уз.

У Киева другой хозяин

И вот уже другой союз.

 

Но ведь и мы стояли рядом

И распадением земли

И нашим собственным распадом

Искариоту помогли.

 

Теперь, предатели и братья,

Или вдали, или вблизи,

Но вы стоите у распятья

Родимой Киевской Руси.

 

Страна оттуда и досюда.

Скажите, кто из вас готов

Сегодня кончить, как Иуда,

Моей голгофою голгоф.

 

42.

Ты видишь – он тебе грозит,

А ты его не замечала.

Великорусский дефицит

Новороссийского начала.

 

Перевернет и развернет

И одолеет на исходе.

Новороссия – мой народ,

Россия – память о народе.

 

Попробуй и переверни

Постыдную страницу эту

И привлеки в иные дни

Великороссию к ответу.

 

Она молчала и ждала,

А в это время с нею рядом

Поселки выжжены дотла

Огнем и огнеметным градом.

 

И этих оголтелых стай

Потребуется прибавленье.

История, переверстай

Мое народонаселенье.

 

Я больше видеть не могу,

Как нижут нынешние власти

На безобидную яргу

Узоры украинских свастик.

 

Расчетверенные в крови

Из апокалипсиса вести.

История, перекрои

Меня с моей Россией вместе.

 

А то, пока архистратиг

Не прекратил своих решений,

Он превратил бойцов моих

В новороссийские мишени.

 

А иномарки тут и там.

Не знаешь, где припарковать их.

Скажите, как живется вам,

Как спится вам в своих кроватях?

 

Скажите, как взамен ярги,

Торжественное в каждом слове

Благоуханье литургий

Перебивает запах крови?

 

43.

Хронометр над головой.

Молчанье смрадно   и жестоко.

Ты стерпишь – это не впервой.

А я не доживу до срока.

 

Желая всколыхнуть страну,

Разрушенную в одночасье,

Ударь в заветную струну

И хрипуном обозначайся.

 

Все то, что рвется из нутра,

Испепеляемое свыше,

Россия слышала вчера,

Себя не видя и не слыша.

 

Теперь она себя отдаст

Агониям обыкновенным,

Хотя московский метастаз

Еще пульсирует по венам.

 

Политик или олигарх,

Предпринимателям преграда –

В экономических кругах

Кипит инерция распада.

 

И как в любой прошедший раз,

Агонию перекрывая,

Для этой оргии сейчас

Нужна атака шумовая.

 

Немного меньше хрипотцы,

И мы отмоем, как в купели,

Слова, которыми отцы

Уже полвека прохрипели.

 

За много лет – вообрази –

Одна-единственная веха.

Для оглушенья всех Россий

Они потратили полвека.

 

Простор голгофу распростер.

Вставай. Кому еще не ясно.

Мое молчание – позор,

Ее молчанье ипостасно.

 

Для нас или для них самих

Она молчанием боролась.

И вот в последний час и миг

Во мне услышала свой голос.

 

44.

Порывы шквала там и тут

Мой апокалипсис догнали.

И елка на соседский пруд

Упала по диагонали.

 

И окончательный  финал

Уже гремел не за горами.

И все же я его загнал

И удержал в оконной раме.

 

Конечно, при таких ветрах,

Целенаправленных всецело,

Природа нагнетала страх

И все на волоске висело.

 

А ураган летел сюда

И сожаленьем о герое

Изъял из Страшного суда

Его последствие второе.

 

Об этом он предостерег

Бескрылую Обиду-Лебедь.

Ну, а последнее из трех,

Пожалуй, нам не обезвредить.

 

Создай нераздвоенный ум,

В себе самом самоуправься.

Аввакум или Аввакум

В твой апокалипсис пробрался.

 

Ученики наперечет,

Но пересчет еще не начат.

Единомышленников – чёт,

А скольких нечет обозначит?

 

И вот, безжалостен и строг,

Испепеляю слов излишек.

И в каждой главке сорок строк

Собою выверил и выжег.

 

И эти сорок сороков,

Разбрасывая чёт и нечет,

Сейчас моих учеников

По милой Родине размечут.

 

 

Свистит повсюду и везде

И унесет избу любую.

Но белый стерх в своем гнезде

Переживет любую бурю.

 

45.

На отдаленности любой

Любая роща поредела.

Твоя судьба с моей судьбой

Отождествилась до предела.

 

Мильоны судеб и семей

Метанием беды и боли

Твою историю моей

Уподобляют поневоле.

 

Тысячелетие подряд

В анналах белых или алых

Твои метания горят

Как мой невидимый аналог.

 

И умирала не новей,

И неожиданно вставала,

И хоронила сыновей,

И над врагом торжествовала.

 

И поражений, и побед

Залог невероятный добыт,

Пока надежный твой поэт

Себе Россию уподобит.

 

Надолго или навсегда

В тебе голгофник обесцелен?

Омыла вечная вода,

Поселок утопила зелень.

 

Благоуханьем напоя

И осуждением терзаясь,

Она, неплодная моя,

Завяжет яблочную завязь.

 

И утро заалеет, звук

Машинки пишущей услыша.

И все, кто умер, встанут вдруг,

И в полдень вновь родится Миша.

 

И мед истории твоей,

Возобновляемый надолго,

И благовест моих церквей

Воскреснет в зелени поселка.

 

Но ипостасная страна,

Иконы площе или проще,

Как Атлантиды белизна,

Уйдет в березовые рощи.

 

46.

Поля, знакомые давно,

Любого цвета или вида,

Теперь единственное дно,

Где притаилась Атлантида.

 

Она от собственного зла

Освободилась, по легенде,

И прямо в океан ушла,

Чтобы всплывать на континенте.

 

И передумано стократ,

И много сделано открытий.

Но не договорил Сократ,

И даже не дописан «Критий».

 

Наверно, Атлантиды нет,

Предполагалось и грустилось.

Напрасно ищут континент,

Куда она переместилась.

 

А тут знакомые места

Преодоления простого.

И по решению Христа

Отсюда всплытие готово.

 

В любой избе любой предмет –

Ее история живая.

И в каждой – множество примет

Всего, что выплывет, всплывая.

 

А то, что выдумал Платон,

И то, о чем сегодня молим,

Все это выплывет потом

Над  голубым  российским полем.

 

И я невидимо стою,

Скрывая тайную обиду

За то, что Родину мою

Мы превратили в Атлантиду.

 

И на потребу всем ветрам,

С моими горькими слезами,

Сначала выстроили храм,

Потом его сломали сами.

 

И вот осматриваем дно

И провоцируем событья.

И нам дано и не дано

Признать невидимое всплытье.

 

47.

Благоухание простое,

Но я на описанье скуп

И вот пьянею от настоя

Цветов и яблоневых куп.

 

И обнаруживаю сходство

Часов испытанных и лет.

Наверно, здесь какой-то подступ

К тому, чего на свете нет.

 

И точно так, без перебоя,

Над неизбежной пустотой

Соединит меня с тобою

Вот этот лиственный настой.

 

И я каким-то чудом знаю,

Что, небытийно опростясь,

Его глотнет моя иная,

Моя земная ипостась.

 

48.

Осуществила не вполне

История мое желанье.

В темно-зеленой глубине

Идет земли пересозданье.

 

Пересоздание всего,

Что есть и может появиться,

Как ты и дома твоего

Некрашеная половица.

 

А я один с моей женой,

И только сын ушел  куда-то,

И печь белеет за спиной

В прощальном золоте  заката.

 

Ветхозаветному резцу

Пересозданья надоели,

И все они по образцу

Того, что есть на самом деле.

 

А я предвидел и предрек

И осознал до половины

Еще не сотворенных строк

Темно-зеленые глубины.

 

И это все, что я хотел

Пересоздать и встретить снова

Как неразгаданный предел

Новорождения  земного.

 

Еще немного, и строкой

Осуществится все, что надо,

Соединяя под рукой

И мой закат, и зелень сада.

 

Но отворенное окно

Забыло кресло, печь, посуду.

Темно-зеленое одно

Охватывает отовсюду.

 

И вот как будто наиспод

Оно уже круглится криво.

Сейчас, сейчас произойдет

Подобие большого взрыва.

 

Но очевидно этот взрыв

Пока останется подобьем,

Очередную тайну скрыв,

Открытую лесам и топям.

 

49.

Сворачивая к Низовской,

Он путь прервал на половине,

Когда в лесу и над рекой

Поселка не было в помине.

 

Куда-то убегает вбок

Тропа от киевского тракта.

Удел тревожен и убог –

Любви и гения утрата.

 

Пока я новое создам

И в ожидании чего-то,

Мое Михайловское там,

А здесь охота и болото.

 

Кому они принадлежат,

Небезразлично для поэта.

Немного надо бы деньжат,

И я купил бы место это.

 

Но место, где, уединясь,

Живут поэзия и проза,

Уже купил какой-то князь

У разоренного совхоза.

 

И почему-то лучше всех,

Подобно изгнанным и ссыльным,

Здесь проживает человек

С женою и убитым сыном.

 

Возобновляемые тут

И возрождаемые снова,

Они последними прочтут

Мое несозданное слово.

 

Его темно-зеленый мед

Преодолений предстоящих

Меня когда-нибудь возьмет

И растворит в еловых чащах.

 

И я такое предпочту

И Петербургам, и дуэлям,

И мы заветную мечту

Хотя бы четверо поделим.

 

И единенье наших душ,

И радость жизни беспричинной

Вдохнет сиреневая глушь,

И я вдохну перед кончиной.

 

50.

Необъяснимые сперва,

Употребляемые страстно

Триипостасные слова

Любому слову ипостасны.

 

Редифами опередив

Стопосозвучное по праву,

Уподобляй потоки рифм

Всему словарному составу.

 

Триипостасное люби,

И ты бессмертие оформил.

Такая формула любви,

Наверно, лучшая из формул.

 

А из нее передо мной

Живое ускоренье воли,

Бозон бескрайний и цветной –

Темно-сиреневое поле.

 

Триипостасьем пронзены

Они, жесточе нет которых,

Апологеты новизны

И ненавистники повторов.

 

Не разомкнут и не сомкнут

Бозонами возникновений

Возобновление минут

И остановленных мгновений.

 

И все равно еще багров,

Еще закатом не погашен

Темно-сиреневый покров

Распроданных лесов и пашен.

 

И, очевидно, припасен,

Покуда вы не возразили,

Непререкаемый бозон

Возобновления России.

 

Новорождению сродни

Триипостасный опыт нажит.

И наши прерванные дни

Темно-сиреневое свяжет.

 

И это мой последний зов,

Моя последняя потреба –

Триипостасье наших слов

Под синевой ночного неба.

 

 

 

 

 

 

+   +    +

Этот мир сохранен и познан

И по-новому незнаком.

Понимаю – прощаться поздно

С милым домом и чердаком.

 

Этот пристальный и ничейный

Звук машинки не отзвучал

Под запреты ограничений

И концов моих и начал.

 

Здесь я смешивал поневоле

Эти самые «за» и «пред»

И сейчас от нездешней боли

Пересиливаю запрет.

 

Испытав откровений вдвое

И усилие не одно,

Утро синее, дождевое

Мне заглядывает в окно.

 

Ну а что бы в душе сломалось,

Если б я в предрассветную рань

За машинкой помедлил малость

И не тронул запретную грань?

 

Нет, не пуля, не кровь из вены,

А предвидение наповал.

Я записывал неизменно

То, что Миша мне диктовал.

 

Кто разбудит и кто рассудит

Расхождение душ и кровей.

Вся громада возможных судеб

Скоро станет сутью твоей.

 

За бессонницею и бредом

Оживая и еле дыша

Перед этим прозрачным запретом

Надрывалась и гибла душа.

 

Запрещая преодоленье,

Даже Брахму не оживим.

Ну а я пересилил мгновенье

И один остался живым.

 

И ни судорог нет, ни страха,

И, ко мне возвращаясь домой,

Надо мной неизбежный Брахма

И невидимый Миша мой.

 

2013 – 2014 гг.

 

 

 

 

 

 

 

ЧАША

 

1.

Россия преображена

Как передышка  перед боем.

И эта боль и тишина

Уже знакомы нам обоим.

 

Предчувствия перед войной

Порою ничего не значат.

И этот бой очередной

По существу еще не начат.

 

Но к обязательной войне

Мы окончательно готовы.

Мобилизация – вдвойне.

Мобилизованные – кто вы?

 

Увечия бывалых ран

Уже промыты и зашиты.

Уже сигнал последний дан

Для нападенья и защиты.

 

И никаких запретов нет,

И градус ненависти вырос.

И даже в русский интернет

Заброшен хакерами вирус.                     

 

Печать особая легла

На все намеренья и злобы.

Уже разделись догола

Клеветники и русофобы.

 

Чего стоим? Чего мы ждем?

Снята последняя преграда.

И полководцем, и вождем

Все разработано, как надо.

 

Услышав эти голоса,

К тебе Россия обратилась.

И я отчаянно взялся

Остановить необратимость.

 

Напрасно место я искал

Явить евангелие это.

Молчит загаженный Байкал.

В России нет Геннисарета.

 

Молчит, пронизывая тьму,

Без откровенья и всполоха.

Зато к приходу моему

Вы подготовились неплохо.

 

2.

Хронометры провозгласят

Хвалу испытанному зелью.

И я покину этот сад,

И этот мир, и эту землю.

 

И этот электронный след

Всего, что предано бумаге

И что уснет за мною вслед

В моем всемирном саркофаге.

 

И запредельный миллион

Заветных замыслов и скрепок.

Нектар испытанный хмелен,

А небытийный очень крепок.

 

И, как на свете повелось,

Поочередно и на равных,

Удвоив мой апофеоз,

Родятся правнучка и правнук.

 

Непреднамеренный виток,

Не говоря о дне и часе,

Объединяет нас в итог

Одной всемирной ипостаси.

 

И ты, не молод и не стар,

Метанием стихов и прозы

Глотнешь итоговый нектар

И разрешишь мои вопросы.

 

И очевидно будешь рад

Мелодии необратимой

И как особый вариант

Переживешь финал  бытийный.

 

И за бревенчатой стеной,

К переселению готовясь,

Одною скрепкою стальной

Сожмешь дописанную повесть.

 

Напиток будущих времен,

Апофатический и тайный,

Уже сегодня охранен

Своей разгаданною тайной.

 

И, незнаком или знаком

И на земле, и в надземелье,

Сегодня я одним  глотком

Допью испытанное зелье.

 

3.

Переиначил и предназначал

И вот по мифологии тоскую.

И создает начало всех начал

Особую религию такую.

 

И только представляется на вид,

Что предписанья Господа жестоки.

Он самого себя возобновит,

Чтобы меня возобновить в итоге.

 

Моей задачею обременен,

Соединяя многое другое,

Он в суете пространств или времен

Меня всегда имеет под рукою.

 

А чтобы я не сбился как-нибудь

И много сделал и продумал много,

Он мне порою сокращает путь

От моего до своего итога.

 

Предначертаниями овладей,

Противоборствуй новою победой

И миллионами своих смертей

Свое возобновление изведай.

 

Я не прибавлю и не отниму

И у себя не требую совета.

Но человек приходит к одному

И умножает состоянье это.

 

Себя самосознаньем укрепя,

Возобладает каждая крупица.

И, по крупицам осознав себя,

В себе Господь сумеет укрепиться.

 

И, от самих себя раскрепостясь,

Мы победим страдание любое.

А он такую сложит ипостась,

В которую войдем и мы с тобою. 

 

И ты возобновление моли,

Оно тебя ответом удостоит.

И даже эти росказни мои,

Они, я думаю, чего-то стоят.

 

А если кто распят или убит

Или поймет исчезновенье наше,

Он пересилит или углубит

Мое моление об этой чаше.

 

4.

 

Из черных дыр исчезнет абсолют,

Откуда черпаем и почерпаем.

Глубины разольют или сольют,

А этот мой исток неисчерпаем.

 

Но, понимаете, в любой из книг,

Неодинаковых или забытых,

Уже накапливается и возник

Нагорных проповедей преизбыток.

 

Откуда эта груда разрослась,

Теряя душу и терзая фразу?

А я ведь проповедовал не раз,

И только не цитировал ни разу.

 

Мильоны окропят и окрестят,

А я один избит и ненавистен.

И дело не в обилии цитат,

А в изобилии готовых истин.

 

И вот пока я рассуждаю так,

Еще не выпит и еще не допит

В иносказаниях моих джатак

Нагорной проповеди горький опыт.

 

И даже без особенных примет,

Не добытый и недобитый овен,

Я продолжаю мой эксперимент

В огне конфессий и в чаду часовен.

 

И одарит меня людей ловец

Любовью, из Евангелия взятой,

И на призыв: «Паси моих овец», —

Ответит мне утроенной цитатой.

 

И все-таки ужаснее всего

Предсказанное отреченье это.

Не стоят милосердья моего

На три вопроса три твоих ответа.

 

И вот в моей истории завал

И отречений, и крестов,  и рубищ.

И я к тебе по имени взывал

И трижды понял, как меня ты любишь.

 

Мы до сих пор не знаем, что творим

И что поведаем, и что получим.

Но этим отречением твоим

Ты отвечаешь заповедям лучшим.

 

5.

Мое сознанье вынуто из тела,

Но до конца его я не отдам.

И даже там, где поле опустело,

Господь идет по Мишиным следам.

 

На горизонте за отцом и сыном

Перед рассветом солнечный пробел.

Христос не умер в этом поле синем,

А, видимо, родиться не успел.

 

На горизонте появились двое,

Но и Господь не стал еще отцом.

И только ветер шевельнул травою

Перед началом и перед концом.

 

В таком отцовстве позабыться мне бы.

Перекрои, накрой и одари

Гиматионом  голубого  неба

Кровавый подвиг утренней зари.

 

Единственная радость поневоле

И тяжелее, и светлей всего.

И я не Господа увидел в поле,

А ипостась желанья моего.

 

В моем отцовстве и в моем сиротстве

Преодоленье горше и больней.

И я смогу, завидев этот отсвет,

Упасть  на землю и прижаться к ней.

 

И никогда неведомый кому-то

Кровавый подвиг обретает плоть.

И настает особая минута,

Когда на землю падает Господь.

 

И потаенно и непотаенно

Раскинутые руки распростер,

Чтобы клоками красного хитона

От синевы избавить мой простор.

 

Отец лежит, лучами пригвожденный,

Измученный, истерзанный вдвойне,

Покуда сын мой, заново рожденный,

По тем клокам идет навстречу мне.

 

Уже сознанье вынуто из тела,

Но до конца его я не отдам.

Христос родился. Поле опустело.

Господь идет по Мишиным следам.

 

6.

Однажды я, физически мертвея,

Читал евангелие от Матфея,

Которое для наших россиян

Переписал апостол Иоанн.

 

Святая правка выверена снова.

Но у Матфея прежняя основа.

А ты, кто был у Бога на груди,

В Россию обязательно приди.

 

Евангелия маленькая малость

Предпринималась и воспринималась.

Поэтому снаружи и внутри

Свою любовь исполни и внедри.

 

Мы очень долго ждали и молчали,

Как будто слова не было вначале.

И даже нам в сознание впилось,

Что вовсе ничего не началось.

 

И вот с твоей проверенной основой

Предпринимай и начинай по новой.

Освобождай и заполняй скорей

Мою страну морей и пустырей.

 

И, никого не требуя к расплате,

В итоге всех проклятий и распятий,

Ты подготовишь лучший документ,

Чтобы спасти российский континент.

 

И мы поверим с первого же раза,

Что наша  tabula –  сплошная  rasa  

И что от Слова нам перетекло

Груди Христа заветное тепло.

 

Но эпилог в права свои вступает,

И все равно Матфей не уступает

И, от Христа склонясь и уклонясь,

Христовым словом проклинает нас.

 

Откуда Апокалипсис извлекся?

Нагорной проповеди парадоксы

Перебирает, черная пока,

Парадоксальная моя тоска.

 

И этой проповеди половину

Я из того евангелия выну,

А остальное, с кровью новых ран,

Из рук моих получит Иоанн.

 

7.

Какой небывалою новью

Усиливаем контраст,

Любовь распиная сыновью

Крестами времен и пространств?

 

Какой квадратурою круга

Бытийная воля верна?

Перечеркнули друг друга

Пространства и времена.

 

Зато небытийною волей,

Повернутой наоборот,

От наших распятий и болей

Создатель рванулся вперед.

 

И, долгого пересозданья

Одолевая контраст,

Он собственное сознанье

Из наших сознаний создаст.

 

Не спите, не спите ночами,

Рожденные во плоти.

Поймите, мы только в начале

Единственного пути.

 

Единственный логос и метод

Спокойно  провозгласи,

Пока апокалипсис этот

Готовится на Руси.

 

Лиловой и синею вестью

Ответила ранняя рань.       

Земля, изначально и вместе,

Моею голгофою стань.

 

Распятиями грозили,

Но все улетает в зенит.

Пространство и время России

Голгофа соединит.

 

Слиянием всех категорий

Любовь бытию вменена.

И снова отцовское  горе,

Пространства и времена.

 

Итог этой боли горчайшей,

Вневременной и временной,

Лиловою синею чашей

Сегодня встает надо мной.

 

                                      ________________                                                                        

                                                                               2017  г.

Р О Ж Д Е С Т В О

1.   

Как небывалая листва,

Я буду чист и неповинен.

Прибавим год. Прибавим два.                                                                         

Конец и гибель отодвинем.

 

Перебираю сорок строк,

Переоцениваю строго.

Преодолен последний срок

До отодвинутого срока.

 

И обновлению  поклон.

Переживи и обнародуй.

По-моему, преодолен

Запрет, положенный природой.

 

Переживи и доверши,

Покуда вижу я и слышу.

Не все запреты хороши

Из тех, что выверены свыше.

 

Устои зла или добра

Навстречу аргументам веским

Усовершенствовать пора,

Но посоветоваться не с кем.

 

Провозгласи и отмоли

Соединенные вплотную

Советы грешные мои,

Гипотезу очередную.      

 

Небытия на свете нет,

Покуда слышу я и вижу.

Но сразу на исходе лет

Оно возьмет меня, как Мишу.

 

Неодолимое, оно

Неукоснительно и сильно 

Свое возьмет и заодно

Соединит отца и сына.

 

Возобновляя кровь и плоть,

Изобличение изведав,

Неосязаемый Господь

Не слушает моих советов.

 

Как небывалая листва,

Я буду чист и неповинен.

Прибавим год, прибавим два

И встречу с Мишей отодвинем.                                           

 

2.                                       

Узнаешь любовь одну и ту же?

Синева прозрачна и чиста.

И глядит мое сознанье тут же

Из глубин зеленого листа.

 

Новое сознанье поневоле

Ради воскресенья твоего,

Избегая пережитой боли,

Повторяет и творит его.

 

И, повторно боли избегая,

Предназначена  любой судьбе,

Из листвы зеленой жизнь другая

Оживает и живет в тебе.

 

Что-то вяжет сердца перебои,

Что-то остывает изнутри.

На одно мгновение с тобою

Расставание предусмотри.

 

Соболезнуя любым созданьям

По весне, под  небом голубым,

Незаметно мы своим сознаньем

Лиственное знанье углубим.  

 

Протекая по зеленым венам,

Я в него сегодня загляну.

И оно ответит откровенно,

Приоткрыв иную глубину.                     

 

Этот лист кленовый пятипалый

На ладони вынесет одно,

То, что отпылало и отпало                 

Или от меня утаено.

 

И, такое совершая чудо

Или повторение –  бог весть! –

Откровенно именно отсюда

Прозвучит моя благая весть.

 

Потому что  под крупою зимней,        

Мы не покидаем этот свет,

Поспевая радостью взаимной

За тобой и за собою  вслед.

 

Переход небытию неведом,

И опять судьба моя взята

Под сиреневым и белым пледом

Из глубин зеленого листа

 

3.

Утром совесть моя иная.

Кем обижен и с кем порвал.

Вот стою и припоминаю

Каждый промах и каждый провал.

 

Память верная! Без повторов.

Это утро не позабудь.

Все разрывы, стыдно которых,

Мне, как стекла, пронзают грудь.

 

Результатов не так уж мало.

Оживаю по мере сил.

Но единственного провала

Я в мой список не заносил.

 

И слова и ответы в сборе

Откровеньем концов и начал.

Почему я тогда не спорил

И ни словом не отвечал?

 

Почему я, по крайней мере,

До пророчества не возрос?

Это не был вопрос о вере.

О неверии был вопрос.

 

Это было когда-то и где-то.

Не с тобой, не со мною пока.

Человек ожидал ответа,

Чтобы выйти из тупика.

 

Недоверия нарастанье

И неверия торжество.

Это было на расстоянье

От меня до меня самого.

 

Не петля, миллионы петель

Угрожают любой судьбе.

Поступил, как будто ответил,

Ничего не ответив себе.

 

Как Цветаева, черным оком

Из чужих возникаю строк.

Поступил я, как будто с Богом

Помирился на малый срок.

 

И, нисколько не прекословясь

Откровенною прямизной,               

Поутру начинает совесть

Разговор между Богом и мной. 

 

4.         

И все-таки с Богом серьезный разлад

Не станет крушеньем и горем.

Хоть я за него ежедневно распят,

Мы снова миримся и спорим.               

 

Об этих  разборках не людям судить,

Мы сами поймем и рассудим.

По ним, полагаю, легко проследить

Мое отношение к людям.               

 

Когда под рукой размыкается круг,

Его я сомкну для примера.

И если я с Богом поссорился вдруг,

То, значит, крепка моя вера.   

 

В сугробе  ночном утонула изба,

Смеется метельная скверна.

Утрата  ужасна,  молитва слаба,

И гибель  моя достоверна.

 

Последнюю память себе подари

В полночной метельной утробе.

И даже  избу не открыть изнутри,

Крыльцо утонуло в сугробе.

 

Сижу без полена и без топора,

На спички напрасна оглядка.                

И все, что отдать наступила пора,

Сегодня  отдам  без остатка.                      

 

Но кто-то вошел, непонятный сперва,

И я вспоминаю о Боге.

Сугроб он разгреб и принес мне дрова

И стал босиком на пороге.

 

Морозец метельный за окнами стих,

Видение в сказку одето.

Картины фон Уде и тютчевский стих

Не знали такого сюжета.

 

Плита раскаленная. Сковорода

Вздыхает прожаренной снедью.  

Оборван хитон, и рука поднята

Вослед моему долголетью.        

 

И я поневоле навстречу встаю,

И мы согреваемся оба.

И полночь избу накрывает мою

Волной вихревого сугроба.  

 

5.

Хороший разговор. Наперекор метели.

Наперекор себе. Невыдержан и скор.

Нежданные слова, как беды, налетели,

Припоминая наш последний разговор. 

 

И я тебя ловлю на позабытой фразе,

Чтоб ты не разлюбил мелодию одну.     

Зачем ты, выдумав простор моих евразий,

Похоронил в снегу великую страну?              

 

Зачем ты уголок избы моей укромной

До крыши и конька  укрыл в метели злой,

Чтобы святую глубь Евразии огромной

Покрыл твоих снегов пятиметровый слой?

 

И вот когда сейчас изведанный воочью

Метельный твой покров отвергнут и отверст,

Зачем ты, боже мой, рождественскою ночью

На замыслах моих решил поставить крест?         

 

И что? За окнами тебе не надоела

Вальпургиева ночь политиков и сект?

Уже пора тебе, обдумывая смело,

По слову моему исправить свой проект.        

 

Желаешь от меня иных терминологий.

А я тебе иной представить не могу,

Без телевизора  в бревенчатой берлоге,

Придавленной к земле, утопленной в снегу.

 

Какая разница между тобой и мною?

Мелодию мою  попробуй обессловь.

От вихря утаясь под крышей избяною.

Сегодня я хочу, чтобы ты родился вновь.

 

Ты будешь возражать, но мы поверим вместе,

Что нас не унесет заснеженный виток.

Здесь перекладина – метелей перекрестье,

А вертикаль ведет на юг и на восток.

 

Порывы снежные жестоки и упруги,

Но я живу пока, и ты пока живой.  

Распятая страна – раскинутые руки,

Последняя изба – твой лоб, затылок твой.

 

В ответ рыдания насмешливы и хлестки.

Живи и рождества иного не имей.

И полуночный шквал уносит отголоски           

Евразии моей, фантазии моей.       

 

6

Не осуждай открытую правдивость

И эти ожидания точь-в-точь.

Я думаю, тобой распорядилась

Январская вальпургиева ночь.

 

Метелей ожидаемая свора

Устраивает шквал очередной.

Но ты ведь не ушел от разговора

И поневоле бодрствуешь со мной.

 

Бездомный, исхудалый, необутый 

И неотогреваемый вполне,

Ты спорить изготовился как будто

И все-таки не возражаешь мне.

 

Ты понимаешь, Господи, зачем я

Сегодня узнаю твои пути:

Былую силу нового ученья

Пересоздай и перевоплоти.

 

А без нее не выверить, не выбрать

Все то, чему альтернативы нет.

Она развеивает эту выверть,

Освобождая целый континент.

 

Провозгласи единственное слово,

Парадоксален и неповторим,

И ты новорожденного, грудного

Преобразишь учением твоим.

 

Преображая и не изменяя,

Упущенное можешь наверстать.

Любовь земная или неземная

В конце концов появится опять.

 

И ты ославишь или обесславишь

Небытия заведомый фетиш,

Когда нажатием одной из клавиш

Машинку пишущую освятишь.

 

Мы ничего с тобой не совершили

Для одоления метельных свор.

Но вижу я глаза твои большие

И хорошо расчесанный пробор.

 

И от улыбки детской и усталой

В душе тепло и в комнате светло.

И по такому случаю, пожалуй,

Преодоление произошло.                                                

 

7.

Под заносами крыши кровель,

Поменяю минус на плюс.

И в груди обновленной крови

Обескровленный грянет пульс.

 

Знаю, сумерки загустели,

Но избушка моя жива,

Укрывая в клубке метели

Огонек моего Рождества.

 

От подмены первостепенно

Обновление обеспечь.

Согревай промерзлые стены,

Докрасна раскаляя печь.

 

За машинкою многоточье

Замыкает  полночный плен,

Чтобы я потрудился ночью,

Без неточностей и подмен.

 

Человек до предела сужен,

Рождеству нелегко уцелеть.

Остывает мой бедный ужин,

Поутру замерзает клеть.

 

Я сегодня один в поселке

И устал от полночной жары.

Вспоминают о ней на елке

Позолоченные шары.

 

По окошкам узоры новы,

И уже не оттаешь его,

Подмененное до основы,

Позабытое Рождество.

 

И напрасно заря живая

Мне оттуда бросит тепло,

Красным золотом заливая

Лобовое мое стекло.

 

Окружен избяной пустыней,

Замороженный человек

С половиц соскребает иней

И сквозь щели вметенный снег.

 

Но машинки святая сила

Сохранила подобье следа.

Рождество здесь когда-то было

И останется навсегда.

 

                                _________________                   2017  г.

 

 

 

ИЛЬЯ

         П О В Е С Т Ь

 

1.       

    

Нет, не так. Уходит первый абзац. Николай-победитель  постарался. Кто? Который из моих Николаев? Я сам? Абзац готов и сразу пропадает из памяти. Главное и любимое правило. Так начинать. Или не так? Нет. Не помню. И даже не осознаю. Потому что один на один. С ним. В белой комнате. И кто он? Кто не осознал?  Ну, конечно, кто-то из них. И это мое  нормальное состояние. Да. Начинать с пустоты. И тогда она  уведет от себя. А иначе все разрешится ею. От готового – к ней. Чаще всего. А я наоборот. От нее. К тому, чего еще не было. Труд. Ладно. И опять оно создается. Как  темно-зеленое  утро за моим открытым окном.

И легко, легко понимаю, почему в моей маленькой комнате нет ничего. Ни стеллажа. Ни одной книги. Белый стол. На нем ноутбук. Торшер без абажура. Одна, ничем не прикрытая лампа. Сиреневые, почти белые стены. Зеленая дверь на веранду. Рядом туда же выходит второе окно. А напротив у стены диван, чтобы можно было прилечь. Нет ничего. Понимаю. Проверено. Здесь легко  начинать. Но кончается тем, что я  выхожу отсюда. И все пропадает. А еще хуже, если сюда, в мою комнату, проникает готовая память. Очень подробно. И воздух густеет и теряет прозрачность моей пустоты. И тогда я вскакиваю. Хожу. От стены к стене. И почти падаю на диван.

Мой Николай. До сих пор он жил, как бессмертный. И вот никаких признаков. А она прямо тут. Проникла. Здесь. И если присмотреться в этой маленькой комнатке. Что присматриваться. Нет ничего. Только белый стол и верный компьютер. Не зависает. И не меняет цвет набранного абзаца. Его экран – окно в пустоту. А два другие окна. Из нее на веранду и в темно-зеленый сад. А там яблоня. И другая за ней. Или что-то еще. Забыл и не знаю. Видишь, мой Николай. И это самообман. Продолжай. А оно, темно-зеленое.  Как будто шевелится. Уловил? Она оттуда заглянула сюда. И пока остается  и не уходит. Здесь – ничего. А там – следы ее пребывания.

И теперь надо, чтобы она оставалась рядом со мной и не прикоснулась ко мне. Как это сделать в абзаце. Невидимая, она стала такой близкой и почти осязаемой. И все-таки не воображай то, чего нет. Прежде всего, не думай, что ты ее видишь. Работай. Созерцай собственный текст.  Помни, что ты Николай, победитель. И даже теперь. Когда, при желании и воображении, в пустоте комнаты можно ее разглядеть. Не отводи взгляда, пока не увидишь. Не отвожу. Берегись. Опасно. Будет поздно. Вижу и пишу как будто с натуры. Конечно, готовый абзац исчезает. Вот он, был, и теперь его уже не вернешь. А он сейчас вполне точно передавал мой рисунок.

Что передать? Кому? Спасительные вопросы. Эх, ты, победитель. И вот опять нет ничего. Начинай сначала. Но только теперь это не игра, как прежде. Николай встал из-за стола и прошелся по комнате. Он ощупывал воздух. Прикасался к стенам. И, наконец. Убедился, что и в самом деле нет ничего. Конечно, где-то воздух как будто сгустился. И кое-где между стеной и ладонью что-то мешало. Но победитель нажимал посильнее и все равно прикасался к стене. А она, гостья,  сразу распределялась по воздуху равномерно. Ах, Николай. Это уже серьезно. Такое прежде еще не встречалось. Ну, скорее садись и продолжай ловить и записывать абзацы. А то иначе. Вот уже пол поплыл под тобой.

Смерть заглянула откуда-то издалека. Это сразу понятно. По тому, как она не дает прикоснуться к себе. Но дело в том, что она и его не пускает. Он заметил: у двери воздух особенно густ и   неуступчив. И Николай так и не коснулся этой двери ладонью. А то она бы сразу открылась. Или нет. Он обычно ее держал по утрам на задвижке. И сейчас она твердо закрыта. Он попытался и не смог заставить себя к ней подойти. Вот он стоит и держит перед собой обе ладони. А темно-зеленое за окном стало еще темней. Потому что, наверно, тучи  остановились и ждут, когда же, наконец, будет позволено осыпать крыши и яблони мелким дождем. Победитель позволил.

Окно открыто. Надо закрыть. Ну и что ж? Она ведь пройдет и сквозь стекло, и сквозь бревенчатый сруб. А так она знает, что мы вдвоем пережидаем хмурую непогоду. И что я ее не боюсь. Николай думает. И понемногу самообман в комнате начинает редеть. И как будто в ней посветлело. Это не естественный свет. Что-то иное. Откуда? Николай еще раз оглядел все четыре стены белой комнаты и свой белый стол. И черный компьютер показался ненужным. А крашеный темный пол под ногами заколебался. И победителю пришлось опереться о крашеный косяк зеленой задраенной двери. И он уже не почувствовал, что его не пускает выйти на волю упругая знакомая пустота.

Николай Николаевич всю жизнь оставался ребенком. И очень ценил в себе это качество. А теперь, когда она заглянула, он придумал новый миф для себя. Запереть смерть вместе с собой в белой комнате и не пускать ее в мир, где он сможет снова и неожиданно встретить ее. Пусть уж лучше здесь. Рядом с ним. И не прикасаясь друг к другу. Детская или новая, прощальная сказка. Все равно. И об этом надо хорошо написать. Зачем и кому? Самому себе. Но если ее не пускать в мир, то, значит, и всем остальным. Опять не выходит. Никак не замкнуться. А ведь именно это и получилось, когда она заглянула к тебе. Отец многодетного семейства. Известный всем. К сожалению. Один. И не можешь уйти.

Николай по опыту знал: чем лучше дела в жизни детей и внуков, тем подозрительнее твое личное счастье. Его вроде бы нет в этих четырех стенах. И в самом деле. Ни одного несчастья за целую жизнь. А сколько приходилось писать о страданиях и трагедиях персонажей. Вот в итоге твой личный страшный суд. И он теперь для тебя самого. Нет, счастливые семьи вовсе не так уж похожи. И наоборот: несчастье одно. Белая комната. Компьютер. Зеленая тьма за окном. И вот-вот набранный текст в компьютере поменяет свой цвет. Шесть дочерей и два сына. Восемь внуков. Два правнука. И все это нужно вместить в один маленький сжатый рассказ. Все счастливы, и каждый по-своему. И ты один произвел это все.

Николай. Победитель. Отец. Патриарх. И ты ни разу не поговорил с женой о том, что в итоге случилось. Ну, еще бы. Ты ее не пускаешь к себе. И, что хуже, забываешь о ней. А она понимает, и больнее тебя, весь ужас общего положения. В роде твоем. Все устроились применительно к новым условиям. А бытие вот-вот обновится. Неузнаваемо. Брахма рассылает вестников смерти. Потому что скоро начнется его по-настоящему новый день. Перерыв пройдет незаметно. И это как раз время всеобщего счастья в роде твоем. Видишь – для нас и для Брахмы – разное время. И уж если всерьез для Божества перерыв, мы забыты  и живем как бессмертные. А жена моя знает этот закон хорошо и страдает, как я. Тут. Рядом со мной.

Вот, я слышу, она прошла мимо веранды. У нее одно. Только бы не потревожить меня. И она уже давно угадывает все мои мысли по утрам и  не тревожит. У нее это легко, потому что мы знаем друг друга. А, по правде,  с ней происходит все то же, что и со мной. Как-то иначе. Но, видимо, то же самое. Сказки, мифы мои победили ее. Но бесспорно она острее меня чувствует ужас времени. И она даже кое-что скрывает и утаивает в себе. Что? Я не знаю. И хорошо, что не знаю. А то я, патриарх, повзрослел бы совсем и перестал быть ребенком. И день Брахмы для нее вовсе другой. Она верит, что божество безжалостно к тем, кто счастлив. И в самом деле: время – страдание. И я страдаю. Но совсем по-другому. А она – как Брахма.

 

2.

 

Вот она снова прошла. И меня от нее отделяет моя дверь и веранда. И то, что между мною и дверью. И вдруг я оглядываюсь. Подожди. Это я подумал или мой Николай. Да, у меня их много. И все они разные. В одной и той же моей белой комнате. И за одним и тем же белым столом. Одновременно и удивительно точно. И каждый оставляет абзац. И я только успеваю прочитывать и забывать. Чтобы свой, и единственный, записать и не забыть. Итак  я, Николай, оглянулся. И увидел:  в окно смотрит жена. Прямо из темной густой зелени. Сразу не различишь. И, быть может, она уже давно оттуда смотрела. И видела все, что я делал. И как я ходил и прикасался ладонью к стене. К одной и другой. Неужели она догадалась. И поняла.

Как я хотел бы скрыть, утаить, что белая ко мне заглянула. И вот жена пробралась вдоль стены и заглядывает сама. Вижу ее глаза и ее молодое лицо. Хотя она почти силуэтом на темной зелени сада. Ну, конечно, она уходила и возвращалась опять к моему окну. И старалась быть незаметной. И все она по-своему поняла. Нет,  еще не догадалась пока. И только порадовалась. Что я остался ребенком. И трогаю стены. Как будто их вижу впервые. И пытаюсь открыть дверь. И забыл, что она на защелке. А то, что воздух сгущен, объясняется просто: время Брахмы сгустилось. Просто. А я никак не могу догадаться. И это хороший знак. Вот она сообщит мне о том. И тогда я разделю с нею новую боль и страдания. Нового дня.

Жена глядит сквозь стекло и знает, что я не могу впустить ее в мою белую комнату. Нужно выйти навстречу, а я еще только начал работать. Потревожила. Ну, ничего. Я, самый небывалый из всех моих Николаев, хочу, незаметно от них, выйти сквозь эту зеленую дверь. Как было бы хорошо, если б я мог пройти сквозь нее.  Но как раз эта мелочь одна удерживает меня. Потому что я должен отличаться от той, что ко мне заглянула. Кого я хочу закрыть в этой комнате. Чтобы гостья дожидалась меня именно здесь. Вот они – сказки, мифы ребенка. Но сейчас именно они  скрепляют абзац. И что-то еще поважнее. И нельзя упустить ее и выпустить в мир. Да, это верное чувство. И не выдумка. Николай прошелся и замирает опять.

Скован, а  его рука тянется к двери. Вновь препятствие, и на этот раз вроде бы неодолимое. Потому что пропадает желание преодолеть. А жена смотрит в окно и все это видит. И почему-то стыд сильней осторожности. Николай подвинул защелку. И вот медленно дверь сама отворилась. И я уже на веранде. И чувствую моей спиной: как ни странно, все удалось. Я очень быстро прикрыл дверь за собой. Но это смешно. Разумеется, она сама захотела и осталась там ожидать меня. И чувствую: опасаться нечего. Она дожидается. И я, вероятно. Уже не сумею отойти далеко. На расстояние. И вот опять оно. То же самое. Николай. Объясни. Победа или конец. Кому объяснять? Только ей. Потому что она осталась и ждет. И дождется меня.

Слушаю новости. От жены. А в это время  – совсем другой разговор. Помимо слов. И незачем передавать. Легко и дословно.  Тот большой диалог. Но я все-таки попытаюсь его передать. Уже такое бывало. И я уяснил. Все, что сказано, будет забыто, когда я вновь переступлю тот порог. И я ни за что не вспомню. А сейчас. Обнимаю жену и слушаю. То и другое. И о новой удаче старшего сына. И о том, как удалось Брахме перескочить необъятную паузу между калиюгой и новым счастливым днем. А он того не заметил – и это естественно. Брахма спал. Но ведь и мы не заметили. О, моя Савитри. С этой минуты я так и буду тебя называть. Если хочешь. Да, именно так. Ты согласна. Да, я согласна. Ты? Слышу или не слышу тебя? А ты ведь совсем иное сказала.

У младшего сына тоже все хорошо. Внучок приедет сегодня. И с мамой своей. А она очень хочет увидеть меня. Есть что сообщить. И она привезет авторские экземпляры моей новой книги. Но это потом. Ну, ладно. Потом. Я вижу, ты очень рад. Внук – воплощение, реинкранация. Что, неужели ты это произнесла? А что именно? Внук… Ну, ты сам увидишь. И это прежде всего. А пока объясни, что ты делал в комнате. Кажется, я понимаю. Мне что-то подсказывало  –  надо  обойти веранду и к тебе заглянуть. И я ничего не видела. А ты как будто ощупывал стены и не хотел прикоснуться к двери. И стоял в двух шагах от нее. И мне кажется, у тебя в душе какой-то спор двух голосов. И я различаю, каких. Ты боишься. И я боюсь. Но ты запер в комнате этот голос.

Нет. Не надо. Не трогай словом. Ты и так все поняла. Но ты не  увидела. И ты не можешь видеть, как я. И я тебе не открою. Приедет внук. И все прояснится. А вообще это открытие. Пауза Брахмы  и вся наша с тобой счастливая жизнь. И не только наша. Вообще вся жизнь. И для нас она – протяженность во времени. А для него – пауза. Потеря сознания. И как во сне. Понимаешь? Когда ничего не снится. Да, пожалуй, сегодня я так и спала. А ты тревожился и вскрикивал ночью. И я поняла, что пора о тебе позаботиться. И уже ни на минуту не оставлять одного. А ты опять начнешь ощупывать стены и бояться двери. И я не хочу и не буду. И все равно сквозь стекло окна много увижу. Ну вот, зачем тронула словом. Я позабуду. А ты. Савитри. Не заглядывай больше.

Внучок. Реинкарнация. Боже мой. Только этого не хватало. Но я еще не пережил мое новое и совсем юное счастье. И я внимательно вгляжусь. Ему только двенадцать лет. А он уже побеждает паузу Брахмы. И, может быть, в этом и есть главная тайна. Которую нужно открыть и выпустить в мир. Да, пожалуй, права Савитри. Пауза кончилась. А для нас продолжается. И это и есть предвестье победы. Савитри неотрывно смотрит мне прямо в глаза. Привычка. И я привык. Выдерживать этот взгляд. И в такие мгновения. Она спрашивает, а я скрываю ответ. И она отвечает сама. И я не знаю, как. И не нужно. Победа в иные дни требует новой жертвы. Что будет с ними – знаю. А что будет со мной и с моей Савитри. Новости, новости. Мои дети и внуки.

Им до меня дела нет. И это прекрасно. Реинкарнация. По-разному истолковывай. Забвение себя самого. И сколько мы тратим сил, чтобы вспомнить. Конечно, мудрость в том, что лишь тогда все будет заново. Но если ты и так остаешься ребенком. И каждый новый день видишь иными глазами. И можешь так бесконечно. Зачем она? И я уже думала много раз: если ты понял тайну бессмертия, Брахма должен тебе его подарить. Это самое важное открытие. Оно бы спасло  и тебя, и других. Много раз обдумывал и ничего не решил. Потому что не дает божество никакого ответа. Савитри, я пока еще ничего не выдал словами. Но что заметила ты в нашем Илье? Почему реинкарнация? Можешь мне объяснить. Покачиваешь головой. Приедет – увидишь.

А вообще. Надо ли ему приезжать? Это я беззвучно спросил себя самого. Но Савитри услыхала. И опять улыбка мудрости, до которой мне далеко. Да. Улыбайся. И если бы ты знала. Как опасно. Рядом со мной. Мне и тебе. И я очень рискую. Тобой. Но так уж случилось. Мы не можем вдали друг от друга. Нет. И я тебя не пущу. А он. Подожди. Подожди. Неужели ты все поняла. И потому сообщаешь мне о том, что он приедет сегодня. И неужели ты, как всегда, опережаешь меня. Дверь на веранду открыта. Уйдем поскорей. Подальше от этого малого домика. С белой комнатой и белым столом. Но ты не хочешь уйти. И вновь та же улыбка. И та же мудрость, которая опережает меня. И поневоле опускаешь глаза. И ты ребенок. И самозащита. Сам для себя.

А мы на веранде. Но здесь никогда  не было ничего. Было в комнате, там, где я оставил компьютер. Да, но именно здесь готовится все, что там происходит. Здесь мы раздумываем: войти, не войти. Здесь мы припираем за собой зеленую дверь. Отсюда уходим… И  вот, уходя, пропускаю вперед мою Савитри. Но притворяться я не умею. И уже она заподозрила что-то. Оглядывается, а сама продолжает со мной говорить. А я слышу только одно. Реинкарнация. Но Илья изменился. Он сейчас не похож сам на себя. Внешне – моя фотография в детстве. Я ее уже позабыл, но вспоминаю. Похож, как две капли. И не дожидаясь. Очень серьезный. Рвется ко мне. Хочет увидеть. И мама его. Лишь потому сегодня приедет. Поговорить. И предупредить.

И помешать. Но она молодец. И точно знает, что надо делать. И я сам помешаю, насколько смогу. Но для этого надо открыть мою тайну. А я не хочу оказаться смешным. Перед тобой, Савитри. Не хочу. Только перед тобой. И сообщить Наташе, маме Ильи, минуя тебя, не могу. И у меня есть подозрение, что Илья тоже ничего не боится. Мой внучок так же, как ты, опережает меня. Он смело войдет. И что будет потом, не знает никто. Со мной говорить бесполезно. Кто может во мне что-нибудь изменить. Но ведь мы с Наташей думаем одинаково. Она интуитивно. А я – боже мой. Такой разговор опасен. Люди боятся друг друга. Но тут – по особой причине. Все напрасно. И где же мой младший. Он ведь отец. И почему он далеко.

Николай, Николай. Неужели тебе непонятно, что один только ты можешь разрубить этот узел? И вот она заглянула. И теперь вполне возможно, что и у тебя не получится. И как бы не завершилась горем – вся эта наша счастливая жизнь. И будет, как в моих повестях и романах. А то всю жизнь писал, и всегда расходилось. Кто знает, может быть, наконец, оно подготовлено, чтобы сошлось то, что пишется, и то, чему предназначено быть. Савитри ведет меня к нашему большому двухэтажному дому. Там достаточно комнат и для меня с женою, и для внуков, сыновей, дочерей. Каждому отдельная комната. И, как правило, редко бывает, когда мы собираемся вместе. И я знаю, что в этих комнатах. Счастье и ожидание счастья.

Вдруг мне по пути показалось, что Илья уже здесь. Окно в его комнату открыто, и там вроде бы что-то уже происходит. Савитри опускает глаза и оправляет правой рукой свои короткие светлые волосы. Чуть-чуть задерживается на пороге, и вот мы входим в большой коридор. Темно. Приятный запах дров и прибранного жилья. Обычно я закрываю глаза, чтобы нащупать нужную дверь. И теперь мы вдвоем. Ну что? Они приехали? Нет. Я бы сказала. А почему ты подумал. Я признаюсь тебе, мне иногда самой становится страшно. И я не знаю, отчего. Но сейчас важно только одно. Пусть произойдет поскорее. И я  давно готовила тебя к этому дню. Все окончательно, и все может быть очень жутко. Но ты знай одно: Илья ничего не боится.

 

3.

 

Ну, а скажи, когда, каком году,  мы строили   дом? И почему два этажа и так много отдельных комнат? И сейчас больше не надо. Почему совпало. И неужели одна  интуиция. Все как в тумане. Я ничего не помню. И не хочу вспоминать. А подумал так, потому что сегодня будет о том разговор. И о том, почему даже для маленького Ильи предусмотрена отдельная комната. Впрочем такое вспомнить легко. Он с самого начала был какой-то особенный. А ведь мы строили дом задолго до того, как он родился. Да. Задолго. И, по-моему, это была фантазия моей Савитри. А я подчинялся. И не возражал. Как всегда. Я вообще не возражаю. Никому. Никогда. И только с Ильей, думаю, будет у меня все совсем по-другому.

Вот я сейчас в его келье и сравниваю эту комнату с той, что  в маленьком домике. С той, где осталась она. И ожидает меня. Удивительное совпадение. У Ильи тоже  нет ничего. И тоже белый стол. Пока без компьютера.  Но комната светлая. На втором этаже. Над купами сада. Большое окно. И ощущенье простора. Шкаф для одежды. И все. Нет. Гитара в углу. Но он даже не прикасается к ней. Это подарок мамы. А я, как всегда согласился. Потому что я не боюсь. Он все равно будет несовременным. И эта отдельная комната ему не нужна. Он больше со мной. Но вот сегодня. Пожалуй, придется. Мне с ним здесь посидеть. А, может быть, и сюда перенести мой компьютер. Илья к нему равнодушен.

Господи, что же это. Я как будто впервые оглядываю белые стены. Может быть, он решил оставить все, как у меня. Там. Об этом я уже думал не раз.  Но как-то вскользь. Несерьезно. И только сегодня. Стало ясно. Что это значит. Еще и еще раз. Оглядываю каждую стену и угол. Даже техники нет. Вот за кроватью. Что-то лиловое. Картонная тара. И она распакована. И в ней забыты с прошлого года. Его ненужные вещи. Какие? Но я без него не могу. Да. Без него. Без тебя. Да. Не вспоминаю. Ты ведь все показывал мне. А я позабыл. И без тебя вспомнить уже не могу. И другое не вспоминается. И не нужно. Вот каким, оказывается, может быть внук. Нет, не правда. Не может. Но почему-то он есть. И уже давно. Два года подряд. Невероятно.

Подожди. А какой из твоих Николаев здесь последний раз побывал. И когда? Незачем вспоминать. Предстоит разговор. И совсем небывалый. И с кем?  Мы обычно  все понимаем без слов. Я сижу за компьютером. А Илья рядом со мной. И все понимает. И только иногда попросит, чтобы я вслух говорил. Отвечая себе.  Но это в маленьком домике. А теперь. Ладно. Ты все осмотрел. Поневоле. И без него. Потому что надо решить. Как мы будем сегодня. Выглядываю в окно. Под нами зеленые купы яблонь. И все темно-зеленое шевелится там. А здесь. Небо. Два лиловых облачка. От солнца еще не зажглись. И там соседский дуб. Выше нашего дома. И до него лучи. Не добрались. А где же синие облака?

Долго я еще буду стоять в комнате внука? Он как будто уже приехал. И может застать меня здесь. Но ведь это еще самое раннее утро. Я  потерял представление о времени. И где моя Савитри. Быть может, она вовсе не приходила ко мне. И это я сам придумал и поднялся, чтобы здесь постоять одному. И нет никаких добрых вестей. И внук не приедет.  И почему-то меня кольнула прямо в сердце подобная выдумка. И вообще этот миф. И я опять перестаю быть ребенком. Нет. Все реально. Все, как сказала она. Все, в том числе и пауза Брахмы. И мой забытый абзац. И я теперь его вспоминаю. От слова до слова. Но опять забуду. По дороге туда. Еще полдня пройдет в ожидании. И я могу побыть в комнате внука.

И вдруг на белой правой стене, в полусвете. Ровном. Светло-зеленом. Небесном. Я начинаю видеть. Какие-то очертания. И это, конечно, оно. Или она. Вернее. Ну-ка всмотрись. И не двигайся. И не думай сейчас ни о чем. Дрогнешь. И все исчезнет. И все начинай сначала. А нужно внимательно, раз навсегда ее разглядеть. И только потом решить тот главный вопрос. Об этой комнате и маленьком домике. И о том, что мне нельзя было открывать дверь в комнату внука. И теперь. Как ее увести. А самому оставаться здесь. И не уходить. И дождаться Ильи. Который ничего не боится. И все понимает помимо слов и абзацев. Шаги. Она. Моя Савитри.   

Нет. Не входит. За дверью стоит у порога. Оставляет меня одного. А я не один. Вот неприметные очертания на белой стене. Конечно. Ее не запрешь. Ни там, ни здесь. И она не станет одна дожидаться тебя. Только с тобою вместе готова еще подождать. И ты ее везде будешь вести за собой. Открытие или еще одно подтверждение. Неужели пора уходить. Куда-нибудь. Подальше от всех остальных. Кто боится. И от него. От внука. Особенно от него. Это сообразит любой. И без твоих компьютеров и абзацев. Савитри не догадалась. И все равно стоит у порога. По ту сторону двери. Как будто уже давно поняла. И только тебе нужны очертания. А их и нет. Всмотрись еще. Стена как стена. Показалось.

Да. Показалось. На белизне правой стены первое оранжевое потепление. А вот и желтый рисунок. Дуб уже наполовину горит. Золотом утра. Он уже горел. А я не заметил. И вот очертания. Отблески на стене. Все объяснимо. И все уже объяснено. И только она. Где-то здесь. И я еще раз оглядываюсь. Нет. Это  краски восхода. Облака разошлись. И темно-зеленое прячется где-то внизу. Где-то. Где-то. И здесь. И там. Нет. Понимаю. От нее не уйдешь. И не надо никуда уходить. Она избрала меня. И ходит, как тень. И никому не опасна. И здесь. На расстоянии.  Близко. Видишь сгущение воздуха? И сквозь него необычно проходит оранжевый утренний свет. Вот-вот замечу ее чуть видимый контур.

Комната наполняется. Разноцветными бликами. И они плавно переходят один в другой и живут на левой и правой стене. Левая – отсвет, правая – отражение отсвета. Но все живет. И как будто уже никаких стен. И только окно в небо. И простор, в котором, кроме тебя, нет никого. Редкое состояние. Цветное отсутствие. И ожидание. И уверенность в том, что оно тебя не коснется. Как хорошо. Савитри. Ты можешь войти. Но она отдаляется. И затихают ее шаги. По лестнице вниз. И куда-то, где я бы сейчас быть не хотел. Ну что ж. Придется и в самом деле побыть одному. Подхожу к окну. Закрываю. Открываю его. Солнечное тепло и прохлада. И тишина ожидания. И в воздухе бесстрашие моего одиночества.

В детстве я очень боялся оставаться один. И не только по вечерам, но и днем. И даже утром по воскресениям. Когда родители уходили куда-то. А я, больной, подолгу один лежал на кровати. Там, в Ленинграде, когда была совсем другой моя детская жизнь. И вот уже в самом деле не было никого. Кроме ушедших родителей. И на улице звучало радио. И пели военные песни. И победы еще не было. Но война кончалась. И мне почему-то было совсем одиноко. Я боялся и только и ждал, когда вернутся родители. И даже не спрашивал себя, почему они куда-то ушли. Было страшно об этом спросить. Наверно, потому что я мог бы ответить себе самому. И ответ никак меня не касался. Ответ.

А у Ильи совсем другие чувства. Во-первых, он всегда здоров и никогда не болеет. Во всяком случае, я не помню, чтобы он когда-нибудь заболел. Это очень странно. И как-нибудь надо его об этом спросить. Потому что мама его скажет мне, что это неправда. А Савитри промолчит. Как она молчит и сейчас. И все потому что мне нужен ответ именно от него. От Ильи. А я никогда не спрашивал. Отчего он такой здоровый и крепкий. Он для своего возраста хорошо развит. И безразличен к тому. Реинкарнация. Что-то не очень похоже. Внешне, пожалуй, да. Но мы такие разные. И он не знает всего. И неужели о том будет у нас тоже сегодня большой разговор. Нет. Не будет. Я один и не боюсь.

Смерть прогулялась по комнате. И на этот раз. Я все увидел отчетливо. Увидел и мог бы ее разглядеть. Но как-то отвлекся и ничего не заметил. И только в самый последний миг я увидал кое-что. Она, как я в маленьком домике, ходит от стены до стены. И  будто проходит сквозь стену. И уже потом появляется вновь. Потому что стена все равно останавливает ее. И вот я увидел, как она пропала и вот опять должна появиться, чтобы пройти к противоположной стене. Она появится. И все-таки это будет уже невидимо для меня. А на обоях вроде бы увеличенные акварельные пятна. Прозрачные. Красивые. Живут. Шевелятся еле приметно. И так хорошо словами и красками все повторить.

Кто мы такие?  Мой внук и я? Откуда и почему, и надолго ли мы оба такие? Ну, конечно, Илья отличается от того, каким я воображаю его. И не воображаю, а каким он является мне. Когда приезжает и живет у меня в маленьком домике. У него своя и по-своему нормальная жизнь. Если надо, он все расскажет мне. От начала и до конца. Все, о чем я спрошу. Но я ведь не спрашиваю. Как будто уже спросил и все позабыл. Все. И о себе не знаю. И о нем. Кто мы такие. Так жить лучше всего. И сейчас очень жаль, что его нет рядом со мной. Это совсем особое чувство – дружба деда и внука. Полная поглощенность друг другом. Ни с кем из родных у меня еще не бывало такого. Одна Савитри. Но она всегда рядом.

Внук тоже всегда. И этим он не похож на других. Вот сейчас он сидел бы здесь и ничего не заметил. А я бы видел ее, как она мелькает от стены до стены, и знал бы, что она безопасна и ожидает меня одного. А я не один. И потому она мелькает все чаще и чаще. Туда и сюда. А Илья ничего не видит. И я думаю, так будет сегодня. И я заранее предчувствую и не боюсь за него. Если бы кто-то узнал, как это все происходит на самом деле. И если бы это знал кто-то из моих Николаев. Нет, слава богу, они остаются там, внизу. И я ни одного из них сюда не пустил. Они были бы в ужасе. И мешали бы мне. А по правде, когда они все соберутся вокруг, тогда, и даже при внуке моем, она дождется меня.

 

4.

 

Илья посвятил всю свою жизнь вниманию к себе и наблюдению за собой. И единственное отвлечение от наблюдений – это встречи со мной. Оказывается, приезжая ко мне, он отдыхает от себя самого. Вот почему он приезжает и уезжает. Реинкарнация. И ничего себе. Так посвятить этому целую жизнь. А чтобы ему не мешали, он делает все остальное, как обычный подросток. И кажется таким, как все остальные. И никто к нему ни в чем придраться не может. Учится, бегает лучше всех. И только на гитаре он редко играет. И вообще привез ее и оставил здесь, в этой комнате. Вот она в правом углу, за шкафом, у самой двери. Или нет.  Раньше была у окна. И это я ее сюда переставил.  Все равно. Будто забыл.

Наташа, мама Ильи, говорит, что он долго старательно пишет и все сжигает. И делает это очень спокойно. И я еще не прочитал ни одной строчки его. И молчу. И соглашаюсь. И не прошу пересказывать. И даже не говорю ему, что знаю о том, что он пишет. Но это известно обоим нам, и мы молчим. И не торопимся говорить. Мы вообще говорим очень мало. Он отдыхает. А я пишу и говорю сам с собой. И он любит это мое занятие и наблюдает, как за собой, когда мы не видим друг друга. Вот это внук. И никто бы не поверил, что возможно такое. А я понимаю. И все-таки опасаюсь того, что будет сегодня. Потому что я уже не один. Илья. Он или я. Кто мы такие. И что будет, когда один из нас уйдет навсегда.

Есть еще одна деталь в комнате внука. Ее заметить нетрудно. И потому я пока ни разу не заметил ее. У него над столом на стене нарисован какой-то профиль. Так. Детский рисунок. И уже давно. И больше он не пытался ничего рисовать. И не стирал. Этот рисунок.  С белой стены. И вот сейчас нужно вглядеться. И я нагибаюсь, вижу подробно. И вдруг вспоминаю. Что именно он снится мне по ночам. И уже несколько раз. Было такое. Именно он.  Рисунок. Ожил и ликом своим. Заглядывает. И только профиль его мелькает от стены к стене. Туда и сюда. А я не знаю, как бы его развернуть. И что? Неужели я и об этом  сегодня буду спрашивать внука? Или он сам догадается и расскажет мне обо всем, что было здесь, когда он рисовал на стене.

И только я подумал так, она перестала мелькать. У меня за спиной. И когда я обернулся и поднял голову от стола, комната играла всеми цветами раннего утра. И они смеялись и трепетали, и теперь шевелятся, как будто и за окном все дрогнуло, как и здесь, от внезапного движения воздуха. От прохлады. Видимо, да. От живой прохлады. Яблони ждут. И они уже насквозь пронизаны солнцем. И листва готова. И  вся она влажная. От росы и от ожидания. Нужен дождь. А комната слепит меня отражением солнечных бликов. И пол плывет под ногами. А я стою ровно, и не чувствую ног. И все это сделал профиль на белой стене. А он движется.  Проявит себя и вновь пропадает. Но я  уже разглядел. И даже когда он пропадет, вижу его очертания.

А вообще  у Ильи, конечно, есть и другое занятие. Редкий случай. Он философ. И я знаю. Он точно будет философом. И уже сейчас, я заметил, его интересуют скрытые тайны и причины того, что происходит с ним и со мной. У меня это было в детстве, и потому я заметил и знаю, но бывало редко. Чуть-чуть. Попутно. И, слава богу, не отвлекало меня от главных занятий. А Илья задержался. И задерживается. На любом вопросе и, вижу, решает его и молчит. И благодарен мне за то, что я не пытаюсь его расспросить. И разговариваю сам с собой все более и более откровенно. Ему это нравится. Потому что он сообразил, что прежде всего нужно понять и разгадать меня, дедушку своего. А уже потом и себя.

У Ильи особенный способ. Он заставляет меня задавать вопросы вслух себе самому и отвечать. Его округлые большие глаза требуют, чтобы я спрашивал и отвечал. А я возвращаюсь в детство. И то, что не договорил тогда про себя, вслух договариваю сейчас. И это не отвлекает меня от главной работы. И  когда он приедет, мы снова будем  один на один  – вдвоем. Без нее. Потому что она перестала мелькать. Профиль. Профиль на белой стене. Еще раз всматриваюсь и поражаюсь. Он ни на кого не похож. Обычно любой напоминает  кого-то. А тут совсем по-другому. И непонятно. Женский, мужской. Детский, взрослый. Да, у Ильи уже тогда  была рука  молодого философа. И как будто лик отвернулся. Но вот посмотрит опять. И уголок рта. Вниз.

И если вспомнить, я тоже что-то сжигал из моих бумаг. И ничего не хранил. И начинал и бросал. И я не был сам себе интересен. И  вообще никогда не  становился доволен собой. И поэтому зачем себя наблюдать. И зачем искать причины и  задавать вопросы. А вот сейчас вдруг понимаю, что для меня это ошибка. И очень большая. И уже теперь надо успеть. Все спросить и на все ответить. Пока на меня еще не глянул глаз и не повернулся рисунок. Илья  ее отвернул. От меня. Уже тогда. Уже два года назад. Но ведь не может она  ждать без конца. Всему приходит конец. А он, Илья, пока в самом начале. Ну. Познай деда, а уже потом себя самого. И у тебя получится, потому что у дедушки не получилось.

Философ. Реинкарнация. И впрямь.  Савитри угадала. И не боится и знает ответ. И не потому что она – тоже философ. Нет. Философ ищет. А она уверена. И это ее дар  – заранее знать. И это ее дарование. Женское. А не наше – мужское. Илья похож на нее. И, я думаю, больше, чем на меня. И вот сейчас очень хочется увидеть его. А потом сразу – ее. И вот оказывается, я не могу долго так пребывать в одиночестве. И остается мне что-то сделать. И даже что-то нарисовать на белой стене. Рядом с рисунком внука. А вот и фломастер. И уже потянулась рука. Но я вовремя удерживаю себя. Иди туда. У тебя своя комната. Если хочешь, там рисуй в маленьком домике. А если тронешь здесь, она повернется. Поэтому хорошо – ничего не знать. Отгоняй свою память.

Ну вот уже теперь мне пора уходить. А я не могу отойти от окна. И от стола. И от стены с детским рисунком. И удивительно. Вот. Неужели я уйду. А она останется здесь. И я не смогу ее увести за собой. Как хотите, а это страшнее всего. И еще страшнее – от меня уже ничего не зависит. И не зависело прежде. Уже целое утро. Она близко, рядом со мной. А, может быть, все иначе. И только здесь образовалась непонятная связь. И  я уже не могу. Выйти отсюда. И сюда нельзя пускать никого. И рисунок вот-вот, кажется, оживает. И я нагибаюсь опять и всматриваюсь в него. Профиль. Профиль. Неподвижно. Как всмотрится внук. После меня. В этой комнате. И, вижу, келья уже не трепещет бликами утра.

Все застыло и ждет. А там, далеко, погромыхивает утренний гром. А я почему-то в детстве очень боялся ранней грозы. Особенно, если она прерывала мой сон. Там, в Ленинграде. В детстве. Сразу после войны. Было несколько раз. Помню один громкий раскат. Прямо над нашим окном. А теперь. Гроза еще далеко. Все замерло. Так же, как я. Нет. Надо попробовать. И я не двигаюсь. Но очень хочу. И на этот раз. Ужасно боюсь. Что она, может быть, останется тут. И уже там не появится. И сюда без меня сегодня заглянет мой внук. Широкоплечий подросток. Он заглянет. И он сразу обо всем догадается. И долго не выйдет отсюда.

Широкоплечий. И внешне его лицо кажется очень суровым. Да. Большие глаза. Но очень тонкие сжатые губы. И уголки вниз. Да. Маленькие. Сжатые губы. Не всякий подойдет к нему и спросит о чем-то. А у него много друзей. Как ни странно. И для всех он как будто лидер. Пока они вместе. Но отойдет от них, и как будто не было ничего. Это я видел там, в Петербурге.  Он приводил ко мне. Своих милых товарищей. Там у нас все не так. Мы редко видим друг друга. Но здесь, на каникулах. Здесь мы можем собраться все вместе. Но зато здесь почти не бывает его друзей. Каждый год – редкие исключения. И, мне кажется, они даже не знают, что он, приезжая сюда, живет у меня в маленьком домике. И между прочим, по ночам спит именно там. Один. И он этого хочет. А я, как всегда, и без него, ухожу к Савитри в наш двухэтажный.

Вообще он распоряжается мной. И я соглашаюсь. И с удовольствием отвожу ему эту роль. И только одно. Чтобы он не путал меня со своими друзьями. О каждом я потом расскажу. Их много. Но они – каждый в отдельности. И каждого из них запомнить легко. С ними он разговорчив. Это я слышал. Он обычно приводит их ко мне в кабинет на петербургской квартире. И я откладываю все дела и слушаю их беседы. Мне полезно. И они это знают. Я участвую в их разговорах. И я читаю им то, что удалось написать. И мне кажется, они слушают меня только при нем. А так они все или каждый в отдельности ни за что бы не стали слушать мои непонятные строки. А с ним тишина и внимание.

Такого лидерства я нигде не видел ни разу. И у меня в моем страшном школьном детстве было все не то и не так. Но что-то похожее было. Реинкарнация. Или нужно другое слово. Савитри ошибается редко. И сейчас почему она ушла и спустилась на первый этаж. И что она делает в кухне. И почему я не слышу стука посуды. И почему я не жду, что она меня позовет. А если я позову, она меня не услышит. Потому что привыкла, что я в маленьком домике. А стук посуды – это что-то другое. Это фантазия. И что-то очень много. Этих фантазий. И за одно только утро. Ну, ничего. Приедет мой лидер. И снова мне подскажет, что и как надо сделать. Чтобы хоть немного понять, что происходит.

Ну, вот, наконец, я чувствую, что могу выйти из комнаты. Могу и не хочу. И стою неподвижно. Отсветы на стенах замерли. Пришвин где-то сказал: дети живут как бессмертные. А я полностью впал в детство сейчас. И даже если бы каким-то чудом в комнату вошли тихо и осторожно его друзья и все мои Николаи и окружили бы меня, а Илья бы еще не пришел, не приехал, я бы сумел раствориться в этом фантастическом сборище и множестве лиц. И мы бы заговорили о рисунке на белой стене. И все бы меня понимали. И это был бы Илья. Которого нет сейчас. А он мне так нужен. Потому что Савитри не догадывается и не слышит меня. И потому что я не уйду.

 

5.

 

Комната медленно поплыла перед глазами. И вот все быстрей и быстрей. Еще немного – завертится. И тогда все пропало. Или я так думаю, пока Савитри не догадается и не придет. И вот, кажется, она догадалась. Шаги по лестнице вверх. Она за дверью. Остановилась опять. Все быстрей и быстрее. Но не так быстро. Как могла бы сейчас. И вот открыта дверь. Савитри на пороге. Плывет вместе с дверью. А я схватился за подоконник. И окно открыто у меня за спиной. И там прохлада. Чистое небо. И что-то зеленое. Откуда она. Только что. Вернулась ко мне.

Вовремя. Или уже опоздала. Но она здесь. И комната замедляет круженье свое. Ну вот. Останавливается. Покачнулась туда и сюда. И,  слава богу, остановилась на месте. Ну, Савитри. Выйдем вдвоем. А то я один уже не сумею. Она смеется. Но, вижу, все поняла. Еще бы не понять, если по ее воле замерло все. А где она? И почему ее нет. Савитри, объясни. Хорошо, объясню по дороге. Вот сейчас мы выйдем втроем. Ничего. Такое бывает. Утром. Когда начинается новый день божества. Правда, оно не смогло отдохнуть. И как будто между мгновениями. Нет бесконечности. И такое бывает. И тогда плохо нам. Но подожди. По сравнению с Брахмой. Все это незаметно.  А ты. Подожди. Вот приедет Илья.

Мы вышли вдвоем. Или втроем. Как сказала жена. Я не знаю. И сразу отключение. Полное. И я не помню, что было со мной до того мгновения. Когда он приехал. А я все это время был в маленьком домике. И неизвестно как успел написать на компьютере десять страниц. Это много. И, значит, это все плохо и будет отброшено. После, когда перечту. И так всегда. Что хорошо, я забываю, а остальное – записано. И вообще мой компьютер – собрание всего, что не удалось. Пожалуйста, перечитывай. Но это обычное дело. И весь я такой. Ну, хорошо. Неважно. Вот рывком открывается дверь в белую комнату. И осторожно входит Илья. Вот он уже у стола. Быстро осматривает. Все ли в порядке. И нет ли кого у меня.

Так всегда. Мы оба уже привыкли давно. И я почему-то не сразу его узнаю. Мы не виделись год. И теперь узнать его невозможно. Во-первых, он загорел дочерна. И его темные волосы кажутся светлыми. Как будто они выгорели на солнце. И одни глаза чернее лица. И как он вытянулся и вырос. Вот уже теперь он очень похож на отца. И слава богу. Он подвигает стул и садится напротив меня. И сразу в глазах вопрос, который я должен мгновенно без слов разгадать и тут же ответить вслух себе самому. Разгадываю. Отвечаю. И все как обычно. Цепочка вопросов живет в его черных глазах. А тонкие сжатые губы совсем почти незаметны.

Пора записать. Мой первый ответ. Но так нельзя. Илья заметил сразу, что у меня что-то новое, иное и скрытое на душе. И я  соображаю, как быть. Надо признаться, что я без разрешения постоял в его комнате. И разглядел его детский рисунок. И я проговариваю все это и опускаю глаза. И понимаю, что Илья уже знает об этом. И он снова, без слов, одними глазами задает мне вопрос. А я не вижу это, но как будто увидел. И отвечаю. Он спрашивает, кто еще был в его белой келье, кроме бабушки и меня. И я опять мучаюсь, как мне ответить. Потому что если отвечу любое, то нарушу какой-то важный запрет. И тогда, я боюсь, оборвется все, что есть между нами. Дедом и внуком.

Илья, послушай. Ты уже догадался. Но пока я не сообщил  вслух, вроде бы ничего не случилось. А все, к моему сожалению, произошло. Да, она сегодня утром заглянула ко мне. Сюда, в эту комнату. И мелькала передо мной целое утро. И ты был нужен мне. Понимаешь? Нужно, чтобы ты посмотрел мне в глаза. Потому что иначе она бы ко мне повернулась. А пока только профиль. А он очень похож на тот, какой ты нарисовал у себя на стене. Как объяснить, помоги. Но все это глупость. И тебе незачем знать. А мы… Просто мы привыкли…   откровенно. И потому прости, мой дружок.  Я отвечаю. А ты без меня знаешь и так. Ну, что молчишь. Я не вижу твоих губ. У тебя такой черный загар. И нет этой складки вниз, как на рисунке.

И вот раздается его неузнаваемый голос. Он ломается, голос, и это понятно. И мы догадываемся оба. Что-то еще происходит. Голос не тот. И самое необычное. Этим голосом – такие слова. Их прежде только я один повторял самому себе. Отвечая, Илья, на твои вопросы. Ты говоришь, это смерть. И ты ее нарисовал на стене? Уже тогда? Прямо тогда? Два года назад? И рисовал, чтобы ее отвернуть от меня? Правда? И это не выдумка? А где она сейчас? Объясни. Бабушка говорит, что все возможно. Когда Брахма начинает свой новый день. Скажи, это правда? Я не вижу твоих почернелых губ  на загорелом лице. Говори. Ты не можешь? А! Кто такой Брахма? Ну, подожди. Я сам объясню. Вот.

Илья выслушивает, как обычно. И вижу, он уже знает ответ. Он встает и прохаживается по комнате. Как он вырос. Он ходит и прикасается ладонью к стене. К той и другой. А вот и обе ладони. Он их держит перед собой, вытянув руки. Вот обошел всю комнату и снова садится. И я радуюсь, что он такой крепкий и загорелый. Те же движения, что у меня. Утром сегодня. Реинкарнация. Но я в нем сам на себя не похож. Ну и что? Где он? Здесь или там. Ну, конечно. Ты показал. Здесь ее нет.

Ну, разумеется, дети порой точно и вполне повторяют слова, которые услыхали. И не только повторяют, но могут размышлять, используя эти слова. И не только размышлять, но и порождать ими при этом совсем новые мысли, и не  свои, а того, от кого они их услыхали. Это все так. И было бы легко объяснить и на том успокоиться. Но здесь уже не слова. Движения те же самые. И только ладони упираются в стену. И ничего не мешает ему. Да, он почти повторил все, что утром в окно видела Савитри. А ведь сам он, Илья, ничего такого не видел. И потом это «почти». Легкие прикосновения к стене. К той и другой, и даже к зеленой двери на веранду. Отсюда наружу.  Да, ее нет. И мы с ним только вдвоем.

Хочу спросить его, зачем он ощупывал стены. И мне совестно, потому что это все с помощью слов. А они уже не нужны. Да, тут не я задаю вопросы. Нужен опять разговор с самим собою. И вслух. А я уже не могу. И вот я нарушаю нашу традицию и первым задаю мой вопрос. Илья смотрит с недоумением. И говорит  совсем о другом. О том, что смерть бродит по миру. И что она везде. И только здесь ее нет. Но и здесь. Дело в том, что ее нет сейчас для него одного. Для Ильи ее нет. А для меня вот она. И он ее видит. Но не может к ней прикоснуться. И  она ему объяснила, пока он ощупывал стены. И как это было, сказать невозможно. Просто ему, Илье, стало понятно. И вот она смотрит ему прямо в глаза. Так, чтобы дед не увидел.

Честно говоря, я не знаю, что делать. Внуку нужно теперь немедленно отсюда уйти. Но он не уйдет. Она ему смотрит в глаза. А он не отводит взгляд от меня. И вот я начинаю различать на его загорелом лице его тонкие черные губы. Все. И эти складочки вниз. В уголках его маленьких губ. Да, именно таким был его двенадцатилетний отец. Это младший. И я его назвал – Николай. И не побоялся, что он войдет в число всех моих Николаев. И вот они здесь, в этой комнате. Если я захочу. Но мне нужен только мой сын. И теперь Илья вполне повторяет его. А сам Николай где-то сейчас далеко и не приедет сегодня. И вот он посылает Илье возможность  по-особому так посмотреть мне в глаза. Да, это он.

Двенадцатилетний мой сын. Я о нем совсем позабыл. Я ведь его не очень любил. Потому что много детей. И вот еще один. И в то время, когда ему было двенадцать лет,  я тогда ничего не заметил. А теперь могу вновь разглядеть и пережить легко то, что как будто ушло. И вот я говорю об этом Илье. И вдруг вижу – он улыбается – точно так же, как его отец улыбался тогда. И опять мы поменялись ролями. Я словом спрашиваю, а он отвечает улыбкой. Но при этом он не разжимает своих черных маленьких губ. И лицо остается прежним, суровым. А у Николая никогда не было такого лица. И сходство его с Ильей непонятно какое. Вот новость. Я научился видеть похожее там, где его нет.

И я Илью хотел бы спросить о смерти моей и о том, как она глядит на него. И запреты уже смешны. И все равно я сдерживаю мой вопрос. А внук все равно отвечает. Подробно. И можно было бы записать его милый ответ. Да, ну конечно. Он все превращает в сказку. И все у него. Легко и весело. И он, улыбаясь, как будто хочет меня рассмешить. И отвлечь от моих печальных раздумий о Брахме. И о том, что он проспал всю свою ночь. А его ночи не было вовсе. Просто дедушка испугался напрасно. И не за себя, а за меня. За Илью. А вот я совсем ничего не боюсь. И не надо бояться. Не разжимай свои губы, Илья. Будь суровым. И оставайся таким. Но и ты, дед, оставайся. Видишь, оглянись. Это она.

Я оглядываюсь. И поневоле смеюсь над нею и над собой. И смеюсь громко. И наблюдаю. Илья никак не изменился в лице. Хотя у него сквозь загар проступает румянец. И он просит меня уже сейчас не вспоминать об отце. А я отвечаю, что мне память уже не нужна. Я вижу то, что надо бы вспомнить. Илья покраснел сквозь загар и еще сильнее сжал свои губы. Дедушка, ты не о том подумал сейчас. Я ведь просил тебя не вспоминать. Потому что она не велит. А ты не веришь. И смеешься напрасно. Хочешь, я ее нарисую тебе. Прямо на белой стене. У тебя за спиной. И ты будешь знать, что она там. И перестанешь бояться. А когда я уйду, рисунок исчезнет. И все будет хорошо. Пожалуйста, не вспоминай.

Он покраснел. И это знак того, что у него может быть и скоро начнется  и будет своя особая жизнь. Где я уже буду не нужен. И то, что он у меня за спиной думает нарисовать мою смерть. И то, что рисунок исчезнет, когда уедет Илья. Все это говорит об опасности, которой подвергается наша дружба. А я знаю, что ее нельзя разорвать. Нет, я готов к одиночеству с моей Савитри. Это он, Илья, разорвать ее не сумеет. А вот его особую жизнь. Как соединить с нашей дружбой. И об этом он спрашивает меня. Одними глазами. И тем, что об отце нельзя вспоминать. Я не хочу рассуждать и перевожу разговор на другое. И он понимает, что это его особое дело. И только он здесь будет решать. Он один. Без моих объяснений.

 

6.

А я опять смеюсь. Громко смеюсь. Потому что уже теперь у меня уголки моих губ опускаются вниз. Откуда она глядит на него? Такое теперь я тоже должен сам распознать. А я разглядываю черные плечи внука и жду, когда он разомкнет свои губы и когда я увижу улыбку, ту, какая была у его отца. И пока ожидаю, сказка живет сама по себе. И в ней смерть глядит отовсюду. И только черными глазами внука можно ее разглядеть. А то, что он ее нарисует у меня за спиной, ни на кого не будет похоже. Потому что сходство с ней останется полным. Как и положено в сказке. Илья улыбается, продолжая слышать мой смех, и думает о своем и как будто не видит меня. Это впервые. И вот я и впрямь нужен ему.

А у меня в детстве не было никого, с кем бы я мог поговорить о жизни и смерти. И о той особенной жизни, которая вдруг наступает в двенадцать лет. Я был один и понемногу справлялся в моем одиночестве с этой задачей. Ну, в общем справился кое-как. И все-таки что-то я тогда не осознал до конца. И вот впадаю в детство. А мне только и остается – осознавать. И опять оно явилось ко мне. С немыми вопросами  в черных глазах. Я осознаю. А он видит. В себе и вокруг. Но мое осознание уже никуда не годится. В отрочестве проспал мою ночь. А ночи не было вовсе. И вот наступает новый день. А силы мои уже на исходе. Если она заглянула, ее не собрать и не разглядеть. Но я дедушка и должен ответить.

Дружок мой. Ты подумай о том, как исчезнет рисунок. Здесь тайна всего, что ты хочешь узнать. Ты переживешь, и, конечно, в памяти останется все хорошо. Ты за собой уведешь свой рисунок. И там, в твоей белой комнате на втором этаже, на стене, над столом появится еще одно точное изображение того, что стоит между нами. Вот сейчас, видишь – заколебался воздух между мной и тобой. Видишь, дрогнули черты моего лица. И твое лицо задрожало, как отраженье в воде. И я уже не знаю – ты улыбаешься или это слоится прозрачный воздух. Ну, разожми свои губы. Только так для меня сгущение воздуха пропадет. Улыбнись, как отец. И мы вдвоем отгоним ее. Утром сегодня мне это почти удалось. Помоги.

Илья вновь оглядывает мою белую комнату. Встает. Осматривает. И вплотную подходит ко мне. Так что я могу тронуть его за плечо. Черное от загара. И все равно виден его мягкий рельеф. И я прикасаюсь к его плечу и спине. Прикосновением деда. А не как отец или мать. Или моя Савитри. О таком прикосновении можно было бы написать целую книгу. А он, как два года назад, садится мне на колени и обнимает меня. И очень жалко, что я не вижу его лицо. А он руками обвивает мне шею. И ясно, что ничего не ищет у меня за спиной. Это моя плоть и кровь. Запах детства и загорелой кожи моей. Сын любил меня обнимать, но так – никогда. А внук спасает обреченного и прогоняет опасную сказку свою.

Вот он посидел у меня на коленях и быстро, упруго вскочил. Потому что долго нельзя. Возвращаться не надо. А то вот опять воздух уже загустел. Илья прыгает на месте. И я любуюсь его статной фигурой будущего Платона. А я так и останусь былым Сократом. В нынешнем облике обреченного смерти. А она все равно здесь и никуда не уходит. Философ прав. Он ее прогнал для себя, а то она от меня забрела в его мир. И теперь надо наоборот. От Ильи прогнать ее из малого домика. Туда, на второй этаж. В белую комнату. Но нет. Она опять остается. И скоро будет вновь ходить, метаться от стены до стены. Или проходить сквозь дрогнувший воздух. И сквозь дедушку и тебя самого. Ничего. Я ее разгляжу.

– Дедушка, я тебе предлагаю уйти вместе со мной в мою новую жизнь. Ты понял. Мы уже не дети с тобой. И нельзя возвращаться. Я знаю, ты многое можешь объяснить словами. И я пойму эти слова. И я научусь у тебя говорить и молчать. Это не значит спрашивать и отвечать. Понимаешь? Прогнать ее невозможно. Сказка, не сказка. А она все равно смотрит на меня отовсюду. А ты не видишь. И хорошо. И времени остается немного. Да. Уж это вовсе не сказка. Но ты большой. А для меня только все еще начинается. Вот я чувствую, происходит со мной все то же, что и со всеми. То же, что было с тобой. Когда ты еще оставался таким, как я. И что же делать? Отказаться от этой жизни? И уйти вместе. Вдвоем. Или просто уйти.

– Нет, пожалуйста, не отвечай. Теперь говорить буду я. И ты не пугайся. Я смогу. Я уже о многом сказал самому себе. Ты вслух. А я словами, но про себя. Не беспокойся. Я у тебя научился. И хватит об этом. Да. Конечно. Воздух дрожит. Это правда. А об отце лучше не надо. Ты ведь его не очень любил. Потому что ожидал – появится внук. А я не хочу о нем вспоминать, потому что вижу тебя. Вот сейчас ты его пожалел. У тебя даже как будто бы слезы на глазах. А он далеко. И не приедет сегодня. У него там крупное дело. Успех. До которого я не хочу дожить в своей новой жизни. Вот, мой дедушка, ты мне подробно ответил, кто такой Брахма. И почему он проспал свою ночь. Которой не было. А ведь Брахма…

– Ну вот. Пришлось опять выслушивать все, что ты говоришь сам с собой. Но это напрасно. Еще и еще раз. У тебя нет времени. И у меня вместе с тобой. Вдвоем. Ты знаешь, сейчас будет вообще все совсем по-другому. И мои друзья тоже изменятся. Не беспокойся. Они будут говорить мне о том, что понятно тебе. Видишь, я научился. И теперь их научу. А мне она не опасна. И все же я сам иду ей навстречу. Уже два года. И каждый мой день. Мама боится и бабушка тоже. Ты в ужасе. А я ничего не боюсь. У нее лицо очень похоже на то, которое я смогу нарисовать у себя на стене. Мы, если хочешь, уже поднимемся вместе. И я при тебе нарисую. А здесь не надо. Пусть ничего не будет у тебя за спиной. Бабушкин Брахма.

– У тебя молодое лицо. Как у меня. И все же ты не дождешься, чтобы я разжал свои губы. Даже когда говорю, ты видишь, я их сразу сжимаю. После каждого слова. Нет, ее лицо на твое не похоже. Попробуй забыть обо всем, кроме того, что я тебе расскажу. Брахму я представляю себе. Он не бывает младенцем. И я не люблю младенцев. А ты? Знаю, что любишь. Но это ошибка. Это значит, что ты любишь ее. Ту, которая заглянула к тебе. Брахма ее не знает. И для него ее нет. Когда у него новый день, то ему сразу двенадцать лет, как и мне. Ты знаешь, он сейчас посидел у тебя на коленях. И обнял тебя, как я. Не удивляйся. Да. Это он. Тебе он кажется древним и старым. А для меня он такой же, как я.

– Нет, нет. Не отвечай. И не говори ничего. Слушай и не смейся громко над ней. А то я перестану. Ты знаешь, когда Брахма начинает свой день, только тогда все хорошо. Понимаешь. Нет, не так хорошо, как ты думаешь. Это совсем не то. Я тебе скажу, я  помню, вообще очень трудно рождаться. И это самое страшное. И ты боишься, конечно. Я еще помню. И, если хочешь. Вспомню совсем. Но я не хочу вспоминать. Потому что если дойти до начала, надо вспоминать об отце. А я уже забыл об этом совсем. Но в нашей с тобой новой жизни, если ты согласишься, придется вспомнить. Как он сидел у тебя на коленях. Брахма. Который сейчас далеко. И хлопочет по своим неинтересным делам. Я знаю.

– Ты пойми, я не хочу, чтобы кто-то еще тебя обнимал. Сын отца обнимает совсем не так. Брахма или дедушка, или мальчишка. Ну, подожди. Не возражай. И не говори самому себе. А лучше послушай. Вот я замолчу. И ты все равно услышишь мой голос. Давай, будем бороться. И кто поборет кого. У тебя такие резкие руки. Я, например, не сумею разжать твой кулак. Видишь. Это хороший признак. Брахма с самим собой никогда не справляется. Но даже он еще не понял, что ты это я. Дед, наверное, понял. Но еще никому не сказал. Мне не надо. Бабушка знает и так. Ну, так боремся. Поддавайся, не поддавайся. Это неважно. Ты еще очень большой. Но я сумею выдержать схватку. И неважно, кто победит.

Мы боремся. И я еще пока могу его побороть. Но уже нельзя поддаваться, как прежде. Как два года назад. Вот она, моя другая новая жизнь. Я ощупываю ее мускулы и не даю себя побороть. И пересилить. Нет. Не даю. Но сегодня перед ним силы мои на исходе. И я задыхаюсь, потому что, оказывается, кто-то без слов уговаривает меня позабыть мои силы. А я не поддаюсь на уговоры. И чувствую – их уже нет. И понимаю – Илье сейчас доставляет странную радость ощущение, что он еще немного и пересилит меня. Нет, не поддамся. И вдруг что-то обрывается у меня в груди, и я разжимаю руки. Ну, что ты, Илья, подожди. Мы как два борца посреди белой комнаты. Равновесие. Или ты почувствовал что-то во мне.

Интересное ощущение. Сам не могу разобрать, что происходит. Кружится голова. Устойчивость колеблется. Пол плывет под ногами. Как  было утром сегодня. И там у него в белой комнате. Было уже несколько раз. Плывет и вот закружится, наконец. Еще небольшое усилие, и я оторвусь от пола. И мне будет хорошо и легко. То самое мгновение, о котором иные мечтают и никак не могут его испытать. Обрывается все, что привязывает к жизни последним страхом и ненавистной боязнью все потерять. И тогда становится все легко и открывается новое. И ты вдруг понимаешь его как что-то родное, мгновенное, и все меньше и меньше и вот уже не будет сейчас. И ты готов и согласен. И вдруг новая сила в тебе.

Илья почувствовал это. И тут я замечаю, что он во время борьбы не переставал о чем-то со мной говорить. И помогал словами рукам и усилиям. Как будто кого-то уговаривал и убеждал. И этот кто-то был я и остаюсь таким для него. И вот он уже договаривает все до последнего слова. И его сила переходит ко мне. И у меня хватает сознания понять, что это и есть счастье победы. И что мы победили оба. И что я и впрямь когда-то хотел дожить до этой минуты. Когда-то хотел. И не помню, когда. И не надо. И в самом деле. Я когда-то именно так боролся тут с Николаем. Сыном. И тогда его поборол. И подумал, что потом настанет совсем иное мгновение. И это будет внук. И уж он никогда не бросит меня.

Комната кружится. Пол плывет. И что-то зеленое за окном успокаивает меня. И это совсем новое. А не то, что было сейчас. И белые стены понемногу выходят навстречу из этого круга и круговращения, которое может остановиться. И я чувствую под рукой крепкую спину Ильи. А он дышит мне в ухо и что-то продолжает шептать. И уговаривать, задыхаясь и повторяя то, что уже говорил голосом во время борьбы. Что-то о том же зеленом. Потому что он все понимает. Но он не испытывает состояния, которое только что я испытал. И хочется ответить, что оно отхлынуло только что. Но я вслушиваюсь в то, что он шепчет и повторяет сейчас. Это бессмысленные слова. Но я их сам готов повторять без конца. Готов.

 

7.

 

Брахма. Брахма. Темно-зеленый. Сгустились, наверно, тучи над потемневшим садом. И ждешь дождя, а его не будет. Вот оно, переживание, мне знакомое с детства. И только нужно уговорить, чтобы так оставалось. Брахма приходит в себя и нахмурил зеленые брови. А, может быть, и не зеленые, а какого-то иного, запредельного цвета. И я различаю сейчас его, этот цвет. А Илья только шепчет. Брахма, Брахма. Темно-зеленый. Оттуда. Здесь. Понимаешь. Нет. Не понял и не поймешь. Нет, не она. Ты заглядывал к деду. И ты его посетил. Подожди. Подожди. Давай еще немного поборемся. Ты заглядывал. А где же она. Я видел. А тебя. Держу в руках и не вижу. У тебя резкие руки. Совсем как у дедушки моего. Брахма.

Он заглянул. И она заглянула. И тут я вижу отчетливо. Она повернулась ко мне. Из глубины моей комнаты. За спиной у Ильи. Я вижу. Она посредине. Прямо у него за спиной. И улыбается. И разжимает свои темные губы. Ну, что ты мне скажешь. Мы уже победили тебя. Ты слышала. Брахма. Брахма. Темно-зеленый. Пол останавливается. И я тебя отчетливо могу разглядеть. Ты повернулась. Потому что Илья победил. А я сжимаю руками черные мускулы внука. И, положив подбородок ему на плечо, вижу тебя. Отступи. А что же зеленое. Оно теперь за окном и у меня за спиной. Или вот в левом окне на веранду. Оно успокоилось и обновилось. Шевелятся ветки яблонь. Беззвучно. И в душе тишина.                                  

Разговор с Наташей не получился.   Я  все  время думаю о другом.

А Илья остается в маленьком домике. Мы договорились, что сегодня к вечеру приедут его друзья. Трое. А то и четверо. Как получится. И они останутся на ночь. И будут спать… В белой комнате. И на веранде. Там ведь тоже кровать. Ну и, кроме того, можно постлать на полу. Или в нашем двухэтажном. На втором этаже. А завтра все вместе. После утреннего купания. Здесь. Будем говорить и писать.

Господи, комнат много. А Николай не приедет. Наташа на веранде нашего двухэтажного дома, в углу, на диване, у круглого столика. Пытается объяснить мне свою тревогу о сыне. Все правильно. Так и есть. Но я думаю о другом. Не буду же я открывать, что сегодня мы вдвоем победили. Получается, я уже сам не верю себе. Но то, что приедут его друзья, успокаивает Наташу. Ведь каникулы. И все разъехались. А друзья рядом с ним. Но то, что он сейчас один в маленьком домике, странно и тревожно. И уже Наташа успела поговорить с моей Савитри. И я не знаю содержание их разговора. Ничего. Жена скажет потом. У меня от нее никаких тайн. А вот Наташу нельзя пугать. Да и я не очень вникаю.

Думать о своем – привычка. Всегда и везде. Особенно если вышел из малого домика. И если уже  утром исполнил все, что наметил. И поработал вполне хорошо. И выключил мой компьютер. Теперь белая комната – кабинет внука. Но и я в любую минуту могу войти и продолжить с ним прерванный разговор. Сегодня это сделать не так легко. Вот я немного успокоил Наташу. И не только тем, что приедут его друзья. Но и тем, что с Ильей все хорошо. Да, он мне очень помог. А теперь отдыхает спокойно. Если что будет, я не скрою от матери. Но пока все нормально и все, как лучше.  Наташа не очень поверила мне. А я, объяснив,  могу вернуться в маленький домик. Но сегодня именно этого очень боюсь. Именно этого.

А дело в том, что я вспомнил внезапно. Много, много лет  назад я был в Индии. Ну, это совсем неважно, при каких обстоятельствах. Или, может быть, важно. Подожди. Подожди. Брахма. Темно-зеленый. Тогда кое-что произошло на улицах Дели. И я помнил об этом. Но не связывал с тем, что было сегодня. И вдруг меня пронзила мысль. И то, что я понял, очень трудно поведать Илье. Вот уж почти невозможно. А я все-таки обязан ему рассказать. И я думаю, как это сделать. И что после того. И я еще не вполне разобрался, что от чего зависит. И причем тут Брахма и наш прерванный разговор. Илья не знает и должен узнать. Должен. Должен. А, может быть, нет. И я еще раз мысленно проговариваю.

Там, в Дели, я шел с группой моих россиян по одной из улиц, чтобы добраться до какого-то сада и его осмотреть. Я не помню, зачем. И меня тогда занимало другое. Пестрая толпа. И под ногами грязные, неподметенные плиты. Шум. Цветные одежды. Мы привлекаем внимание. И за нами – целая стая детей. Маленьких, почти малышей. И все они загорелые, как Илья. И такие же черноротые и черноглазые. Вот вам и Брахма. Он тогда еще доживал свой непрожитый день. И я не думал о том. А все смотрел, как они бегут. Обгоняя меня. И я не знал, что делать. Потому что один из них, повзрослее, нес у себя на плечах своего почернелого братца. А тот, всего лишь четырехлетний малыш, кричал и подскакивал у него на плечах.

Нет, подожди, еще подожди. Надо ответить Наташе. Надо ей все-таки объяснить, что мы сегодня вдвоем с Ильей победили ту самую гостью мою. И что он теперь наедине с ней в маленьком домике. И это совсем не страшно, потому что мы победили. И даже смешно, как в сказке, той, которую надо бы записать. А вот четырехлетний малыш на плечах у брата, по-моему, очень просил, чтобы я его взял с собой. И красивый брат не выдержал и опустил малыша прямо на грязную уличную плиту, по которой вихрем спешила, почти бежала толпа в разноцветных индийских одеждах. И малыш побежал. Вот он. Передо мной. Обгоняя меня. Вот оглядывается и на бегу заглядывает мне прямо в лицо. И я уже готов сам взять его на руки. Дальше не знаю. Забыл.

Удивительно хорошо. Мне тогда что-то открылось. Наташа. Наташа. И ты, моя Савитри. Это ведь был необыкновенный малыш. Открылось. Но я еще не мог усвоить открытое. И, по-моему, все же запомнил сполна. Да, тот индийский малыш знал, о чем просил. И это отличало его от других. Его круглое черное лицо напоминало Илью. Которого тогда еще не было. А я уже предчувствовал, что это он. И почему только сейчас очевидно, что это именно так. Лицо  искажено гримасой порыва и нетерпения. А он, сам черный, своими еще более черными  зрачками впивался в меня. И только блестели белки. А его зубки тоже казались черными, как и его маленький рот. Ну, Илья, разожми, разожми свои губы. Ну, засмейся в ответ.

Наташа молчит. И чувствует что-то. И все равно. Мне сейчас нужна совсем особенная сосредоточенность. Чтобы все замолчало вокруг. А оно и так молчит. И только Илья там, в маленьком домике, еще не видит лицо малыша. Его собственное лицо. Еще до рождения. А тот плачет, кричит и, обгоняя меня. Топает ножками. И сжимает свои кулачки. Прямо вырывается из себя. Возьми его на руки. И его дочерна загорелый брат с завистью глядит на него. А потом своим красивым спокойным лицом оборачивается ко мне и как будто хочет сказать: «Да, возьмите его. А то не отстанет. И ко мне опять не пойдет. Возьмите. Возьмите». И вот я нагибаюсь к нему. И потрясен тем, как он впился в меня зрачками своими.

Наташа. Наташа. Еще пока помолчи. Да, сейчас у Ильи точно такие зрачки. И он там один беззвучно плачет. Потому что не может кричать. И только помнит о том, как мы боролись. И как он из последних сил хватал и разводил мои резкие руки. И я не поддавался ему. И если б тогда я видел его лицо, то заметил бы, как оно искажено до предела. Последним и первым усилием. Я не решился тогда на руки взять малыша. А если бы взял, то, наверно,  мы бы с ним уже не расстались. И его красивый брат одобрил бы нас. И он, смешной малыш, так и уехал бы с нами в Россию. И я подумал тогда, что от него началась бы новая жизнь. Да, подумал. И усмехнулся. И вздрогнул. Потому что такого порыва нет на нашей земле.

Илья, мой хороший. Ну как объяснить, что в итоге мы победили. И как получилось, что я все-таки взял с собой малыша. Наташе лучше не говорить обо всем. А Илья по-своему понял и так. И плачет об этом. И сейчас лучше к нему не входить. И не трогать его. Ведь он ясно дал мне понять, что не хотел бы вернуться и не советует мне вспоминать. А вот он вернулся. И я припомнил все до конца. Он плачет. А мне хорошо. И я готов отступить, отойти и уйти незаметно. И где-нибудь раствориться в темно-зеленом облаке Брахмы. И я говорю Наташе об этом. И не боюсь ее испугать. И она, к моей радости, не пугается вовсе и успокаивается еще больше, и совсем отпускает меня. Мифы и сказки ее никогда не пугали.

Спускаюсь по ступенькам веранды и медленно иду в сад. Медленно. Осторожно. Ведь, кроме шагов моих, ничто не шумит. Некошеная трава под ногами немного светлей, чем ветки яблонь вокруг. А почему он жалеет о том, что вернулся к себе самому. Я люблю такую способность вернуться. Илья когда-нибудь почувствует, что это спасительно и хорошо.  А сейчас трава светлеет в ожиданье дождя. А яблони еще зеленей и темнее. И я застываю на месте. Маленький домик передо мной. Сквозь стекло веранды и сквозь окно в белую комнату я пытаюсь что-то увидеть. Но там как будто бы нет никого. И я не слышу. Потому что шаги мои замерли. А дождь, которого мы ждем, пока еще не зашумел. И оттуда не слышно ни звука.

Но когда я вспоминал, с Ильею что-то произошло. Наташа права.  Нельзя его здесь оставлять одного. После борьбы и победы. Но что-то удерживает меня. И я знаю, что. Нет, не за него я боюсь. А за себя. И только потому – за него. Я очень хочу увидеть его после того, что я вспомнил. Хочу и представляю себе, как все совпадет. Порыв такой не проходит. И сейчас он как-то по-новому и, может быть, страшно проявит себя. И, наверно, уже проявил. И я боюсь на  суровом лице внука увидеть черты выражения нового чувства. А если я ему расскажу, я не знаю, что будет. Брахма безразличен к нашим страданиям и желаниям. А она ревниво следит за всем, что происходит. И скоро произойдет. Она следит одна отовсюду.

Дождь меня заставляет войти. На веранду. А потом и в белую комнату. Илья лежит на диване и спит. Вот уж не ожидал. И что он видит во сне. Я оглядываюсь над ним и как будто вижу. Ничего. Все хорошо. Где мое пальто? На веранде. Возвращаюсь и накрываю его.   

А вот подушка. Подкладываю. Он потерся лбом об нее. На секунду открыл глаза. Увидел меня. И снова пристроился поудобнее. И теперь уже спит совсем. И я могу его разглядеть заново, как никогда. Время остановилось. А дождь шумит за окном. И никакого просвета не будет. И так до самого вечера первого дня. И никто не войдет и не помешает мне разглядеть его спокойное изменившееся лицо. А мне больше ничего не надо. Всматриваюсь. И постигаю.

 

8.

 

И чем больше гляжу, тем сильнее меня потрясает сходство с тем малышом. Взросление – воля. А как только она уснет, возвращается прежнее. И то, что я не забывал все эти годы. Не забывал. Да, оказывается, помнил и следил непрерывно. Малейшее изменение лица отражалось в душе. И я ожидал и дождался. Вот. Всматривайся и постигай. И никто не смеет мне мешать в эти минуты. И в эти часы. Я то сажусь к столу у окна. Что-то мысленно записываю. Как всегда, забываю. И вновь останавливаюсь над внуком.  Наклоняюсь и отступаю назад. И тут же обвожу всю комнату внимательным взглядом. Нет никого. И она не глядит и не видит. А Брахма шумит однообразным дождем. И я различаю удар каждой капли по крыше.

Каждая капля по металлической черепице. Над головой. Ну что ж? Однообразие – это вечность Брахмы. В самом начале его нового дня. А потом событие за событием. И мне хорошо бы увидеть это во сне. Вот яблони посветлели. Но это не тот просвет. И не то ожидание. И, конечно, Илья видит совсем не то, на чем настаивают эти капли.  И я вижу не то. В моем полусне. Капли говорят о том, что не надо спешить. И что все успокоится. Как лицо Ильи. Которое можно вполне разглядеть. Пока он еще не проснулся. Вот оно. Лицо. И я не знаю, вижу ли я его на самом деле. Или только во сне. Ведь я уже давно лежу головой на белом столе. Положив руки под голову. И вот просыпаюсь. И кажется, что стою.

Проходит час. А я так и не понял, плакал он или нет. Перед тем, как заснул. Да, это почти оно. Лицо малыша. Когда он родился в двенадцать лет. Здесь. В нашей России. В ту секунду, когда она сегодня утром заглянула ко мне. И он сейчас видит во сне все мое утро. И весь мой день до того, как он открыл эту зеленую дверь. А дальше ничего видеть не надо. Потому что все переходит в явь. И уже перешло. И шумит за окном однообразным дождем. Каплями по металлической черепице над моей головой. И вот я чувствую – обрывается  видение сна. И все пропадает. И остается чистое время. Которого нет для тебя. Потому что ты проспал. А я увидел. В изменениях лица. Всю твою жизнь. За двенадцать лет.

И самое непонятное. То, как она перешла из младенчества незаметно и прямо в то, что ты любишь и в чем оживает сознание другого тебя. Да, я это вижу и понимаю сполна. И сжимаю бесконечное время в свой короткий прерывистый сон. Именно так я и принес малыша в Россию. И только внук еще пока не хочет это признать. И даже узнать. Вот почему он заснул, когда я готовился к рассказу о Дели. И перед тем заплакал. Точно. И сразу что-то произошло. И он уснул. И в забытьи увидел меня. А когда я его накрывал, он снова почувствовал то же самое. И когда я подложил подушку. Опять. Нет, он не признает очевидное. То, что открывается мне. Он видит все по-другому. И мне сейчас это нужно понять.

Не понимаю. И вот вижу. Улыбка проскользнула по его маленьким разжатым губам. Как будто  он забыл себя  и сделал, наконец, то, о чем я его попросил. Там, в саду. Когда еще Брахма собирал свои силы. А она, с внуком наедине, караулила мой приход. Вот улыбка. И ее, разумеется, не было на лице малыша. Ни тогда, ни потом. Когда он взрослел неприметно. Да, я взял его. И  что с ним стало, не знаю. И жив ли он или погиб. Такие порывы, как у него, смертельны, боюсь. Но вот сейчас улыбка внука все разрешила. Нет, он жив. И, слава богу, живет отдельно от нас. И я его вижу только так. И только сейчас. И он побеждает и  прорывается к нам. И новорожденный однообразный Брахма утих за окном.

Все проще на деле, чем объявлено в Ветхом и Новом завете. Откровение оттуда заворожило столько веков. А на деле все проще. И даже индусская мудрость – веселое предчувствие того, что будет на самом деле. Читай на его лице, пока он еще не проснулся. И пока  в полутемной комнате воздух прозрачен и ничто не мешает мне всматриваться и постигать. То необъятное, что открывает она, он, Илья, видит во сне. И тут уже бессильно сознание. И оно исчезает и как-то по-особому остается. Совсем как во сне, когда ничего не видишь и забываешь себя. Все трагедии наши оттого, что мы, осознавая все, не обнаружили это. Слишком громадное, чтобы можно было вообразить и вместить. Вот что приоткрывает она.

Брахма принимает ее услуги. Но действует сам. И на лице внука это невидимо со стороны. А вот сейчас можешь увидеть. И опять улыбка на его спокойном лице. Она шевельнулась, раздвинула губы и снова пропала. И опять он суров и спокоен. И вот-вот откроет глаза. Отойди. Ты прочитал, и довольно. Запомни и запиши. Но я не успеваю моргнуть, как он глаза открывает. И на этот раз не уходит опять туда и остается. И в его сонных глазах еще живет кое-что из того, что он видел оттуда. И мне удается это заметить и не упустить. И он, осознав, просыпается быстро и сразу подымает голову. И тут же теряет все то, что понял и оттуда принес.

Но я ухватил, не отпустил и даже запомнил и мог бы сразу ему рассказать. Если бы он захотел. Но он сурово и сонно хмурится и, помотав головой, прогоняет  неотвязчивый сон. Или отсутствие сна. Или просто отсутствие. Какой он смешной. Потому что очень похож на того малыша. И не знает. И не признает. Но он видит мой силуэт на фоне окна. Того, которое на веранду. И я даже не улавливаю в его глазах, заметил он или нет особое выражение мое. Наверно, очень глупое, но то, что он может, как юный философ, сразу интуитивно увидеть и разгадать. Да, мое странное выражение счастья и понимания того, что нельзя объяснить и понять. Ну, еще бы. Только этого нам обычно и всегда не достает в нашем сознании.

Дедушка, ну что ты стоишь. И не говори ничего. И не придумывай. И дай мне проснуться. Я видел во сне, как ты стоишь надо мной. А дождик уже перестал. И за окном вечерняя зелень. И хорошо, что оттуда никто не глядит. И здесь нет никого. Но почему ты стоял. И снился, когда я ничего не видел во сне. Такое бывает. Но там я всегда забываю себя. А тут все время ты надо мной. Себя не помню. А это знаю. И почему-то хочу это знать. Ну, объясни себе, если можешь. И только не говори ничего. Вот сейчас я проснусь. И тогда ты расскажешь. И не вспоминай никого. Тут мы вдвоем. И я рад, что тебе хорошо спать и видеть твой сон. А то, что ты стоял и всматривался, это было не нужно. Или нужно тебе одному.

Подожди. Это ты говоришь или я. Я, Илья, или Брахма, которого ты не видишь совсем. Или увидел и хочешь мне рассказать. А я ведь знаю и так. Вот он в прозрачном воздухе. Понимаешь? Все боятся. И ты боишься его. Иди, запиши, пока не забыл, что не надо бояться. Как бы им объяснить. Вот приедут, и я им все объясню. А ты будешь слушать и качать головой. При тебе. Первый раз. Попытаюсь. И если получится. А пока я устал от этого сна. Ты мне хотел рассказать про какого-то Кришну. Он темный. Как я от загара. Но ты не удивляйся. И не разглядывай в полутьме. Кришна погиб. И ведь ты не хочешь, чтобы мы погибали. А это никому не известно. И только тот, кто пережил остальных, может понять. Ты или я.

Темное лицо его теряет прежнее выражение. То, которое я уже запомнил и не записал. В нем замена всем ветхим и новым заветам. А теперь опять суровое неузнаваемое лицо. Сжатые губы. На которых еще недавно жила улыбка Ильи. И моя улыбка. И крик того малыша. И неужели правда? Он будущий Кришна. Который погиб. Или погибнет. А я и впрямь уже почему-то всех пережил. Из тех, кто мог бы ответить. Илья потягивается и оживает совсем. Для яви от сна. И я не пойму, как он сумел все разгадать. И он как будто вырос и стал шире в плечах. Тоже почти силуэт. На фоне белой стены. Моей пустой полутемной комнаты. Но его черты вижу отчетливо… И то, что он темный. И то, что я ни за что не должен его пережить.

Мы не призваны пережить. Я его. А он меня. И вот я, наконец, добрался до самого страшного. Он не должен. А как это может быть. И что получилось. И не потому ли мы друг с другом боролись. Видимо, потому, чтобы вышло именно так. Острый холод пробегает по мне.  Да, у меня резкие руки. Но я невольно сравниваю мою дряблую кожу и его детский ровный загар. И опять острый холод. И не пробегает по телу, а сразу берет и отпускает. Это она, третья, играет со мной и с Ильей. А Брахма спокойно глядит в окно сквозь вечернюю зелень. В саду холодно от недавних капель дождя. И я не знаю, как нам согреться. В белой комнате печки нет. А там, на втором этаже, как только мы войдем, сразу появится новый рисунок.

Нет, мы останемся тут. И никуда не уйдем. К тому же, вот уже вечернее солнце пробивает ветки яблонь в саду. Оно запуталось в темно-зеленых ветвях. И все равно уже на душе становится тепло и отрадно. Илья тоже заметил, как заиграли краски в саду. Он вскакивает с дивана, поеживается и снова прыгает на месте, как тогда перед борьбой. Но это уже игра молодых сил и не больше того. Он прыгает и слушает мой неторопливый рассказ. Обо всем, что я еще не успел поведать ему. Обо всем до конца. И только умалчиваю об одном. Он догадался и, наверное, сам расскажет себе. И тут самое важное, как совместить нам в себе Индию и Россию. И если это получится, то мы готовы. Двенадцатилетие – именно то, что нужно сейчас.

Илья напрыгался и согрелся. А в белой комнате потеплело. И, наверно, за окном готовится теплая ночь. Скоро приедут ребята. И мы говорим о них. Приедут втроем. Как на подбор. Имена слышу и опять забываю. Ну, ничего. Увижу и тогда поверю совсем. Тогда и продолжим наш разговор. А этот первый день. Всего лишь разминка для Брахмы. Вот он засмеялся в зеленой листве. Зашевелились ветки, и солнце хлынуло прямо в окно. И я удивляюсь – почему не заметил раньше. Все закаты заглядывают сюда. И я их помню и не замечаю. Но этот. Сквозь крону большой яблони глянул и сразу исчез. И опять шевелится и проникает сюда. Закаты, закаты. Листва скрывает их от меня. И сейчас на белом столе золотые и зеленые блики.

Ну, так ты понял, дедушка, на что мы с тобою обречены. Да, не удивляйся. Это слово мое. И я присвоил его. Именно так. Обречены. Ты ведь боишься родиться. И я не хочу. Потому что мы уже родились. А есть вокруг то, что еще до рождения. И мы окажемся тогда в самом начале. И будем когда-нибудь оба и сразу тем, что пытаемся разгадать. И это никакая религия в мире не может нам представить в обычной картине. Оно только снится, когда мы забываем себя. Вот о чем я подумал. А ты ведь всю жизнь говоришь и пишешь об этом. И тебе холодно, оттого что не можешь сказать. И не записываешь то, что понял. И сегодня то же самое. И все равно, в первый день сегодня все по-иному. Потому что, видишь ли, первый день.

 

9.

 

Ну, вот еще раз. Попробуй. Собери свои мысли. Понимаешь? Мы с тобой обречены. И все остальные. Все люди вообще. Не хотят рождаться, а любят они тех, кто родился. И недовольны. И торопят время. И в ужасе от того, что оно пролетает. И мы становимся всем необъятным. Я сегодня, кажется, кое-что представил себе. Ты мне сказал о Брахме. И я сразу понял все остальное. Как во сне, когда не надо помнить себя. Вот я тебе и говорю. Не вспоминай ни о чем. А то вспомнишь. И станет больно. И тебе, конечно, больнее. Твоя жизнь – подобие того, чем мы станем вдвоем. Когда будем вместе и в самом начале. Вот о чем я подумал. А ты говоришь о другом. И мы думаем. Но расскажем это,  когда приедут они.

И я слушаю и не верю, что это произносит мой внук. Мой Илья. А это он. Потому что все, что я слышу, я уже давно сказал. И записал. А он говорит в первый раз. И такими словами. Он уговаривает меня, чтобы я не боялся. Как будто бы он готов. Со мной оказаться там. А в окно из сада вновь, как утром, заглядывает моя Савитри. Закат превращает ее в силуэт и лицо ее делается темным. Но я понимаю, что она боится за нас. Что она всматривается в нашу белую полутемную комнату. И что она не разглядывает ни Ильи, ни меня. А смотрит в глубину и кого-то видит за нами. И первый раз неподвижны ее глаза. И сжаты губы. И вот она подымает руку и прикладывает ладонь к стеклу. И вижу, как ладонь побелела.

Ребята приехали. Петр. Алексей и опять Николай. Сколько их. Николаев. И сам я так себя называю. И отец мой тоже. И папа Ильи. Мой сын. Ну, естественно. Все гости разместятся в маленьком домике. А мне пора перебираться, как всегда, в комнату Савитри. На первый этаж. Но на этот раз я перебираюсь уже совсем на эти три дня. А завтра приду к ним, если только они меня позовут. И сразу в домике молодая веселая жизнь. Ужинать хорошо на веранде. Там раздвижной стол. Как большие. Хозяин Илья.

Так уже бывало не раз. Ребят отпускают родители. Тут недалеко. Электричка. Я спокоен. А Савитри что-то увидела вечером в нашем окне и посматривает на меня исподлобья. Мы ужинаем отдельно. С Наташей. А она вообще отводит глаза и ни слова не говорит за столом. Как обычно. И вот один только я вслух обсуждаю то, что происходит на Украине. Я все время, каждый вечер возвращаюсь к этому разговору. Я в курсе. Вот компьютер. А к нему подключен интернет. И моя интуиция помогает мне разобраться. Но у меня особая точка зрения. А то, что она особая, об этом знаю один только я. С Ильей как правило мы почему-то не обсуждаем такие события. И остается ужин, когда я могу им двоим  все высказать вслух. И они молчат.

Меня все больше и больше волнует это молчание. События страшные. Женщины, дети. Новороссийцы. Бывшее Войско Донское. Особый народ. Умирают. Гибнут. И я говорю. Говорю. А Наташа и Савитри думают о своем. И у каждой это свое не такое, как у другой. И они умолкают за ужином по разным причинам. И молчат упрямо и безнадежно. Как будто я в эти минуты совсем другой человек. Или притворяюсь и передразниваю кого-то. Им назло. А это вовсе не так. Для меня такие события – самая страшная боль. Поймите. Я знаю, что надо сделать. И какая стратегия необходима сегодня. Нет, не понимают. И уже не поймут. Я начинаю сердиться и подыскиваю другие слова. И все глубже молчание. Но сегодня, вижу, в них что-то сдвинулось.

Женщины. Дети. Вот они прямо передо мной. Здесь и в маленьком домике. Там тоже какой-то идет разговор. Но подозрительная тишина. И я не слышу их голосов. Четверо. И такие разные. И я не могу понять, как у них все получается вместе. И мне хочется, чтобы они позвали меня. А они не зовут. Господи. Какая страшная философия в яви. Женщины, дети. И она там, с детьми, в маленьком домике. И я не могу объяснить. И женщины молчат по разным причинам. Ну, объясните причины. И вы не думайте, что я другой человек. Я тот же самый. И это все рядом с нами. И неужели непонятно, что все может произойти. Вот, наконец, Наташа быстро что-то сказала. Я не услышал, потому что говорил очень громко. Савитри, не гляди.

Я даже не замечаю, что сижу один за столом. Чайник передо мной и недопитый стакан. И все равно говорю что-то вслух. Самому себе. И тем, кто ушел и не слышит. Мне все ясно, как никогда. А ведь Наташа заплакала и убежала. А Савитри направилась к малому домику. Наверно, чтобы ей помогли унести посуду и помыть ее на улице у рукомойника. Вот вижу, как она медленно идет и как будто хочет вернуться и что-то сказать. Нет, у них особая жизнь. И она вместе с ними. А в белой комнате пустота и ожидание сна. За яблонями догорает закат. Он уже красный и какой-то лиловый. Пора. Да, видимо, Илья особенный лидер. И только завтра я узнаю, что у них было. Потому что Илья имеет привычку все мне говорить.

Наташа в своей комнате. Надо бы с ней побыть. Но я ничего не знаю. Что можно сказать. Что там, за моим белым столом. Да, наш опыт уже ни на что не годится… То, что они притихли, чудо. И надо прислушаться к тому, что их ожидает. Савитри возвращается одна. И ей помогать не нужно. Что она там разглядела. Наверно, то, что предвидела. Но я должен сам убедиться, что все так. Странная тайна. Встаю. И сам иду к малому домику. Уже темно. Сквозь стекла веранды не сразу увидишь. Открыта или нет. Зеленая дверь. Открыта. И теперь я обхожу веранду и угол дома и заглядываю в другое окно. Откуда глядела моя Савитри. Утром и вечером. Нет, ничего не видно. И нет никого. И я жду, когда ребята войдут в белую комнату.

Понимаю. Илья в темноте им тихо читает стихи. Наизусть. Он их знает немало. Не по летам.  Но это ведь очень условно. Двенадцать лет. Я ведь и сам знал и читал в эти годы. И очень любил кому-нибудь читать наизусть. И даже собственные стихи. Порой. Когда приходили ко мне домой. Мои одноклассники. Было такое. Как совсем неожиданно двое пришли. И я им за шахматным столиком читал мою поэму о Фаэтоне. И было еще несколько раз. Ничего удивительного. Повторение. Переселение в прошлое. И все-таки что-то не так. В комнате никого. А они четверо на веранде. И там, и вокруг темно-синяя тьма. И еле слышен голос Ильи. Почти шепот. И я не могу понять, что он читает. И не угадываю, стихи это или его собственный монолог. Нет, стихи.

Сказка. Такая понятная и возможная сказка. И ничего не надо придумывать. Вот она. Сама собой. Перед сном и после глубокого сна. И я очень хочу услышать. Но понимаю. Нельзя. Не только слушать. Нельзя появляться. Нельзя приходить из моего родимого небытия. Сейчас Илья обо мне забыл. И я сам стою в темноте у окна и забываю себя. И она забывает меня и себя. Там, внутри, за стеклом, откуда она хорошо видит мой силуэт. И забыла, так что уже и не видит. Вот хорошо. Мы породнились. Мы с нею одно. И пусть она длится. Эта моя теплая ночь. Да, меня уже нет. Но они там. И, наверно по-прежнему слушают голос Ильи. Шепот. Который совсем подобен. Моей тишине. И как будто она согласна. Чтобы так продолжалось. Она забыла себя.

Но вот, наконец, что-то кончилось. Илья входит через открытую зеленую дверь в мою черную белую комнату. И входит неслышно. Я только догадываюсь – что-то белое подвинулось в темноте. За стеклом окна. Там, внутри. И, не видя, я все-таки различаю цвета. Он вошел и вышел. А ребята сидят. Молча. На веранде, кровать. А здесь надо постлать на полу. Илья – хозяин. И мне опять нельзя появляться. Они сами справятся. И ведь никто не заставляет их спать. И они заснут как-нибудь. Без меня. И сейчас так темно, что Илья не увидит в окне мою черную голову. Могу отойти осторожно. И не отхожу. И теряю время и ощущение времени. А там ни единого слова. И ни единого звука. А у меня за плечами что-то дышит рядом со мной.

Вот прихожу в себя, оттого что чуть было не ухватился левой рукой за мой подоконник. И на самом деле в тишине звук очень явственный. Мог прозвучать. Нет, слава богу, тихо. Я, оттолкнув стену, делаю шаг в темноте и наступаю на прислоненный к стене лист железа. Громкий пробуждающий звук. Замираю. Нет. Никто не заметил. Спят непробудно. И я все-таки осторожно огибаю угол веранды. И, наверно, кошка не могла бы услышать мои шаги. Спят оба дома. И ничего не видно. И никто не беспокоится обо мне. Как будто я уже давно уснул. Или ушел. На ощупь. Ногой. Вот мостик через нашу канаву. Да, все уснули. Но ведь Брахма не спит. И потому я не один. И никогда не останусь один. И не буду. Ни там. Ни здесь. Вот ступени темного дома.

Вхожу к себе. Савитри тоже не спит. В темноте вижу ее лицо. И глаза. Она сидит на кровати и даже не глядит на меня. Да и что увидишь во тьме. Вот на столе, на ощупь, фонарик. Зажигаю. Да. Все именно так. Отвернулась. Но я все равно вижу ее глаза. Обнимаю. Неслышно и осторожно. Как там. И как тогда. И она сразу все понимает. Но продолжает сидеть и готова что-то сказать. И я знаю. В  таком состоянии. Она ни слова не скажет. О том, что видела. Утром и вечером. И целый день. И целую ночь. И теперь. Вместе со мной. При свете фонарика. Она увидела то, о чем надо молчать. Да, она согласилась. Быть со мной. Зная, что я скоро уйду. И вот, когда приехали дети, она поняла, что я и в самом деле ухожу и уведу Илью за собой.

Савитри когда-то спасла своего Савитара. Но там был Яма. Один из богов, которого можно было заворожить и заговорить. А здесь она. Савитри ее разглядела. В окно и поняла, что ее уже заворожить невозможно. И сейчас она там, с детьми, и думает о чем-то своем. Яма – бог, а она знает заранее всякую мудрость. И любое слово твое скажет, опережая тебя. А сейчас ребята спят. И она бродит сквозь стену из белой комнаты на веранду. И оттуда вновь – минуя зеленую дверь. Туда и сюда. И вот уже и в самом деле неслышно. И собирает их детские сны. И все быстрей и быстрей. В полной тьме и в полном спокойствии ночи. Она хотела, чтобы я отошел к моей Савитри. И я отошел, наконец. Да, сначала дети. И первым делом – Илья.

 

10.

 

Савитри уходит. Одна. Без меня. К малому домику. И без фонарика даже. Но главное – без меня. И я ее отпускаю. И не могу понять, почему остаюсь. Да, мифы не повторяются. Там Савитар уснул, положив голову ей на колени. А здесь Николай Николаевич остается один. И женщина уходит к детям. Тоже одна. Туда, где еще. Другая она. Моя гостья. Ходит взад и вперед. И там  только Брахма. Охраняет детей. И неизвестно. Кто победит. В этом ночном поединке. А я неужели отсюда. Со стороны. Воображаю то, что там происходит. Пробую двинуться. И не могу. Ну, разумеется, надо быть здесь. Она устанет метаться. И мгновенно проникнет сюда. И это единственный способ. Ее увести. Но я жду и один сижу, ожидая.

Книжные полки. Шкаф. И опять мой письменный стол. И на нем все для работы. От которой  по утрам я ухожу в мой маленький домик. Сиди и работай. А сейчас. Долго я еще буду ждать? Как будто связан. По рукам и ногам. Еще нескоро. И не может быть. Чтобы это случилось. Но чувствую. Савитри останется там. И это по крайней мере надежно. Будь уверен. Она знает больше. И ей непонятна опасность. Которую мы, победители, всегда вызываем навстречу себе. И она правильно думает, что Илья не спит. И что его нельзя оставлять одного. На веранде. За опустелым столом. И вот она там рядом с ним. А друзья спят в белой комнате. В одной кровати. Она очень широкая. Трое. Им тепло. Им хорошо. Как и ему. Рядом с моей Савитри.

Невыносимо. И я первый раз осознаю, что не могу сделать и даже подумать то, что хочу подумать и сделать. Полночь уже давно миновала. И ничего не меняется. Время идет. Фонарик мигает и гаснет. И сразу меня обступают образы. То, что может случиться. Но я уверен. Савитри победит. А я почему-то не должен видеть ее победу. И, наверно, у себя Наташа тоже не спит. Ну, еще бы. Нет. Невыносимо. И я заставляю себя встать и двинуться к двери. И опять образ передо мной. Тот, что вставал в детстве. Когда я не спал по ночам. А родители спали. Справа и слева. На одной нашей общей кровати. И вокруг была какая-то неподвижная темнота. И этот образ. Точно такой, как сейчас. Вставал тогда отовсюду. Куда ни взгляну.

Описать. Изобразить словами его невозможно. И я тогда понимал, что в детстве есть запредельный ужас. И стоит включить электрический свет. И он станет смешным. Откуда сейчас тот же самый. Илья не может увидеть этот детский и глупый бред. Значит, его бы могли увидеть ребята. Которые спят. А он, Илья. И она, Савитри, оберегают их сон. Да. Тютчев прав. Это освобожденные сны. И все же передо мной. Один только образ. И неужели он один. Снится троим. А я только его и смог увести из малого домика. Образ куда-то уходит. Потому что я прямо смотрю в темноту. И не могу больше так стоять и не двигаться. Но вот обнаруживается. Что каждый мой шаг вязнет. И, слава богу, сгущается воздух. Привел, наконец.

Дальше не помню себя. А Савитри. Так и осталась в маленьком домике. Это я знал. Теряя себя. И было во мне ощущение детства. Тройного.  И четверного. И это самое лучшее, что может быть. Нет ни света, ни тьмы. И неважно, стою я или наткнулся на кровать и упал на нее. Или что-то совсем нереальное. Ну вот, наконец, Илья, понимаю. Ты мне говорил спросонья. И тогда я помнил себя. А теперь потерял. И все происходит как надо. И это самое лучшее. И видно, как рассыпается образ и разбегается по углам. И опять собирается. И не может собраться. И я не знаю, само это или по чьей-то воле ночной. Там, на веранде. У раздвижного стола. Где они двое и за стеной еще трое ребят. Кто это? Я? Или она, Савитри.

Понемногу. Прорисовывается крестовина окошка. Благополучно. Рождается новый день. Второй для Брахмы. Кто-то мелькнул за окном. Это она. Сейчас войдет. В ту дверь. До которой я не добрался. Шаги. Осторожно. Тихо. Но слышно все. Потому что я возвращаю себя. И надо вслушаться в каждый шаг. Недоумение. Или что-то иное. А Савитри ходит иначе. Или это она. Или. Нет. Кто-то другой. Дети спят. И они еще не проснулись. Ну, конечно. Она не могла их оставить. Да, они спят. Здоровым и крепким сном двенадцатилетних ребят. И там тепло. От их дыханья и тел. И Савитри тоже уснула под утро. Там. На веранде. У открытой зеленой двери. Там, где готов был уснуть Илья. И где он не спал. Целую ночь.  И вот он входит ко мне.

Успокойся, Наташа. Он пришел. Я дождался его. Мы вдвоем увели нашу гостью. Или Савитри нам помогла. Пока мы вместе, вдвоем, там троим ребятам ничего не грозит. Но вообще все очень рискованно и опасно. Потому что смерть пришла оттуда. Савитри поняла. Не спорю. Она везде. Но сейчас оттуда пришла. Значит, я вчера что-то сказал о том, что она везде. Где есть женщины, дети. И от нее никому не уйти. Но она ходит взад и вперед. Боком. В профиль. И пока еще не может к нам повернуться. И сейчас, поймите, мы все ее уводим оттуда. И все равно. Мы с нею здесь. А они, другие, там, без нее умирают. Страшная сказка для тех, кто сегодня впадает в детство и боится образов по ночам. Сказка? Миф?

Да, Савитри об этом говорила с ним целую ночь. Как? Я не знаю. И зачем она это сделала. Илья садится рядом со мной и рассказывает все по порядку. Лицо его не меняется во время рассказа. Курносый. Хмурый. И почему-то все время опускает глаза. И неуловимы зрачки, те, которые вот еще недавно впивались в меня. Зрачки малыша. Глаза моего Ильи. Неуловимы. Он за эту ночь изменился. Сидит рядом со мной – мне по плечо. И сам стал как будто шире и крепче. И не такой уж он загорелый. Золотистый загар. Или это мне кажется в утреннем свете. Солнце еще не взошло. Но крестовину окна можно уже разглядеть. А за ней просвет и белым пятном виден маленький домик. Я левой рукой Илью прижимаю к себе. Тепло.

Он еще совсем ребенок. И зачем я его втянул в эту мою взрослую сказку. Наташа права. И сейчас он повторяет, как Савитри еще больше его заманила в нее. И это его слова. Да, заманила. А он мне прямо хочет сказать, что не верит в ту мою гостью, которую видел вчера. Но ты же видел? Да. И все-таки я не верю. Потому что люди умирают и с нею, и без нее. Как там сейчас, где все они умирают. И оттуда она пришла и заглянула к тебе. Давай забудем об этом. И переменим наш разговор. Ну, конечно. Я готов… И очень рад. Переменим. А о чем еще вы говорили? Только об этом? Ну, не хочешь – не надо. У вас, наверно, с бабушкой некий особый секрет. Не выдавай. Но ведь между бабушкой и тобой и мной…

Да, никогда еще не было тайн. Видимо, время пришло. А что ты читал своим друзьям на веранде. Ой, прости. Я невольно слышал. И тебе не мешал. Я стоял у окна и ждал, когда ты войдешь в белую комнату. Я слышал твой шепот. И все же не мог разобрать, что ты им говорил и читал. В темноте. Что? Неужели новая тайна? А, это были стихи. А ведь я очень долго стоял. И вспоминал, как у меня тоже было такое. Ну, я потом тебе расскажу. И почитаю то, что придумал тогда. В двенадцать или четырнадцать лет. И сейчас ты не слушай и храни свою тайну. Бабушка скажет. Можно или нет ее открывать. А мы с тобой, кроме этих тайн, будем свободны. Так. Ну, посмотри на меня. Подними глаза, а то  я подумаю – ты боишься взглянуть.

Илья рывком подымает голову. Дедушка. Больше никогда, никогда со мной такого не будет. Я связан, как ты здесь этой ночью. Было такое?  Ты ведь хотел и не мог выйти отсюда. Я это знал. И бабушка мне объяснила. Она поверила, ты не думай. И вообще она верит больше, чем ты и я. Но ведь все, что ты говорил, ей очень страшно. А ты не заметил. И то, как мама заплакала и ушла. Она не спит. Но мы ей уже не поможем. И ведь она, гостья твоя, тоже страдает. И я это видел вчера. Когда она обернулась ко мне. Да. Она убежала оттуда. Где умирают. И где людей убивают.  Красивые звери.  И даже ей стало невмоготу. Понимаешь. Вот почему она ходит взад и вперед. И только случайно оглядывается на нас.  На тебя и меня.

Вот сейчас Илья задремлет. Прижавшись ко мне. Я его, сидя, накрываю курткой моей. И мысленно продолжаю то, что он еще думал сказать. И, разумеется, никаких тайн. Все мне открыто. Илья очнется. И оно само по себе откроется нам. Но его догадка о том, что гостья моя прилетела оттуда, все больше и больше кажется мне вероятной. И я представляю, как оно получилось. Она прилетела за нами. Но испугалась того, что и без нее совершается там. И вообще без нее нигде ничего…   И она не может понять. Подожди. Отпусти. Скорей. И вот уже настоящее утро. Комната. Стены. Углы. Профиль. И вдруг. Меня сотрясают рыдания. И я их сжимаю в себе. Но Илья уже крепко спит, под моей рукой прижавшись ко мне.

Петр, Алексей и опять Николай. Проснулись там. И я слышу их голоса. Ну, а ты, моя Савитри, наверно, еще в забытьи. Там. И вот Наташа сразу постучалась, вошла и села напротив меня. И вновь ничего объяснять не надо. И на сегодня все обошлось. Хорошо, что она не замечает, как я сжимаю себя. Лицо Ильи у меня под курткой. Не видно. А сама она, конечно, проплакала целую ночь. А теперь видит нас двоих, и ей ничего не нужно. Только сидеть и смотреть. Как она выдержала, я не знаю. И по ее лицу можно легко догадаться. Что надеялась она на этих его друзей. На спящих ребят. И сейчас она счастлива тоже, услышав из малого домика их голоса. Она из тех, кто с ума не сходит, услышав сказку мою. Любую. И даже эту. Вчера.

Илья пригрелся. Он спит и не слышит ни дыхания матери, ни моего. А голоса вдалеке утихают. Это значит, на веранде проснулась моя Савитри. Вот сейчас Илья подымет голову. Он уже во сне что-то сказал. Наташа меня понимает. Он не должен ее увидеть утром. Она протягивает руку, чтобы прикоснуться к его плечу и макушке. Прикасается и исчезает. А Илья опять, не просыпаясь, что-то мне хочет сказать и только стонет слегка. Я бы его разбудил. Но так нельзя. Он сам должен проснуться. Как если бы он один спал эту ночь в маленьком домике. Лидер. И тут нельзя ничего нарушать. Да, он понял во сне, что все, что было вчера, это не сказка. Он увидел отца. И тот ему прямо об этом сказал. Во сне.

 

11.

 

А откуда я знаю, что ему приснился мой Николай. По тому, как Илья пытается что-то проговорить. И ему наконец удается. Что? Папа здесь или дед. Ну, конечно, дед. Но только что был папа. И он гладил меня по макушке и по плечу. А потом почему-то мама ушла. А она сидела рядом. И было так хорошо. Но вот остался дед. Как всегда. Значит, и они проснулись. В маленьком домике. И бабушка там. И она, гостья, тоже проснулась. Мне ее жаль. Потому что она пока ничего не может. А если бы смогла, не было бы ни папы, ни деда. И все равно мне ее жаль. Нет, это не я подумал. Это бабушка так сказала ночью. И я не мог понять. Зачем она это сказала. А теперь понимаю. Это чтобы гостья наша услышала. И перестала ходить.

Илья вскакивает рывком. И у него совсем лицо того малыша. Курносый. Небольшие губы приоткрыты. И один уголок рта больше, чем другой. От плача. И нетерпеливого крика. Но тихо кругом. И во сне. И здесь наяву. Жалко. Потому что она пожалела. Но это уж точно сказка.  И в нее верить нельзя. А здесь, наяву, тем более. И ведь мы живы не потому, что она пожалела. Бабушка это сказала, чтобы ее победить. И хорошо, что дед мой этого не знает. А может быть, он догадался. Он ведь спрашивал, какой у меня с нею секрет. Ну, конечно. Утро настало. И все открылось. А бабушка знает, что я не скажу. А сама не сможет признаться. И вот уснула, проснулась и не идет к нам сюда. Это все пустяки. Брахма. Приди. Помоги.

После завтрака я провожаю наших ребят на берег реки. Мы купаемся в холодной воде. Но она не такая холодная. Потому что все-таки была теплая ночь. А вода еще теплее, чем воздух. Так бывает иногда по утрам. И пока мы купались, опустился внезапный белый туман. И такого еще не бывало. Чтобы я купался в непроглядной живой белизне. А я их вижу. Петр, Алексей и опять Николай. И я вспоминаю. Было все так же. Здесь, на реке. Сразу после войны. И тогда еще был жив мой отец. Правда, речка другая. И другая деревня. И там широкий разлив реки. Мельница и плотина. И помню вечер. Мы  рисовали с отцом на берегу. И тоже ребята купались. И они были старше. Но там один из них, покрупнее, тоже был Николай. И все не так. И то же почти.

Плаваем. Вода холодна для такого купания. И сейчас тоже война. И тогда она кончилась. А теперь скоро начнется. И все наши сказки – это беспощадная страшная явь. И то, что белая прилетела ко мне,  –  наше предвестье.  Вот Савитри ее пожалела. И гостья будет права,  если меня заберет. Но я Брахма. Попробуй, возьми. А вот они, ребята совсем голышом. В такой холодной воде нашей маленькой речки плавают, разгоняя белый туман и, дрожа,  выходят на берег. А туман густой. И я почти не могу их разглядеть рядом с собой. Нет, вот они. И самый крепкий из них Николай. Белый, как молоко, в белом тумане. А Илья и здесь выделяется темным загаром.  Алеша и Петя машут руками, чтобы весело разогнать этот белый туман.

Ну, что же? Туман обещает хороший день. А пока воздух вокруг все гуще и гуще и все белей и белей. И что-то странное. Вот Николай совсем пропал. Алеша и Петя чуть-чуть видны. Потому что загар у них немного разного цвета. А Илья темнеет  по-прежнему. Но скоро и он пропадет, как они. И даже я сам исчезаю в своей разноцветной купальной одежде. Холодно, а мы ничего не боимся. Ребята друг другу подают голоса. А Петя, самый маленький,  сорвался с берега и опять голышом оказался в воде. И вот я уже один стою на самом краешке  травяного обрыва. А они, страшно подумать, вновь плавают, и туман понемногу слоится, нежится и вроде бы чуть заметно уходит от них. И как только он редеет, становится холодно. Ребята, назад. Николай раньше других, а Илья после вас.

Как хорошо. Прямо гравюра. Микеланджело. Солдаты купаются. Но пора вылезать. Кто-то в лесу. Тревога. И один из мускулистых богатырей видит врага. Вот гравюра становится четкой. А ребята уже оделись и ждут. И стучат зубами от холода. Не от страха. Там, где Илья, там никто никогда ничего не боится. Гравюра предвидит. Но пока черные линии по белой бумаге отдаляют события. Которые были и будут. На этой реке. И вот перед глазами бумага или этот белый теплый туман. Хорошо, но я опять содрогаюсь и опять едва подавляю рыдания. И у меня зубы стучат. Но это наш берег. И мы согрелись и  уже счастливы оттого, что здесь было так хорошо. И все же какой-то враг показался из леса. Или нет никого. Или это она.

Справа от нас речка лесная. И мы, пройдя поляну, углубляемся в чащу. Нарисовано. По памяти и на ощупь. Вот сейчас поворот и хорошая тропка. Все понятно и верно. И ребята шутят. А я не пойму, о чем они говорят. А ведь еще недавно я все понимал. Два года назад. Вот здесь. На этой тропе. Но тогда собралось больше друзей у Ильи. И они говорили все разом. Кричали. Смеялись. И  каждое слово понятно. А теперь. Что-то совсем иное. Одноклассники. Шутят. И я вздрагиваю. Потому что они  придумывают, где она. И почему никто не видит ее. А Илья молчит. И только иногда вставляет слова. И они совпадают с тем, что я мог бы сказать. Вот кто-то ругнулся. Ну, конечно, Петя. Кто же другой. Смех.

По-взрослому. Я разрешаю. И меня вроде бы нет. Как уже не раз.  Вчера и сегодня. А Илья осторожно повторяет ругательство. И, вижу, оглядывается на меня. Туман совсем отступает. В чаще он понемногу редеет и пропадает совсем. Петя осмелел и что-то уже рассказывает. Вовсе иное. И это я уже слышал. И сейчас. Нечего понимать. Но вот ребята вновь возвращаются к прежней беседе. И  оглядываются вокруг. И я тревожно смотрю. Чаща как чаща. Да, оно где-то здесь. И если свернуть направо, искусственный пруд. А за ним. Опасное место. После войны. Что-то еще не взорвалось. И люди полвека здесь ходят купаться. Мимо него. И еще не проверили, что там лежит. И мои ребята знают об этом.

Николай повернулся к чаще. И ждет, что скажет Илья. Нет, мы туда не пойдем. Туда никто не заходит. Неужели? Столько ребят в поселке. И никто никогда. И мы замолкаем. Стоим. Прислушиваемся. Неужели сейчас оттуда кто-нибудь выйдет. И в самом деле. Что-то шевельнулось в траве и в листве. Заросли. И только выглядывают из чащи несколько сосен. Две или три. И  еще одна подрастает. Ну, кто там? Какой-нибудь зверь. Или собака.  Или нам показалось. Николай сходит с тропы, где мы стоим, и шагает прямо в заросли. И я молчу. А ребята тем более. Он остановится. Нет, идет. Смело и прямо.  И Петя за ним. И Алеша, оглядываясь. Осторожно. Тоже за ними. И теперь Илья подает свой голос. Вместо меня.

Оттуда выбегает собака. А за ней другая. Обе рыжие. И, видимо, гуляют вдвоем. Увидев нас, он рядом. А она ревниво замерла в стороне. Вот-вот залает. Но собака молчит. Как и мы. Вообще, событие. Может быть, там и нет ничего. Легенда. Но по тому, как он, рыжий, подбежав, морщит лоб, я понимаю, что нет никаких легенд. И не было никогда. В этих местах. А Илья, все равно, остановив Колю, обходит его и скрывается в чаще. И мы ждем, когда он появится вновь. Там тишина.

Громкий мой голос. Ребятам. И я  вслед за Ильей. Но никакого следа. Он куда-то пропал. Остаток тумана. Передо мной. Справа и слева. Как в детстве. Когда я боялся. Пруд. И куда он пропал. Ветки. Ветки. Осины. Осины. Где сосны. Почему я не вижу их. Но я помню. Что звать Илью нельзя. Надо найти. А то ребята кинутся. Разом. И следом за мной. А где мой след в этой чаще? Вся она заросла. И я никогда. Здесь не бывал. Видел пруд. Но он где-то здесь. Близко от нашей тропы. Что-то мелькает. Передо мной. Туда и сюда. А на самом деле. Чаща стоит неподвижно. Стволики. Стволики. И вот, наконец, он, сизый сосновый ствол. А за ним другой. И над головой. Синяя крона. А там другая. А за мною он.

Ильюша. Как хорошо, что ты осторожен. Пора возвращаться к пруду. Ну, ты видишь. Все заросло. Где-то здесь. Дальше нельзя. Рядом с нами. Холмик. Остаток землянки. То, что еще встает из земли. А мы с тобой зашли далеко. Подожди. Я тебе расскажу потом. И тебе, и ребятам. А я только однажды. Сюда заглянул. Когда ты был еще маленький. Но здешние ребята. Меня  напугали. И вот с тех пор. Осторожно. Видишь? И не подходи. Где-то здесь. И неужели это опять она. И ты поддался? Она поманила? Вот никогда не думал. Что ты можешь. Ну, хорошо. Тихо. Пойдем назад или нет. Илья согласен. Вижу, кивнул головой. И ни слова. Потому что я уже проговорил. Много слов. И вот мой след. А мы заблудились.

Да. Река партизанская. Чаща тоже. Сюда немцы боялись входить. А ведь они. Стояли в поселке. Там устроили штаб. И ездили. По железной дороге. И по макаронке. По дороге. До киевского шоссе. Надо вернуться. И сквозь ровную пелену. И сквозь туманную крону сосны. Солнце еще не глянуло к нам. А ребята уже далеко. И не могут ждать. Понимаешь. След мой выправился в листве и пропал. Но Илья как будто бы знает.  Как он сюда входил и добирался до места. Ну, выводи осторожно. А я не знаю, как быть. Илья чувствует, где он оставил ребят и меня. И если бы я сейчас не оказался рядом, было бы легче найти. Он покачивает головой. И ведет. Как будто совсем не туда. От ствола сосны к другому стволу.

И вот, сам не зная, как, иду за ним. Прощально прикоснувшись к стволам. И опять. Чаща, чаща. И наконец. Берег пруда. А он высох совсем. И не осталось воды. Яма. Провал. И я только что проходил. Мимо него. И не узнал. Рыжий Ромео выглядывает нам навстречу. Из бурелома. А ревнивая Джульетта. Остается у него за спиной. И я шепотом Илье. Рассказываю об этом. А он, погладив собаку, не слышит меня и внезапно. Выводит нас на тропу. Где еще недавно ждали ребята. Мы вышли совсем рядом от них. Илья окликает. И сразу. Отзываются голоса. И ребята порознь выходят из чащи. Разумеется. Они уже здесь бывали. И только я. Об этом не знал. И рядом с нами Ромео. А Джульетта. Убежала вперед.

Я рассказываю, как я понимаю эту уже известную им драму. И только умалчиваю о патере Лоренцо. Потому что, наверно, он во всем виноват. Алеша не согласен и уверяет, что во всем виновен Меркуцио. И, к моему удивлению, с ним никто не спорит. И все соглашаются с ним. А о том, что река партизанская, мы думаем и не говорим. Илья поправляет вслух. Кого-то из нас. Все то, что было здесь, опять повторится. Когда они досюда дойдут. Кто они? Ребята смотрят на меня удивленно. Дед не знает. Что сюда американцы. Высадят скоро десант. Именно здесь. Удобное место. И три сосны. И партизанская речка. И вообще весь район. И слева железнодорожное полотно. И вот уже поле. И поселок вдали.

 

12.

 

Разговор серьезный. И это уже не игра. А я от радости смотрю на Ромео. Он высунул язык и встречает мой взгляд. И ребята видят, как он разрывается между мной и Джульеттой. Он ведь в чаще там шел следом за мной. Было не до него. А он шел. И ни разу не подал голос. И не стал дышать, так, чтобы я услышал. Значит, если бы я заблудился в тех соснах и в чаще, он бы вывел меня. Прямо к Илье. Который ступал осторожно и замер на месте. Значит, все было правильно. И все мы правильно шли. А теперь. Ему рядом идти. Или сесть на дороге. А потом побежать за Джульеттой. Нет, рыжий решил довести нас до первой избы. И ребята смеются и опять обсуждают американский  десант. И то, что все повторится.

Американский десант. И откуда у них такие слова. Но ведь и я   думал так и даже об этом писал. И, правда, здесь  удобное место. А то, что на Украине, это, конечно, и впрямь самое начало войны. И я смотрю на макушки ребят. На их плечи и спины. Илья очень подходит. И ему как будто бы предназначено быть среди них. Двенадцать лет. Каждому. Впадаю в детство. Но теперь война впереди. Повторяю себе. И, может быть, затяжная. И на нашей земле начнется она именно здесь. Вот они уже все сказали. И теперь, крик по-прежнему. И сразу,  все вместе. О чем-то другом. И ничего не выходит. И я, как они, думаю только об этом американском десанте. Чтобы отвлечь себя от мыслей о том, что происходит сегодня. Умирают всегда. Но там убивают.

И с тех пор, как я в Индии, в Дели, на уличных плитах, увидел перед собой того малыша. И не помню, мысленно взял его к нам сюда, и он где-то здесь потерялся, любые дети стали моими. И тут уже ничего поправить нельзя. И вот сегодня. Они так же, как мой Илья, будут в маленьком домике. И мы будем, как задумано, вместе. Писать мою книгу. И я стану с ними обсуждать. Каждое слово. Но такая работа на два часа. И не дольше. А потом. У них. Своя жизнь. А у меня своя. И опять они. Абзацы. Абзацы. А вечером. На втором этаже. В комнате Ильи. Там, где профиль, я им прочту все, что за день удалось написать. И так было здесь год и даже два года назад. И, наверно, опять. Да, у них своя жизнь. И я вслед за ними.

А они повзрослели. Вытянулись. Или я обгоняю время. Вот Петя еще до сих пор остался таким. Каким был год назад. Когда приезжал сюда. Вместе с другими. А их не узнать. И как тяжело. И невыносимо видеть. Молодое взросление. Там, в Петербурге. И особенно здесь. Ну что ж? Их осталось трое. Но зато они. Те, кого я предвидел. И о ком пытаюсь придумать миф. И никто не поверит. Моим писаниям. И получается. Только для них. И для себя. А их все меньше и меньше. Но эти уже трое останутся. Ну, Алеша. Ты обвиняешь Меркуцио. А я ведь еще не сказал вслух, что во всем виноват Лоренцо. И ты уже не согласен. И ты меня почти убедил. И это важнее. Чем разговор о десанте. А рыжий Ромео. Может быть, спас Илью и меня. Где он?

Да, собака нас довела до поселка. И вот, забежав немного вперед, стоит поперек дороги. Нет, не ходите туда. А лучше вернитесь на берег. В чащу. Где мне было так хорошо. И где она гуляла со мной. А теперь она убежала. И я уже за нею следом. Не побегу. Рыжий Ромео сел на дороге. А я его зову за собой. А он сидит и не пускает меня и ребят. И в глазах. Такая собачья мольба. И вот он слышно дышит и залает сейчас. Мы останавливаемся. Илья гладит его еще раз по его большой голове.  А потом. Садится на корточки и обнимает собаку. И она, повернув к нему свои собачьи глаза, лизнула его. Прямо в лоб. А потом – в подбородок. И поняла. Что мы все равно пойдем в поселок. И там нет никакого врага.

Ромео тихо ведет нас вперед. Его пушистый хвост опущен. И его движения медленны. И мы точно так же, медленно и осторожно. Идем вслед за ним. Разговоры умолкли. Молчание. Вот слева пронеслась электричка. А за нею длинный товарный состав. Цистерны. Цистерны. И нет им конца. Илья оглядывается на меня и что-то произносит под грохот железной дороги. Вот несколько вагонов. И конец. И улетает по рельсам последний вагон. А вот и участок и дом выходит в поле. Здесь начало поселка. Ромео бредет по-прежнему. А впереди Джульетта. Лежит на обочине. И ожидает. Ромео проходит мимо. И я понимаю. Он пойдет с нами до самого малого домика. И там останется вместе со мной. Когда все мои ребята уедут отсюда.

Ну что ж. Ты прав, Алеша. Меркуцио виноват. И тут Николай засмеялся. И помотал головой. Он выше Ильи. И у него макушка совсем побелела. И белая шея и плечи. Ему бы надо слегка загореть. Но загар. Не пристает к Николаю. Это и раньше было. И сохранилось теперь. Он, пожалуй, тоже домой не уедет. Петр, Алексей, оставайтесь. Но ребятам нельзя. Сходим еще раз. Или свернем направо и серьезно обследуем поле. А там вдоль речки вверх. Навстречу течению. День будет жаркий. Мы еще поплаваем и позагораем. Вот и Ромео с нами. Поднял голову и виляет хвостом. Да, сегодня, я вижу, мы уже не будем работать, как прежде. Илья мой  опять обнял собаку. Они меня приглашают. Пора.

И все-таки мы поработали. Мысли  ребят были вместе со мной. Как и прежде. Рыжий Ромео лежал на полу. Тут. У белого столика. Где компьютер. И где яблони смотрят в окно. Тень малого дома падает в сад. А Джульетта пропала. И Ромео лежит на полу и тоскует по ней. И вот я иногда отвлекаюсь. От нашего дела. И говорю с ним. И тогда он подымает свою большую рыжую голову. И переводит взгляд. От меня к ребятам и снова ко мне. Ты можешь уйти. Зеленая дверь открыта. А дальше лапой откроешь сам. Наружную дверь. Нет, не уходит. Ну, ладно. Скоро обед. А сейчас он понимает. Что мы обсуждаем. И что я записываю. Подняв левую руку. Чтобы ребята. Пока я пишу, не забыли. Мысли мои и свои.

Да, это наша общая книга. Абзацы. Абзацы. И вот опять незаметно десять страниц. Прямо хочется их прочитать. Но ведь надо. От них отойти. В поле и в лес. Эти два года. И только потом. Вечером. На втором этаже. Все как было. Каждое лето. Эти два года. И никто из них. Не торопится кончить. И тут я вдруг понимаю. Что они это делают. Не потому что мы пишем. Нашу общую книгу. Как я говорил, и  не раз. А потому что они это делают сейчас. Ради меня одного. Илья тоже, следом за мной, подымает левую руку. Он сидит в глубине комнаты. В самом углу. Сначала мне показалось даже, что это он меня передразнивает. Но ведь никто не смеется. А все следят. За его рукой. И даже Ромео. Косится глазом. Он тоже следит.

Невероятно. Таких ребят не бывает на свете. А вот они прямо. Передо мной. Вслух. Дело пошло. Быстро и точно. А я ведь пишу. О каждом из них. И называю. По именам. И мой Ромео. Попадает в абзац. И добрым собачьим глазом. Видит меня. Им почему-то важно. Чтобы у меня все получилось. И они подсказывают. Слова и мысли. Угадывают. И все получается. И ни разу не ошиблись в том, что надо сказать. О себе самих. И о том, что я о них знаю. Петя хочет ругнуться по-взрослому. Уже два раза. Но его останавливают. Алеша и Николай. Илья повторяет ругательства. И мотает черной своей головой. Нет. Не надо. И я вижу. Как блестят его зубки. И усмехаюсь невольно. Только я один усмехаюсь. Пишу.

О десанте ни слова. О нем в поле пойдет разговор. А сейчас. Не до него. Мы говорим о том, что будет с каждым из них. Когда начнется война. Именно здесь. Она до нас доползет оттуда. И не уйдет. Пока не погубит. Много людей. Как там. Где они сейчас умирают. Что будет каждый из нас. Делать в поле. Уже сегодня. Пока ее еще не видно совсем. Здесь, в комнате, только смерть. А война подползает. Но мы ее разглядим. Потому что она везде. Как эта смерть. Вот мы ее здесь разглядели. И говорим. И пишем о ней. Ну, вот. Николай, оглянись. Кажется, здесь ее нет. Но меня, Илью, не обманешь. И меня. И меня. Петя. Не говори ничего. Кивни туда. Видишь? Зеленая дверь. Сама собой закрывается. Верно.

И все вдруг сразу. Нет. От нас не уйдешь. Вы с ней поговорите по-нашему. И она никуда не уйдет. Невероятно. Дети. Не надо. Я уж как-нибудь с ней. Справлюсь один. Или не справлюсь. Нет. Пока вы пишете. Она останется тут. А мы? Какие дети. Они там. А здесь. К нам подползает война. Брахма. Брахма. Зачем ты оставил Илью. Это я пишу. И тут же подымаю. Левую руку. А Илья испуганно смотрит. И как будто не узнает. И меня, и ребят. Он испугался за нас. А сам ничего не боится. Это я подумал. Но вслух. Такое нельзя говорить. И не надо. Как будто уже кто-то сказал. А мы все позабыли. Брахма не должен сердиться. И его рассердить невозможно. Это он услышал все и сейчас прикрывает. Зеленую дверь.

Алеша, Петя, Николай. Сделаем так, чтобы люди поняли. И перестали. Там и здесь. А что для этого нужно. Мы не знаем. Или просто. Люди забыли. Тут Илья выходит из угла. И подымает собаку. И вот они вдвоем. Стоят посредине комнаты перед закрытой зеленой дверью. И рядом с ними третий. Встает Николай. И мы все смеемся счастливым смехом. Мы ее заперли здесь. Как я пытался утром вчера. Но тогда я уходил. Из малого домика. А теперь. Мы на месте. Невероятно просто. И нам легко и весело. Сделать что-то из того, что никому не возможно. Ну, хотя бы на минуту одну. Вот как сейчас. И тут. Рыжий Ромео лает впервые. И это значит, что мы кое-что написали. Пора. И вот Брахма тоже смеется.

После обеда. Никакого мертвого часа. Как было два года назад. Тогда их приехало больше. И я их укладывал спать. В маленьком домике. На диване. И на полу. И все получалось. Вот они сейчас. Пошумят, пошумят и заснут. Как в детском саду. Там, в Киргизии. Где мы жили. Во время войны. После первой блокадной зимы. В Ленинграде. Жили в эвакуации. И меня почему-то отдали в детский сад. И я потом писал, как дети. Во время мертвого часа. Поначалу шумели. А потом я сделал вид, что заснул. И они заснули по-настоящему. А потом. Я год и два года назад. Повторил. А сейчас. Хочется плакать. И я даже не предлагаю. И не повторяю. Мой рассказ о том, как они уснули тогда. Нам смешно возвращаться.

Время ползет. А я боюсь отпускать ребят на свободу. И ни слова о том, что боюсь. И никто не смеется. Деда все понимают. Ромео покушал и, успокоенный, хочет уйти. А мы вновь отправляемся в поле. И от того места, где мы купались утром, идем вдоль речки вверх по течению. Уже без Ромео. Да, без собаки. Одни. И опять, я вижу, она манит Илью. Что-то плывет над нашей узенькой речкой. Сам я свободен. И мне горько, что она их ведет за собой. И эта не та черная смерть. Которая в фильме у Бергмана. Играла с рыцарем в шахматы. А потом, выиграв, увела и его и других. Милых и добрых. И уже взрослых детей. Нет, здесь она белого цвета. И скользит над речкой. Ну, совсем как тот невероятный туман.

 

13.

 

Я вижу. Ребята не видят. Они обследуют поле. Мы решили. Его обойти. Сначала по речке, потому что она его огибает. И как раз. Именно здесь. В кустах. Укрывается враг. Во время той войны здесь, на этом сухом высоком пространстве. Рос удивительный лес. И здесь немцы боялись ходить. В густом еловом и сосновом лесу. А теперь простор. И только по берегу речки. Для нас. Молодые кусты. И там стоит вдали одна большая осина. Такая старая. И она еще помнит, что было. Когда тут шумел тот удивительный лес. Жарко. Нет никого. Но ребята идут. И к вечеру. Выйдем на макаронку.  Туда, где на мотоциклах ездили немцы. И по дороге этой. Вернемся домой. Самое страшное – берег реки. Берег.

Мы купаемся. Раз и другой. И теперь. На каждом привале. Уже Илья рассказывает ребятам о Брахме. И о том, как для него начинается новый день. И о том, как он совсем не заметил, что для него не было ночи и он так и не мог отдохнуть от прожитого дня. И это случилось вчера. И это все знает мой дед. И вот он идет рядом с нами. И я сначала поверил. А потом мне мой папа во сне сказал, что это неправда. Сказка. И я какое-то время. Уже не верил в нее. А когда приехали вы, я поневоле снова поверил. И бабушка мне объяснила, что Брахма – самый лучший друг и для меня, и для нас. И надо помнить об этом всегда. И в этом поле он здесь. И в саду. Куда мы вернемся. По военной дороге.

Обо мне вспоминают. И то, что я рядом, обнаруживают иногда. И оборачиваются. И как будто впервые. Меня узнают. И очень рады. Что я никуда не делся. И тоже купаюсь. И под водой, нырнув, открываю глаза. А для меня эти купания. Самое невозможное счастье. Потому что на купальных местах безопасно. Проверено. А вот по кустам, вдоль реки, все еще вьется. Полоска тумана. Или то, что кажется в этот жаркий и для меня изнурительный день. Сколько раз хочу вставить слово о Брахме. И опять. И опять. Удерживаю себя. А в груди. Что-то болит. И вот-вот прорвется мгновенная и настоящая боль. Но Илья договаривает за меня. И ребята уже ведут совсем другой разговор. Тихо. И совсем по-другому.

И я отключаюсь. И только слежу. Как тропка бежит под ногами. Они говорят о своих делах. Илья в курсе. Но продолжает он думать о Брахме. И нет-нет, остановится и внимательно посмотрит вокруг. И в самую даль и в глубину. Лилового поля. Там, у кромки леса, оно становится голубым, синим и желтым. Совсем золотым. Нет лошадей. Хотя бы двух или трех. Он еще помнит. Они паслись. Два года назад. И далеко. Далеко. Дедушка. Ты посмотри. Ты видишь? Ребята, смотрите. И вот они все примолкают. И на месте Мгновенно.  Там, далеко. Посмотрите. Рыжее пятнышко. И оно подвигается. И почти незаметно. Приближается к нам. Или, наоборот, отдаляется. Нет, оно все ближе и ближе. Он. Через поле. Он. Рыжий Ромео.

То, что мой Николай убит на Украине, мы узнали к вечеру. Когда ребята еще не уехали. Мобильный телефон сообщил. И по нему первой узнала Наташа. Она сказала мне. Ровным голосом. Вся белая. Как та – наша белая смерть. Она выдержала. А я потерял сознание. И очнулся в нашей комнате. И Савитри была со мной. И я не помню шагов, звуков и голосов. Потому что Наташа заперлась у себя. На втором этаже. И  в доме затихло. Но ребята не уезжали. И вот я лежу. И Савитри сидит неподвижно. А ребята с Ильей в маленьком домике. Наверно, так лучше. Он далеко. Он там. И мы не можем понять, что нужно делать. Сознание возвращается. Но его как будто бы нет. Почему первый раз. И так поздно. Вспомнили, наконец?

Николай немного похож на Илью. Вот он. Сразу. Третий. В комнате нашей. Мы продолжаем тот прерванный спор. Он офицер. А я никогда не хотел, чтобы он был офицером. И теперь не хочу. Он возражает. И таким же ровным голосом. Как Наташа. Когда сообщила о том, что услышала. По мобильному телефону. У них сейчас одинаковые. Ровные голоса. Над нами. Но она у себя в комнате. Заперлась. А он далеко. Надо вставать и идти к Илье. Нельзя оставлять ребят одних. Тем более в маленьком домике. И теперь уже, наверно, они всерьез. Никуда не уедут. Их нельзя отпускать. Ну, это понятно. И Савитри. Не сумеет одна. И нам с теми ребятами надо поврозь. А не вместе. Ну? Савитри.

Время куда-то пропало. И все неподвижно. И только она одна. Бродит вокруг. Уже темно. И поселок вновь, как утром, погружается в белый туман. И сквозь него. Надо пройти. Савитри. Подымается    первая. И я сразу встаю, чтобы она не замечала меня. И мы выходим в сад. А его не видно. Он совсем побелел. И только рыжим пятнышком. Ромео ведет по тропе туда. В малом домике тихо. И я боюсь увидеть Илью. А Николай далеко. Но он идет вместе с нами. Вижу его хорошо. Сквозь белый туман. Он идет  сам по себе. И я открываю дверь. Тихой веранды. А потом в темноте зеленую дверь. И никто не стоит. Передо мной. И мы втроем  перешагиваем порог. И сначала не видим ребят. И только Илья один посредине.

Ромео обходит нас.  И ложится у двери. И неужели я все это вижу. И не могу потерять сознание. И Савитри  моя рядом со мной. А я зажигаю свет. И все именно так. Ребята спят. Они, трое, кроме Ильи. А он стоит у круглого столика. И лицо его напоминает. Лицо того малыша. Но крик застыл. И глаза смотрят. Мимо меня. И я оглядываюсь. Туда, где должен быть Николай. Но там. Наши две тени.  И кто же еще. У меня за спиной. И уже теперь  это не все равно. А за мной желтый косяк и зеленая дверь. И еще сегодня я записывал здесь абзацы мои. И подымал. Левую руку. А теперь они, двенадцатилетние, спят. И хорошо. Это им удалось. А я подхожу к дивану. И вижу. Нет, не спит ни один. Они лежат, прижавшись друг к другу. И внезапно. Вдруг. Илья оборачивается ко мне.

И, конечно, он, взглянув, не сделает шага.  И не прижмется ко мне. И на того малыша. Он уже не похож. При свете электрической лампы. Вижу, он вглядывается в окно. Откуда в ответ слоится белый туман. И больше никто не видит нас. И Брахма уже не смеется. Он равнодушен и шепчет неслышно о том, что все это уже произошло. И как раз когда наступил его новый космический день. И только он знал. Пока вести еще не долетели сюда. А потом целый день он медлил. И смеялся. Ну а теперь. Придется к ночи застыть. Как сейчас. И кто-то все же спрашивает неслышным голосом нас в полутьме. Вспомнили, наконец? Вспомнили? Ну, ладно. Забудем. То, что было вчера и сегодня. Все как должно быть. В такие дни. На этой войне. И все как положено. И Брахма впервые отводит глаза.

Да. Ребята не спят. И я молчу. Илья запрещает. Взглядом своим. Ну так что ж? Вот сейчас мы узнаем. Собака первая нарушает тишину малого домика. Ромео уже не лежит, а сидит на пороге. Он переводит глаза. Туда и сюда. И на Илью не глядит. И на меня. И Савитри. Ему не знакома. И все равно. Нет, не она. Сколько дыханий. И сколько запахов жизни. Он узнает и ребят, и меня, и Илью, и Савитри. Все дышит здесь. И только один. Запах пропал. Этот особый запах. Когда никто не дышит. А он остается. Этот запах. Нетрудно узнать. Он целый день, где-то здесь витал над поселком и в поле. А потом он был только здесь. И вот его нет. И можно вздохнуть. И опять лечь на пороге. Илья, обними собаку. Твой папа велел. А я улетаю от вас.

Нелюбимый. Или не очень любимый. Оттуда. Приближается к нам. Но ведь он шел рядом с нами. Сам по себе. И опять приближается. И уж наверно. Это особенность. Всех, кто ушел. И еще не вернулся. И вот сейчас. Осознаю. Любовь. Когда он повернул в сторону и на другую дорогу. Вопреки желанию и воле отца. Да, я предвидел. И не мог осознать.  Он за Илью. И за меня. И вот именно это. Была моя нелюбовь. И я не чувствовал. И она к Илье перешла. И он потому не хотел вспоминать. А это значит. Он помнил всегда. И непрерывно. Да, вот получается. Николай. Мой младший. Он собою прикрыл.  Деда и внука. А когда он ушел от нас. И оставил Наташу.  Никого, никого. Не было у него. Только она и сын. И он все равно ушел. От нее и от нас.

А эта белая,  прошептала сейчас. Что улетает. Куда? И где ее нет? А мы счастливцы. Ни одного горя. За целую жизнь.  А теперь мы все уравнялись. А ей некуда улетать. Вот маленький домик. И наш двухэтажный. Здесь мы забыли его. Забыли отца и сына. И в нем забыли о ней. А теперь все нормально. И все, как должно быть на этой войне. Посетила. Значит, никуда не ушла. И только сейчас. Она туда улетела. И там совершается то, что с нами уже совершилось. И вот мы вспомнили, наконец. И прежде всего Илья. Он. И никто другой. Это он забыл. А может быть, повторяю себе, и не забывал. А пока не хотел вспоминать. И сейчас. Она потому улетела. Что отец и сын приблизился к нам. Да, сам по себе он открыл зеленую дверь. Увидел Илью. И остановился и стал неподвижно. И это он прошептал.

Собака подходит к Илье.  Папа сказал. И мой внук садится на корточки и ее обнимает. А я прижимаю ладони к лицу. И никто не плачет. Потому что Николай стоит на пороге. И продолжает шептать. И только моя Савитри слышит его. Илья уходит, чтобы постучаться к матери. И быть с нею вдвоем. Всю эту ночь. Мы отпускаем его одного. Там, в доме, больше нет никого. Кроме Наташи. На втором этаже. А мы остаемся тут. И Николай вместе с нами. А Ромео ушел проводить. И мой сын. Их пропустил. И не тронул Илью. И я все это вижу. Раздвинув пальцы рук. Но закрывая лицо.  Савитри остается. Мы садимся друг против друга. За белый стол. А Николай  над нами. Там, где еще недавно стоял наш Илья.

Вот ребята видят его со спины. Его на фоне окна, в которое заглядывает белый туман. И туман глядит сквозь него. И это никого не пугает. Может быть, оттого, что мы здесь. И на столе горит лампа. И вокруг тишина. Илья, конечно, им говорил кое-что об отце. А теперь они узнали то, что он не хотел им открывать. И могли бы увидеть гостя прямо в лицо, если бы не понимали, что его уже нет. Петя, Николай, Алексей. Они очень любят Илью. И почему никуда не спешит эта страшная ночь. И силуэт. Редеет и пропадает. И все становится, как и должно быть. В ночные часы. И затаилось дыхание. У всех одинаково. И мы сидим друг против друга. За белым столом. Тишина.

 

14.

 

Лампа. И отражение от стола освещает потолок белой комнаты. Кто-то вздохнул. А кто-то начал дышать. И Николай. Тот, кто на диване. Вдруг садится рывком. Как Илья. Теперь он будет главным из них троих. Пока Илья вместе с мамой. И вообще. Теперь все будет совсем по-другому. Я невольно оглядываюсь и вижу его. Он уже не лежит, а сидит. И смотрит мне прямо в глаза. Что, Коля? – вырывается у меня. Тихим шепотом. И точно так сейчас, как шепчет. Мой Николай. И я уже сразу вижу того, другого. А не моего убитого сына. А мой отодвинулся. Но он и так не мешает смотреть. Что, Коля? – шепчу и не слышу ответа. А Коля садится в ногах у ребят. Петя и Саша. Лежите. Лежите. И теперь я вижу в профиль. Его лицо.

Мой Николай посторонился. И тоже повернулся к нему. Разглядывает. Он. Тот, кто ушел, того, кто сидит. И ребята. Пошевелились. И тоже сидят. И они уже не ждут, что я что-то скажу. И не смотрят вокруг. Возвращается время. И я не понимаю, как мы проживем эти часы. До рассвета. Шепот моего Николая утих. За окном все давно почернело. Две наши тени. Одна у меня за спиной. На белой стене.  А другая напротив. На двери. А дверь слегка приоткрыта. И третья тень на белой стене, против окна. Рядом с диваном. Колеблется. Как при свече. Мерцает и исчезает. И только ребята в углу, на диване рядом и одинаково смотрят перед собой. Как будто один человек. Один за другим. Один закрывает собою двух. В эти часы.

Ночь пролетает, как для Брахмы. Но мы ее не проспали. И она длилась, как одна и та же неподвижная боль. А Николай мой. То уходил. То опять приближался. Он далеко. И нам его не увидеть иначе. И я верю. Так и есть. Вот состояние всех, кто ушел. Там и здесь. Туда и оттуда. А у тех, кого помнят, оно остается надолго. И я опять и опять узнаю. Что значит помнить всегда. Но это неважно. И это все именно так.  И почему для того нужно, чтобы он уходил и возвращался всю ночь. И я представляю себе. Наташа впустила Илью. И гадаю, как все там происходит. И какая там тишина. И мы здесь. Не смеем ее нарушать. И там рыжий Ромео. Положил голову на лапы себе. И лежит на полу. У ног Ильи и Наташи. И неотрывно глядит.

Ребята уже давно встали с дивана. И вот мы рядом. Алеша и Савитри. Петя и я. А Николай посредине. Упираясь руками. В белый стол. И за окном утро. И когда-нибудь солнце пробежит. По верхушкам яблонь. И теперь уже никаких утешений. Что вот он приближается. И что-то прошепчет. И теперь шепчет мой другой Николай. Он между нами. Раздвинул руки и ладонями упирается в стол. Он шепчет. Уже давно. И Савитри легче. От этого шепота. Она не отпускала тогда. Младшего сына. А я его даже не обнял. И ничего не ответил ему. И он так и ушел. И я за эту ночь. Опять ничего не ответил. И так наступило утро. Для нас. Для всех, кто в маленьком домике. Савитри обнимает Алешу. И прижимает к себе. А я боюсь прикоснуться.

Маленький Петя сам прикоснулся ко мне. И теребит мой локоть.  А Николай. Расставил руки и ждет. И я почему-то разглядываю. Белые пальцы его. На белом столе. У него уже большие. Детские руки. Они большие, как у Ильи. И даже чуть больше. Он очень внимателен. И глядит. На Петю и на меня. И не видит зеленой двери. Приоткрытой. Из которой уже пробивается утренний свет. Лицо Савитри. Освещено из окна. Она прижимает Алешу к себе. Гладит его по голове. И сама смотрит мимо нас. И видит за моей спиной. Белую стену. И различает ее слегка сиреневый цвет и туманные отсветы зеленого сада. Нет ничего больше. На белой стене. Николай шепчет. А Петя. Только один Петя видит приоткрытую зеленую дверь. И ждет Илью.

И наконец вот он – Илья. Проходит боком. Не трогая двери.   Понимает сразу. Никто не спал эту ночь.   И что-то решил. Илья для себя. И принес. Это решенье сюда. И сейчас объявит. Пока мы еще ничего не сказали. Он говорит – мама  придет. Потому что ей нужно быть среди нас. Я так решил. И она придет. Понимаете? Надо ее уложить спать в этой комнате. Да, в этом домике, здесь, где гуляла взад и вперед белая смерть. Именно здесь. И я буду с ней. А вы отдохните, как умеете. Но ей надо поспать. А вот и она. В самом деле.  Наташа.  Прямо к дивану. Тут. И не надо никуда исчезать. Побудем вместе. И ведь, кажется. Он сюда приходил. И здесь нет никого. Кроме нас. А там. Я уже не могу. Он ведь простился там. И туда не вернется.

Наташа падает на диван. И засыпает, как я прошлым утром. Когда все уже произошло. Но вести еще не долетели до нас. Илья садится у нее в ногах. И смотрит на нас из угла. Нет, у него другое решение. И он нам не скажет сейчас. Но оно есть. И лучше не трогать его. Так сказал его взгляд. И он опять. Смотрит на спящую маму. И даже не смотрит. А сидя ложится головой на подушку. И закрывает лицо мамы от нас. Но, видимо, просит без слов. Чтобы мы не уходили из комнаты. Вот сейчас и он уснет или забудется там, где ночью не спали ребята. Нет, глаза открыты. И перед ним. У той стены круглый столик. А над столиком окно туда, на веранду. И там, сквозь ветки и рамы к нам скоро заглянет солнце.

И я хочу, чтобы кто-то глянул в это окно. Кто-то еще. Но нет никого. Ребята спят у нас на руках. А Николай по-прежнему у стола. Спиной к Илье. Уже не шепчет. А, расставив руки, по-прежнему упирается в стол. И удерживается, чтобы не рухнуть и не заснуть. Вот стул. Но он и не думает сесть. И сейчас упадет. Прямо на пол. Я, невольно обняв Петю, беру Николая за руку. И тоже удерживаю его. Но чувствую, как плывет пол. У него под ногами. Знакомое состояние. И вдруг он рывком оборачивается и смотрит в то, другое окно на веранду. Смотрит издалека. Не отходя от стола. И я тоже невольно поднимаю глаза. Хорошо, что Савитри. Ничего не видит. Окно как будто бы пошевелилось. А за ним кто-то стоит.

Это кто-то из родителей. Приехал за ними. За теми, кто вместе с нами. Не спал эту ночь. Ну, понятно. Алеша и Петя вчера вечером. Не вернулись домой. Наверно, они сообщили, в чем дело. И что случилось вчера с Ильей. Они созвонились. И кто-то поехал утром. Наверно, хотели вечером. Но решили. Не трогать Илью. А вообще ужасно. Оставить с нами ребят. На целую ночь. Но они решили. И вот он приехал за ними сейчас. И это отец Николая. Сын вдруг рядом с нами. Обернулся рывком. Я знаю отца. Он тоже военный. Как мой Николай. Вот сейчас он войдет. И мы почему-то меньше всего хотели бы его увидеть сейчас. Но все понятно. И вот он входит. Осторожно открыв. Нашу полуоткрытую дверь.

Он приносит с собой. Особый запах. Рыжий Ромео. Тихо рычит. Но пропускает его. Я никак не могу. Запомнить его имя и отчество. Но он очень похож на своего белого незагорелого сына. Они договаривались, что Николай останется у нас ночевать. Но как только отец узнал, что случилось, он сразу волевым порывом вызвался приехать к Илье. И поговорить со мной. Потому что он знает. Что нужно делать. А мы не знаем. Ведь наш Николай далеко от нас. Надо помочь. И объяснить. Он кое-что мог бы сказать из того, что нам пока неизвестно. Всем нам и остальным. Высокий, крепкий он. Как мой Николай. Они такие. Он тоже из добровольцев. На этой войне. Пока вернулся. Но скоро опять. Уедет. И, как на той войне, с ним все может быть.

Я встаю. И мы выходим из домика. А Николай с Ильей остаются. Вместо него. И я не могу понять, о чем говорить. И не понимаю. И я смотрю ему  прямо в лицо. И узнаю его сына. Все верней и верней. Но это внешнее сходство. По крови. И не больше того. Он другого цвета. И что-то в крови совсем чужое. Но, может быть, скоро станет родным. Кто их знает. Они добровольцы. По крайней мере. Делают что-то. А не пишут абзацы. Правда, ему еще тридцать лет. Как моему. И мы почему-то идем. В наш двухэтажный.     И на второй этаж. В пустую комнату. Моего внука Ильи. Куда он всю эту ночь. Не заходил. И только поэтому. Там родитель еще раз повторяет мне то, что я никак не могу понять. А он повторяет, что, может быть, Николай еще не убит. Возможно.

Бывают ошибки. И он почему-то подозревает. Что это ошибка. Так было. Когда умерла моя мать. Гроб с ее телом. Стоял на столе. И она лежала в нем, как живая. И кто-то сказал, что она, может быть, не умерла. И встанет сейчас. И я на секунду поверил тогда. Чтобы уже никогда потом не верить в такое. И зачем-то рассказываю об этом отцу Николая. А он повторяет мне, что здесь война. И что здесь все по-другому. Он едет завтра. И мне сообщит, если что. В белой комнате внука. Звучит его голос. И я осознаю, почему его сын остался там и не пошел следом за нами. И даже не сделал движения. А перед тем  обернулся рывком и глянул в окно, за которым отец. Да, да. Крепитесь. И подождите.

Родитель  хочет еще поговорить с моей Савитри. Один на один. Он видит, что я ничего не понял. И безнадежен. Что же. Я не могу запретить. Поговорите. Но только она. Обладает особым знанием. И еще ничего не сказала. О том, что случилось. Но с ней говорить безопасно. Конечно, скажите. Нет, не надо передавать. То, что ответит она. А вообще. Лучше не трогать ее словами. И я сам ей передам. А вы. Простите… Нет. Я не понял. Видите, напрасно мне повторять. Я и сам бы себе такое сказал. Если бы мог. Там герои. А то, что вы с ними… Объясните. Как вы идете туда. Вы это знаете. Или об этом нельзя говорить. Ну, я тот, кто пишет. А предполагаю, как вы. Себя заговаривать. Можно по-разному. Да. Сообщите.

И мы возвращаемся. И опять входим в маленький домик. И отец ровным голосом объявляет. Что они уедут сейчас. А Илье. Надо быть рядом с мамой и с дедом. Взрослые так решили. Пора. Собака встревоженно встала. И заскулила слегка. И вот. Коля. Как Илья, наклоняется к ней. И еще немного и обнимет ее. Но удерживается. И заявляет отцу. Что останется здесь. И отец. Трогает его ладонью. И соглашается молча. И только он, Николай. Остальным не надо. Нельзя. Петя давно проснулся. Будит Алешу. И чужой отец. Уводит их. Незаметно и тихо. И тут Илья. Подымает голову. И вскакивает. И сжимает свои кулаки. И безмолвный крик. И уголки приоткрытых губ. И двое ребят возвращаются. Двое. Сразу. Тоже рывком. И отец уезжает один.

А она прилетела опять. И бродит вокруг малого домика. А что же ее обещание. Ведь она сказала, что улетает от нас. А это значит – совсем. На какое-то время. Сказала? Нет. Я придумал. Мне послышалось. Что-то не так. Но собака. Не ошибается. Рыжий Ромео по-прежнему лежит на полу. Но глаза его тоже бродят. От стены к стене. И как будто они. Видят насквозь. Тогда в комнате. А теперь. Видят все, что вокруг. И опять. Вернулся тот запах. Который уже улетел. Да, не верь никому. И особенно ей. Сейчас она затеряется. В шуме дня. И, конечно, придется верить еле приметным порывам. В твоей душе. И в глазах собаки. Под ее нахмуренным лбом. А неподвижная Савитри уже давно с нею ведет разговор.

С ней. С собакой. И с той, что бродит вокруг. В такие минуты. Лучше не трогать нас. И пора. Мне самому. Поговорить. С моим божеством. Как ей, так и мне для того не надо особых условий. Они уже есть. И страшнее ничего не бывает. Божество отовсюду глядит. И любой шум умолкает. Когда Оно вдруг на тебе одном остановит свой взгляд. И при этом я продолжаю. Видеть и слышать. Всех, кто рядом. И кто от меня далеко. Мы поделили. То, что она допускает. И то, что он допустил. Мы поделили, и мы знаем, с кем и как говорить. А собака только с нею. Брахма ей непонятен. У него нет запаха. У него только. Всевидящие глаза. А это совсем другое. Это видят люди, когда смотрят богу в лицо.

Кто-то еще приехал. К Илье. И боится войти. В маленький домик. Те ребята, которые вроде бы уже отошли от него. Но вот они здесь в саду. Значит, я ошибся. Все они здесь. И кто-то еще приедет. Я выхожу и объясняю ребятам, что Илье нужно побыть одному. Никто не верит. И никто не уходит. Где же она среди них. Я говорю с божеством. Узнаю лица ребят. И за ветками и за их молчанием вижу и слышу ее. Но ее трудно узнать. Потому что у ней идет свой разговор. С моей Савитри. Нет, слава богу. Мне показалось. Нет никаких ребят. В нашем саду. Как же так? Я видел все хорошо. Нет, я не ошибся. Их нет. Белые крашеные стволы яблонь. Плоды. И нет никого. И у меня остается. Мой разговор с божеством.

Брахма неописуем. И не дает себя разглядеть. А в нем есть нечто одно, перед чем все наши смерти ничтожны. И вся история наша. Очень многое. Он хочет мне подарить. Нельзя поддаваться. Нельзя продолжать с ним разговор. Но я продолжаю. И только слышу еще. Как Савитри словами очаровывает. Мою белую смерть. У нее свой способ. Ни о чем не просить. А ей отвечать на мои вопросы. И она отвечает. Рядом с Алешей. И Петей. И Николаем. В маленьком домике. Из которого я вышел один. И вот небывалое чувство причастности. К высшему знанию. Его нельзя передать. Никакими словами. Абзацами. И молчанием. Необъятно. И непобедимо. И вот, наконец, оно. Высшее знание. То знание моей Савитри.

Наташа. Илья. Увозят ребят. И мы с женой остаемся одни. Пока не приедут за нами. Старший сын и все мои дочери. Ну  что ж? Иначе нельзя. Смерть спросила. Нужно ли так. И я слышал. Ответ Савитри. Она согласилась. На это условие. И за себя. И за меня. Наташа увозит их всех. Кроме нас двоих. Сильная женщина. Проснулась и сразу решила. Но смерть спросила об этом заранее. Потому что знала. Как поступит мать и жена. Воля матери непререкаема. Вот почему. Николай ушел от нее. А я не обнял его тогда. И ничего ему не сказал. Непререкаема. И отец. Не очень любимый. Умер за нас. И смерть сказала. Что она сама не может понять. И Савитри ей объяснила. А Илье двенадцать лет. И Николаю, и Алеше, и Пете.

Илья подходит ко мне. И к бабушке. Подходит к моей Савитри. И она раз навсегда повторяет ему условие смерти. Той, что бродит вокруг. И не может войти. В маленький домик. Илья опять поджимает. Губы свои. Он опять похож на того малыша. Да, я должен остаться здесь. И договорить остальное. С моим божеством. И это будет  новая жизнь. И мой новый день. И все-таки – жизнь. Которую мне отвоевала. Мудрая Савитри. Илья сжимает снова. Темные свои кулачки. И на прощание. Крепко обнимает меня. Бабушка осеняет его непонятным знаком. Ладонью. На расстоянии. И прощается с ним. Илья не плачет.  Я чувствую, что не могу разжать мои руки. Но кто-то их разжимает. Ничего. Ничего. Илюша. Мы вместе. Я скоро уйду. Вслед за тобой.

 

15.

 

Я записал сразу. Тот разговор. И вот она. Мгновенная запись. Когда-нибудь Илья прочитает. А сейчас он помнит. От слова до слова. Больше, чем я. То, что Савитри ему рассказала. А я слышал урывками. Остальное – воображение. Интуиция. И я жив, пока еще Илья не прочитал. Эти листки.

Я надеюсь. На память его. Подсказать не могу. Тоже одно из условий. По крайней мере. Так мне прошептал. Мой внутренний голос. И кроме того. Я слышал. Момент разговора. И по тому. Как Савитри. Взглянула тогда на меня. Стало понятно. Запрет. Она согласилась. На это условие смерти. А мне. Лучше не знать. И вот я как будто не знаю. И наверно. Так со всеми тайнами. Вроде бы. Мы. Их. Не разгадали еще. А на самом деле. Запрет. Как условие жизни.

Уезжая с Ильей и ребятами, Наташа оставила на круглом столике. Мобильный свой телефон. Тот, по которому. Ей сообщили вчера. И я вспоминаю. Она оставила его на столе. И при этом. Что-то сказала. Своим тихим и ровным голосом. Если подумаю, вспомню. Потом. А сейчас не могу думать. И продолжаю, как все. Жить и  не знать.  Или как будто не знать. А ведь уже прошел. Целый день. С той минуты, когда. Мы в маленьком домике.  Остались вдвоем.

Никто не являлся. Домик, веранда, сад, и другой наш дом – все опустело.  И вот мы вдвоем. Наедине с пустотой. Надо  бы спросить Савитри. Но в пустоте все ясно. И не о чем спрашивать. И понемногу становится осязательным ощущение того, что с нами произошло. Прямое. И нет никаких сил, и никто не стоит между нами и правдой. Но это во мне.  А в душе Савитри что-то иное.

Она как будто продолжает свой разговор. Поневоле. И никак не может остаться одна. И только я сейчас – ее одиночество. Но она не видит меня. И я не хочу, чтобы она меня замечала. И я как-нибудь сам. Удивительно –  удается. И вот я совсем пропадаю. И теперь в домике только она. И моя страница, написанная от руки. Вырвана и лежит. Прямо на белом столе. Измятая и разглаженная. Очень заметна. И там запись моя. Ответ и спасение. И это мои слова. Зеленой пастой. На измятом листке. Не видны. А листок.   Брошен.  Как будто кто-то еще. Его прочитал.

Нет, не является. И недвижно и тихо. За окном и в саду. И только  на веранде, за дверью. Кто-то прошел. И почти неслышно лег у порога. Это Ромео. Лежит и не просит, чтобы его впустили. И даже если открою дверь, он не войдет. И по дыханию можно понять, что он держит голову  на поднятой шее. Зажмурил глаза. И следит за тем, чтобы никто не открыл калитку в сад и не прошел по дорожке, и не постучал в наш маленький домик.

Переживай. Какое точное слово.  Обычно переживает, кто живет  после того, кого он пережил. Буквально.  И снова. Обухом по голове. Не думай. Не думай. Выдержи. Ну, хотя бы. Полминуты. Минута. Нет. Обрывается. И опять. Слова. И все, что отвлекает. И не дает пережить. И потому продолжается. И длится, длится. Еще не пережитая боль. Я ничего не знаю. И где он. И как он ушел. И чтобы это все знать. Нужно вообразить. И все, что ты знаешь. О том, как уходят сегодня. Там, где уходят. Может быть, он ушел так. А может быть, не ушел. Не знаю. Не вижу. И только я один. Могу ответить себе. А ответ – все то, что ежеминутно совершается там.

Слова – лекарство. А у Савитри. Шевелятся губы. Не для меня. И все-таки. Она еще и еще раз. Повторяет слова. Хочу спросить, какие. И обрываю себя. Потому, что эти слова. Отвлекают и спасают меня. А это значит. Она уже пережила.  И теперь. Только меня. Избавляет она от того, что мне предстоит. И, как всегда, о себе. Ни единого слова. А на вид подумаешь. Она не замечает горя. Ну, что ж. Это уже продвижение. К ней и к себе самому. И если продлить. Еще и еще минуту. Можно подслушать. О чем разговор. И какими словами. И с кем. Потому что Илья увел за собой. И ребят. И свою детскую сказку. И оставил меня. Один на один. С тем, чего нет.

Обрывки слов. И возражений. И вот новое что-то. И так без конца. Но разговор должен иметь. Начало. Конец. И в середине. Вот это мое состояние. Вслушайся в него. И не допускай. Своих движений и слов. И тогда ты услышишь. Ее слова. Обрывки. Ее разговора. Так было. Еще при Илье. Когда она заговаривала. Нашу белую смерть. Ну, а теперь ты знаешь. Дети увели.  И себя, и ее, и Брахму. Сказка ушла. И осталось то, что вместо нее. И это и есть пустота. И Савитри с нею ведет разговор. И никаких условий других. Нет и не может быть. А мой удел – не спать, как Сатьяван. И подслушивать поединок. Ямы и Савитри. Кажется, я сумею. Вот. Слышу.

И снова обух. Ну, скорей. Отталкивай все. Не теряя сознания. И почувствуй поясницей. Металлическую. Обтянутую разорванной тканью. Изогнутую спинку стула. Ее когда-то сделал. Сын.  Придумал. Стул на роликах. Могу на нем – и туда,  и сюда. И локотники по моим рукам. И очень удобны. Да, это он сделал. И мне подарил. А он тогда еще был мальчишкой. Таким, как Илья. Он подарил и знал. Что я  люблю  не так. И не с такой болью. Как буду любить. Когда он уйдет от меня. И потому он подумал, что раньше уйдет. И когда подарил, улыбнулся. Тихой  грустной улыбкой. И  отвел глаза. И это все было здесь. В этой комнате. Малого домика. Так давно. А как будто сейчас. И он уже знал. Понимаешь?

– Ну, Савитри. Я  услышал. Твой разговор. Обрывки. Да?  И не надо. Не повторяй. А то я и сам уже. Не смогу. Их повторить.

И вместо ответа она припадает ко мне. Опустив руки. Спрятав голову. Под курткой на груди у меня. И так остается. Чтобы я не видел. Ее лица. И еще потому, чтобы я вдруг усомнился. И позабыл.

С кем она ведет разговор. И возражает. Без голоса. Без шепота. И без движения губ. И так надо. И дальше. Скрывать обрывки. Слов. Его и ее. Слова. И теперь ясно. Мое состояние. Это и есть. Обычный сон. Которым когда-то спал Сатьяван.  Положив голову на колени. Той. Своей Савитри. И я не могу проснуться. И отвечаю во сне. И лежу головой. На ее коленях. А она. Надо мной. И я. Пробую. Разбудить себя и прервать. И ничего не выходит. Но я вижу и повторяю все.

И никогда еще я не бывал. В таком внезапно и незаметно подаренном небытии. И не говорю себе. Это  сон. Вижу  – другое. Но так же ясно, как в цветном кошмаре, замечаю любую черту и подробность и верю: сознание – случайность. И не важно, есть оно или нет. Но это лишь для меня одного. А у других  не так. И даже у тех, кто ушел. И мне доступно все. Ну, собери свою волю.  И пока длится пребывание здесь, выведай. Вызови.  И спроси, наконец. И тебе никто не ответит. И это значит – никому не известно. И даже смерти самой. А ты не поверил родителю. Но у него тоже сын, ровесник Ильи. Николай.  Тот. Незагорелый. Другой. Доброволец.

И теперь. Обольстительное. Особое. Предведение. Выпало мне. Потому что  сновидения может не быть. А пока. Совершается что-то  неверное. И открыто все. И только не трогай. И не мешай. И не разглядывай. И не просыпайся. Может быть, здесь и есть настоящий ответ. Или то, что окажется правдой. Как вы называете. А мы без нее. Как-нибудь. Но ты, рискуя собой, все равно. Пытаешься разглядеть. И не можешь выведать. Почему здесь никому  неизвестно. Жив он или нет. Убит или выжил. И не понимай.  Пользуйся. Ровно гляди. И, если хочешь, спрашивай  у себя. Тут свободно. И очень всерьез. И впрямь. Не знает никто.

А  если и в самом деле все это правда. И я ловлю себя на слове и переживаю какое-то невольное и нехорошее чувство. И это состояние особой посмертной судьбы.  И оно мгновенно вырывает меня из обаяния Брахмы и Ямы. Вот я сижу. Чувствую спинку стула. И Савитри припала ко мне. И ждет, чтобы я ее уберег от врага и от себя самого. Уберегу, и она доведет  разговор до конца. А он уже вот-вот оборвется. Мудрая Савитри. Что ты видишь. И на что не хочешь смотреть. Есть оно или нет? Я тебе говорю. Никто не знает. И это тебе и мне. Подарок от Ямы. И я его принял. Во сне. В забытьи. Все равно. Савитри неподвижна. Видимо, я ее уберег.

– Подожди. Не мешай, – говорю себе. – Еще далеко. Все, что приготовлено для таких, как ты. И для многих и многих. Для всех. Приготовлено и открыто.  И еще не кончен. Мой и твой разговор.

Яма громаден. Он больше, чем твоя белая смерть. И она, по идее, покорна ему. Но там непорядок. Вишну и Шива слились в одно. А Яма до сих пор не стал божеством. И вообще надо мной один только Брахма.  Он забыт. Своими детьми. Боги  обходятся без него. И   Савитри поняла, с кем говорить.  Вот он Яма – царь необъятной смерти.  Но его может подкупить только лесть. А Савитри льстить не умеет. И она, собирая силы, припадает ко мне. Еще и еще раз. А я  не искушен и не сумею вызвать и вообразить это необъятное черное существо. И вдруг, помимо сна, меня пронзает простая и ясная мысль. Что это все за меня мог бы сделать Илья.

Краткий отдых. Возвращение в сказку. Но сквозь сон я вижу другие подробности. Белая комната. Зеленая дверь. Желтый косяк. И там, на пороге, еще стоит мой Николай. И я вижу, как еще дрожит в воздухе  милый образ. Видимо, сон еще не прошел. Это остаток. Обрывок. Того разговора. И вот  все исчезло. А впереди целый день. Савитри  за столом. И далеко от меня. Как она изменилась. Невыносимо говорить с пустотой. Да и зачем?  У нее нет сил уговаривать Яму. А этот черный царь уже давно согласен. Скажите, и я все сделаю. Как вы хотите. Если нужно, выдам тайну. Жив Николай или нет. Если нужно, отдам Сатьявана.

Вот оно все как есть. И Савитри победила опять. Но то, что она вновь спасла мою жизнь, все это ничто по сравнению с громадой черного и необъятного Ямы. Тайна – единственный дар от него. А мы теперь пуще смерти боимся принять этот дар. А не будет его, и, быть может, не останется и последней робкой надежды. И ничего уже не поправить. А если он жив, мы будем одни. И Яма  отодвинет от нас все черное царство свое. И без него. Без этого царства. Мы потеряем все. Кроме наших спасенных жизней. И никто из нас в глубине души не захочет. А если мы захотим, то не сможем. И никакой Яма не поколеблет меня и мою Савитри.

На белом столике ожил мобильный цветной телефон. Он зовет. Настаивает. И я за ним потянулся рукой. И не дотянулся. Ладонь упала на стол. И долго, долго телефон повторяет свои позывные. Откуда? Из каких царств? Из каких миров? Разговор окончен.  Мы ничего не можем ответить. А это родитель звонит. Ну и что? Он разгадал, разрешил необъятную тайну? Жив Николай? Или убит? Савитри смотрит мне прямо в глаза. А ведь именно этот мобильный тогда сообщил.  Ну и что? Почему застыли. И она, и я. Отодвинем известие. И если я дотянусь, это усилит его. А, еще точнее, изменит. Нет, не трогай и выжидай. Брахма сказал.

– Не спеши. Там обозначено, кто звонит. Рано ли, поздно ли. Ты прочитаешь. И они еще наберут.  Или помедлят. Послушай.  Побудь пока  вдали от черного Ямы. У Брахмы. В темноликой сказке Ильи.

 

16.

 

Звонки. Звонки. Непрерывно. Дети знают, что мобильная трубка у меня на столе. И что я ее не возьму. Три дочки. Одна за другой. И еще мой старший. И теперь уже мой единственный сын. И у всех. Дети. Внуки. Мои. Внучки. И неужели они соберутся. И теперь, когда неизвестно, что с Николаем. Кто приедет. И кто позвонит. Я уверен. Приедут все. Но Савитри не согласна. Пусть бы никто. Потому что. Нужно им всем подальше от этого места. Тут Николай сделал выбор. Отсюда ушел на войну. А вернее, он знал, что будет война. И ушел заранее. И ни с кем из них не простился. Только с матерью и со мной. Да. Мы возьмем на себя. Уже взяли. Хватит.

Вообще, в нашей семье все по-особому. Хотели много детей.  Торопились. Обеспечивая себе. Милую спокойную старость. И вот все получилось, как мы хотели. И тогда Николай казался лишним. Так думал я. Но Савитри. От меня отдалилась. И все потому, что я думал так. Мы перестали с ней объясняться словами. И научились понимать друг друга. Помимо слов. И тогда я стал много писать. И ничего ей не читал. Из того, что было написано. Только дарил книжки. Ну, пропустил. Одну, другую. Но вообще. Все отдал сполна. И она читала. И в ответ – ни слова. И так прошло много лет. И вот он, лишний, ушел. И теперь  здесь мы рядом опять.

Вот еще звонок. Без ответа. И я чувствую. Это последний звонок.

И нынче приедут все. И если бы сын был жив, они бы не приезжали. А, может быть, именно это они и хотят нам сказать. А то, что я не беру трубку, – знак согласия. И Савитри оборачивается ко мне. Что делать сейчас? Почему? Нет, ничего не надо. Мы сейчас вместе. А они – помимо слов. Как мы когда-то. И уже забыли, когда. И в самом деле. Последний звонок отзвучал. И вот обвал тишины. И в ней. Тот же разговор с пустотой. Уже наяву. А за окном темнеет. И сейчас нам предстоит. Еще более страшная. И совсем пустая. Как Яма. Черная ночь. И я догадываюсь. Там и здесь никакого тумана.

Я  беру телефонную трубку. Нажимаю копку. И где же он. Список звонков, оставленных без ответа. Вот он. И тут я нажимаю случайно. И он пропадает. Савитри следит за моею рукой. Нет. Я не нарочно. Савитри вздрагивает. И я в темноте понимаю. Как она сдерживает рыдания. А я разрешаю себе. И отпускаю душу. И первый раз. Плачу за эти два дня. Горько. Так, чтобы слышали стены. И они молчат. И один только рыжий Ромео. Мне откликается плачем. А потом долго свистит. Учащенным дыханием. И все равно остается там. За порогом. А Савитри. Смотрит перед собою во тьму. Но еще  видно. И остается. Размытыми пятнами. А потом падает. И уходит куда-то.

– Если бы кто. Еще один раз. Позвонил. Возьми телефон.  Положи.  Или дай сюда.  Поближе.  Нет, позабудь. Сам. Я ведь его не брала в руки. С тех пор. Помнишь. А у меня свой. Там. Далеко.

Если так долго оттягивать время. То можно. В конце концов. Перед собой. Обнаружить. В комнате. Черного Яму.  Но мы спешим. И нарушаем. Его тишину. А было бы правильно. Если бы я. Попробовал сам. Вот сейчас. Пока никто не звонит. И ничего не известно. Даже ему. А он, я думаю. На всякий случай. Приготовил ответ. Но увидеть. Это еще не все. Трудно поладить. Выждать. И, все позабыв. Не торопить. И потом. Не возражать. Когда услышишь. Не то, что согласен услышать отец. Об убитом сыне. Или о том. Что с ним. Если он еще не попал. К Яме. Значит, он где-то. А быть может, он жив. Но там. И сейчас. Там.  Его везут. Или уже увезли.

И, если  долго оттягивать время. И услышать не то, что хочешь. А то, что страшнее. Самого черного. И вот почему. Не звонит. Никакой телефон. И я представляю себе. Что будет. Когда сомнений. Уже не останется. И кто может в тот миг за меня поручиться. И не об этом ли предупреждал родитель. И теперь не звонит. Потому что знает. И раньше он знал. Когда со мной говорил. Именно он оттягивал время. И оттягивает сейчас. И какой тут Яма. Если в царстве его. Нет Николая. Значит, все верно. Все именно так. Но вот как раз. Тогда. И произойдет. Что-то. Совсем за пределами. Нет, подожди. Я не то. Я не о том. Уж если только узнаю. Точно. Тогда.

Кто я такой? Потому что. Все возможно. Даже то, что мой сын убит. Но то, что он в плену. И его везут. Или уже увезли. Куда-то в Киев. Нет. Что угодно…Только не это. И вот чувствую. Все правдоподобно вполне. Все одно к одному. Совпало. И понятно. Почему Савитри. Прячет свое лицо от меня. И что-то шепчет. Без голоса. И без шепота. И без дыхания. Вот и вся тайна. Вот и весь разговор. Только с ним. С Ямой.  О том, чтобы он взял Николая. Или сказал мне, как до него добраться. Чтобы и меня и его. Забрали бы. И увезли бы туда. Где пытают… И я вижу, как они это делают. Яма.

Савитри подымает голову. И взглядывает на меня. Яма. Кто я такой?

Да, Савитри сразу все поняла. И, вижу, она испугалась. Да и я. После всего. Кажется, испугался. Что-то произойдет. А еще хуже. Останется.   И уж теперь ясно. Что надо понять. Как и куда бежать. Ехать. Рвануться. И не может быть, чтобы родитель. Зная все это. Тянул бы время. И не сказал, как это сделать. А очень просто. Мне сейчас. Нужно одно. Быть рядом с ним. Он меня проведет. Протащит. А, может быть, и он не знает, кто я такой.  И уже уехал один. И мне до него не добраться. Значит, я могу сам. Только вот как обмануть Савитри. А ее не обманешь. И она с испугом глядит. Но в ее глазах. Будто она кончила разговор. И это вдруг. Дошло до меня.

– Стой. Нет, нам ехать нельзя. Надо ждать здесь. И уже сегодня. К ночи. Приедет. И придется. Еще прожить эту ночь. Вместе. Втроем. Ты прав. Но никак нельзя. А все известно. Нет. Не тот. Вестник. Приедет Илья.

Предвечерние сумерки за окном. Время то ли замедлилось. То ли стало быстрее. Зеленые заросли сада понемногу темнеют. Если долго смотреть. Колоски высоких травинок снаружи выше подоконника. И кажутся чуть приметно. Все выше и выше. Но это не так. Маленький домик на месте и не погружается в землю. И не вырастает поверх. И никогда еще в яблоневом саду. Не сгущалось так. Ожидание тьмы. Да, уже теперь оттуда. Никто не заглянет. Везут. Везут. Меня и его. Нет. Мы никуда не движемся и не едем. Долго еще ждать? И чего мы ждем. Никто не знает. И только Илья. Который сюда не может приехать. Если он уже. Не сбежал из дома.

Рука тянется к измятым страницам. На белом столе. Он теперь совсем. Сиреневый и темно-зеленый. И все-таки. Я дрожащей рукой. Придвигаю к себе. Эти листки. И сначала вроде бы можно разглядеть на них зеленую пасту. И разобрать. И даже кое-что еще дописать. И я нащупываю в темноте прозрачную, невидимую авторучку. И сразу же вспоминаю. От слова до слова.  Недавно записанный разговор. Читать не надо. Все уже прочтено. И все совпадает. И только одно. Еще не дописано. То, что  надо сбежать из малого домика. И не понятно как. Но сбежать. Вместе с Ильей.  И это в том разговоре спросила сама Савитри. И Яма исчез без ответа.

Итак, снова они. Фантазия, сказка и мифы. Но у меня ощущение, что Илья уже рядом со мной. Ромео на пороге взвизгнул от радости. А потом опять притих. Готовый встать и вслед за ним. Постукивая коготками. Вступить в нашу комнату. И я не выдерживаю и открываю дверь на веранду. И Ромео глядит на меня в темноте. И виляет хвостом. И как будто спрашивает. Входить или нет. Мы смотрим друг на друга. А потом он, мягко переступая, входит в комнату и ведет меня за собой. Он садится у стола, где листы и авторучка. И я сажусь. И он третий здесь между нами. И мы втроем ожидаем одного и того же. Но Илья где-то здесь. И Ромео видит его.

Меня охватывает вдруг некое спасительное приятное чувство. И это вполне то, что нужно сейчас. И становится ясно и знакомо то, чего не знает Илья и что я ему смогу сообщить, когда мы уйдем вместе с ним.  А ему это нужно узнать от меня. И остальное он сам решит и меня поведет. И ведь мы еще здесь переждем целую ночь. Да. Таковы условия черного Ямы. А он поверил Савитри и исчез. И его нельзя обмануть. И она не допустит, чтобы мы поступили иначе. И что-то ожидает нас поутру. А Николая сейчас везут и везут. Вместе с нами. Но мы неподвижны. И только сгущается вокруг лиловая тьма. Сквозь ветки яблонь проглядывает черно-синее небо.

– Кто-то идет по саду. Слышишь? Но почему собака спокойна? Пойми, нарушилось то, что я ему обещала. А он отступил передо мной и поверил мне. Да. Все не так. Но Илья здесь. А кто на пороге?

Ну, я так и знал. Это старший сын. Один приехал сюда. Может быть, совпадение. А вернее, дошло до него. Или Наташа ему позвонила. Думаю, он сам понял – что-то произошло. А уже потом раздался звонок. По мобильному телефону. И он мгновенно бросил дела и приехал. Впрочем, уже прошел целый день. Это Петр. Мой любимец. Или нет. Он очень давно оставался любимцем. Пока не родился Илья. Но ведь они еще ничего не знают. Он и дочки мои. Малые внуки – год и два года – могут  не знать. Дочери не поспешили. А Петя вдруг почувствовал, что он для меня, как Илья.  Это он почувствовал. Раньше меня. А я даже на время. Забыл о нем.

Господи. Что происходит. Но ведь я не скрываю. Да, я грешнее всех. И только одно преимущество. Я всю жизнь. Каждое утро. Начинаю с начала. А они. Мои дети и внуки. Уходят вперед. И не умеют оглядываться. И вот. Я начинаю. Они продолжают. Петя услышал, что Николая убили. И поверил тому. И целый день промелькнул. А к вечеру. Старший понял. Брата увозят. И сразу он рванулся ко мне. Что-то не так. Но это неважно. Сейчас. Когда нужно решить. Что делать. И как сбежать. И почему. Я еще здесь. Вот откуда. Спасительное приятное чувство. Или опять. Что-то не так. Ну, все равно. Придется решать. И на это уйдет.  Целая ночь.

Савитри. Обнимает Петра. Он выше ее. И вообще. Он великан. И не очень подвижен. И сейчас. Он стоит на пороге. Там, где недавно был Николай. И я радостно вижу. Как не похожи они. Друг на друга. Ну, слава богу. Увидел обоих. Савитри не отпускает его. Одного. Что это значит. Нет. Не надо. Придумывать и воображать. Петр ничего не знает о Яме. И о том, что здесь бродила белая смерть. И о ребятах. И даже не представляет себе. Каким стал Илья. Думает о нем. Но представить не может.  И все-таки. Отчего Савитри. Так безоглядно припала к нему. И почему так долго. И бесконечно долго. Стоят они. Посреди комнаты. Малого домика. В полной тьме.

Я зажигаю лампу. На листках. Зеленая паста. И мне кажется. Я совсем не так. Записал разговор. И еще немного. И вновь появится Яма. Или заглянет в окно. Белая смерть. Ну, ничего. Нас много. И пусть они появляются. Хотя мне сейчас. Понятен Яма один. Я ему покажу. Записанные слова. И мы проверим. То ли подумала и прошептала. Моя Савитри. Боже мой. Опять безумие. И опять. Нужно. Чтобы спастись. Все начинать сначала. Или нет. С той минуты. Когда здесь. Появился Илья. Да, наконец. Мы понимаем втроем. Никто не поможет нам. В эту минуту. И я ищу его. И чувствую. Приятное прикосновение. В воздухе. И еще чей-то вздох.

 

17.

 

Папа, оторвись. Отодвинь свои бумаги. Взгляни. И я скажу. Или нет. Подождем. И еще увидим, что будет. Но не выдумывай.  Час назад. Мне оттуда. Одному мне. Позвонил по мобильному. Наш Николай.

Петр. Камень. И его когда-то. Я положил. Во главу угла. Нашей семьи. Но как только родился внук. Он отступил. И пропал из виду. Нет, он жил с нами. Но как будто куда-то пропал. Я знал, что поступаю неправильно. И ничего не мог поделать. Илья среди нас. Вытеснил всех. И сейчас вытесняет. Но Петр, отступив, и теперь остается главным. И я не помню. Чтобы мы когда-нибудь спорили с ним. Он всегда прав. И не настаивает. На своей правоте. И все выходит. Само собой. У него свое дело. И теперь он появляется редко. И я привык. Чувствовать его на расстоянии. И далеко от себя. И его комната. В двухэтажном. Пустует летом. А зимою. Он здесь.

У Петра особенность. Уж если он что-то не хочет сказать. Лучше не  спрашивать. Не выдает ничего. И как будто бы не было. Никакого вопроса. И при этом прямо смотрит в глаза. И обычно самое важное. Остается в тайне. И поневоле. Он спокойно и незаметно. Являясь главным. Скрывается в тень. А то, что он утаил. Постепенно перегорает. Будто и не было. И он стал таким. Как только Илья родился. И мне приходится. Распутывать все. Воображением. Интуитивно. И я еще и поэтому. Стал много писать. А Петр. Ни одной книжки моей. Не пропустил. Все берет себе. И у него. С моими книгами. Полный порядок. Я их теряю, а он сразу находит.

И даже сейчас.  Матери он не скажет. Откуда звонил Николай. И я требую. А он молчит. И смотрит, не опуская глаз. Пока ты сам. Не отойдешь от него. Но это ведь совсем не тот случай. Когда надо молчать. А он меня превращает в ребенка. Получается – ехать нельзя. Мать смотрит на него благодарно. И не посвящает меня. В то, что знают оба они. И все-таки я не так уж и прост. Но одно дело. Записи разговора. Зеленой пастой. Обрывки слов. На измятых бумажках. И совсем другое. Полное, точное знание. И еще вопрос. Почему. Николай позвонил. Не матери. Не отцу. А только ему. И зачем. Наверно, он сообщил. Что-то страшное.  Что лучше не знать.

Время уходит. Уже за полночь. Мы разбредаемся. Савитри отсылает меня. В нашу комнату. На этаже  –  внизу. А сама остается здесь. Я возражаю. Но Петр непреклонен. И уводит меня. Оставляя маму одну. Так надо. И это все. Что он готов сказать. И  повторяет. Еще раз. Крепко и точно. И мы выходим вдвоем. Идем по нашему саду. Веранда. Лестница. И там. Он готов оставить меня.  А я ему  откровенно. Что уже вторую ночь не засну. Тем более. Он разводит руками. Согласен. А все-таки. Лучше выспись, отец. И не придумывай. И ничего не пиши. Утром. Все откроется утром. Здесь неизбежно. И там. Лучше маме остаться одной. С ней собака. Пойду.

– Но разве можно так. А, понимаю. Помеха маме. Потому, что ни разу не спал. До сих пор. Обрывки. Записи. Ладно, забуду. Во сне.

И вновь он. Уходит в тень. И в одной из соседних комнат. На втором этаже. Там рядом с ним. Келья пустует. Ожидает Илью. И понемногу. Профиль, нарисованный на стене. Над белым столиком. Теряет силу. Но приедет Илья. И оживает рисунок. А теперь. Главные силы. В маленьком домике. Там Савитри. Наконец одна.  С тем, что произошло.  А у нас. Бессонные ночи.  И  неизвестно. Есть кто-нибудь. В комнате, там, где профиль. Или в ней тоже. Бессонница. А ты. Попробуй, как я. Не засыпать. И жить.  Одновременно. И там, и здесь.  Наедине. До утра. И догадываться. И впрямь ничего не писать. И чувствовать над собой. Эти две комнаты.

Прикрываю дверь. Плотно.  И в темноте. Скольжу ногами по полу. И добредаю до столика. Вот мой компьютер. Не открываю. И не включаю. Что-то записываю. Пальцами в воздухе. И это единственная аналогия сна. И, разумеется, какой может быть сон. Когда его везут. И, наверно, утром. Доставят до места. И там начнется. Нет. Лучше смерть. И сейчас. Он думает о нас. И не спит. И вот первый раз. Я чувствую в Петре. Врага моего. Мне нужно только одно. Удостовериться в правде. Любой. Какой бы она ни была. И сейчас. Я ненавижу. Воображение.  И эти листки и абзацы. И все, что стоит в темноте. Между мной и тем. Что не сказано мне.

Можно включить. Радио. Телевизор. Но если самые близкие и родные. Стали врагами. И если я не могу довериться. Тому, что всю мою жизнь. Держало меня. Воображению. Слову. То я ненавижу. Подмену и умолчание. Все, что чужие предложат мне.  Вместо единственной правды. И сама тишина. Вместе с ними. И против меня. Пусть пойдет какой-нибудь ливень. Или что-то еще зашумит за стеной. Нет. Все ненавистно. И я замираю. И жду. Что вот сейчас. Раздадутся шаги по ступеням. Туда, на второй этаж. И я уже слышу. Еле приметный звук. Остановка. Снова шаг. И как будто дыханье. Вот замолчали. Вот сейчас. Оттуда. Будут спускаться. Прямо ко мне.

И я сам ужасаюсь. Тому. Что хочу услышать от них. В этой враждебной черной тьме. И тишине. И что-то в душе противится. И хочет. Чтобы не было этого. Но ведь и так. Нет ничего. И потому я снова. Жду и хочу. Да. Только он. Илья. Сбеги скорей. От матери. И от всех. Кто у тебя на пути. Вот на станции. Звук электрички. Тормозит. Остановка. И вновь набирает скорость. Последняя. Нет. Никто не сошел. И это не выдумка. Или пешком. По шпалам. Сюда. Безумие. Сказка. То, что враждебно. То, что я ненавижу сейчас. И все равно. Где ты, Илья. Вслух. В голос. Кричу. Или нет. Жду невозможного. Только ты. И пусть никто, никто не подходит ко мне.

– Дедушка, – внезапно рядом со мной раздается голос Ильи. – Ты никогда не узнаешь. Как я вошел к тебе. Подожди. Не зажигай свет. И не трогай меня. И я не трону. Слышишь? И ты. Не говори никому.

Что такое? Нет, это не сон. Как у Гоголя. И Достоевского. У них действительно сны. А у меня сейчас. Я не знаю что. И если не зажигать. Зеленую настольную лампу. И не трогать за плечи. Того, кто без единого звука. Неизвестно как. Появился теперь. То разве можно узнать. Что это совсем другое. Третье. Между сновиденьем и явью. Но я не хочу узнавать. Потому что верю. Голосу и дыханию. И тому чувству присутствия. Какое всегда. Вместе с собою. Приносит мой внук. Вот сейчас. Именно он. И не включай. Электрический свет. И пусть Илья. Как будто невидимо. В эту минуту. Рядом со мной. И не надо. Ничего понимать. И вокруг достоверная темнота.

Илья двигается. Как обычно. Воображаю – он  подходит к столу. Стоит у меня за спиной. Всматривается. Что-то видит. Вздыхает. А потом шаг назад. И он, без единого шороха, садится на наш большой, раздвинутый к ночи диван. Все знакомо. И любая вещь в ночном интерьере. Комнаты, погруженной во тьму. И то, что есть, нужно поневоле вообразить. И я не отталкиваю от себя. Такое воображение. И оно вновь, легко, возвратилось ко мне. И что-то приятно и надежно утихло в душе. И я мог бы ответить Илье. Таким же внезапным голосом в тишине, прерывая дыхание. А я молчу. И это значит – я ко всему готов. И уже ответил. Безмолвно. И ожидаю.

Он, я думаю, вроде меня, тоже  не знает всей правды. И, быть может, он даже не поверил бы, что ее скрывают от нас. И не  скрывают. А молчат и откладывают весть о ней до утра. А, может быть, он и есть мой  вестник. И уж если он так проник в эту комнату, вероятно, и ему был звонок. Но  сказали не все. Воображаю. Нет. Не так. А если верно. То зачем спрашивать. Надо именно ждать. Осторожно. Потому что это не сон. И я невольно.  Мог бы выдать. То, что внуку и сыну. Еще нельзя сообщать. И вот этот звонок старшему. А уж он не скажет. Стоп. Ненавижу себя. Уж если я что-то подумал сейчас. Илья  догадывается. И вдруг он уже догадался.

Только облегчение. И вот вновь эти  выдумки, мифы, абзацы. И все то, что я не могу утаить. А он молчит. И всматривается. В темноту. В пустоту.  И в меня. И тоже воображает. И я, чтобы отвлечься немного. Спрашиваю мысленно. Объясни. Почему так черно. Почему непроглядно. И я не помню, чтобы когда-нибудь. Сгущались такие ночи. Внезапно.  А вот уже полночь. Наверно.  И никакого просвета. Подозрительно ровно. Видимо, ослепление. И недаром. Все вдруг стали врагами. Все. Кроме сына и внука. Я усмехаюсь. И рука моя. Тянется по столу. Вот она дотянулась.  Выключатель. Той. Довоенной. Электрической лампы. А ее уже нет.

Папа. Не зажигай света. И я тебе объясню, что случилось. И  ты не успеешь услышать и уснешь за столом. И вот уже спишь. И видишь сейчас.  И меня, и себя. И правильно думаешь. Это не сон.

– Папа. Это уже голос моего Николая. А Илья, как прежде, сидит на диване. В двух шагах от меня. В темноте не видно. Воображение. Как всегда. Что же он сделал такое? Как сумел вызвать голос отца? Но не это самое важное. Я могу прямо спросить у сына, где он сейчас. Что с ним? И прав ли я, чувствуя, что его куда-то везут. Но зачем спрашивать, если голос рядом. И даже слышно дыхание. Одно и другое. И еще третье – мое. И он говорит мне то же. Как Илья. Не зажигай электрический свет. И к тому же лампа – воображение. А на столе другая. А та. Попробуй включи. И я первый раз теперь, за эти секунды, не знаю, о чем спросить. А голос его отзвучал или ждет?

Ну, конечно, я поверю только ему. Политики, политологи, телеведущие уже давно далеки от меня. Телевизор молчит, как сейчас. И его экран такого же цвета, как тьма комнаты, когда я вдруг открываю глаза. Но и моя интуиция ничто перед единственной правдой. В голосе Николая. И я боюсь разжать губы и произнести мой страшный вопрос. О том, что с ним случилось. Но, кажется, он уже отвечает. А я, отвлеченный ненужными сомнениями и словами, не слышу его. И уже пропустил ответ. А еще раз. Не могу даже подумать. Ответ решает все. И тишина ждет, что я скажу. А я вышел из того состояния. И не умею вернуться в него. И вдруг опять. Сын.

Да, он ответил. И такой ответ. Сильнее, достовернее памяти. Но поутру все потеряет смысл. И, наверно, с Петром говорил тот же голос. И такой же запрет. По мобильному телефону. Нет, не такой. Здесь что-то другое. В отчаянье шарю пальцами по столу. Выключатель с другой стороны. Справа от компьютерного дисплея. Вот он. Движок. Снимаю с нуля. Упругий щелчок. И новая лампа.  Уже белыми трубками дневного света. Набирает яркость. Но еще темнее вокруг. И только белый стол. Ноутбук отодвинут. Закрыт. И больше нет ничего. Поднимаю глаза. Вижу в стекле окна мое отражение. А за ними. За отражением и стеклом.  Струйки дождя.

 

18.

 

Оборачиваюсь. Нет никого. Илья сидит на диване. Спокойный. Подался немного вперед. Прищурился от яркого света. Меня пожирает глазами. Но при этом спокоен. Правая рука впилась в локотник. Левая на свободе. Приподнята и сжата  в кулак. Только что оглядел комнату. Молниеносно. И сразу опять. Пытается что-то во мне разглядеть. Зачем я включил свет. Было сказано, что нельзя это делать. И что? Дед не послушал. Ну, и о чем он еще хочет спросить. Губы слегка приоткрыты. Что же. Спрашивай. Пока еще можно. А вообще. Я не доволен собой. И хорошо, что есть еще какие-то силы в запасе.  Я выключаю свет. Но Илья ждет в темноте.

Дедушка. Мой голос за эти два  дня стал похож на голос отца. Но ты не бойся. Это он к тебе обратился. Мы оба слышали. И ничего. Мы совпали. Это он. Понимаешь? И ответит он тебе одному.

Да. Чудес не бывает. Сломанный голос. Когда Илья говорит за отца. Нет переходов. Что-то неуловимо похожее. Но сразу острая боль. Значит, не было никакого звонка оттуда. Петр не знал, что делать. Он понял. И решил отложить разговор до утра. Он дал мне целую ночь. Надежд и сомнений. А на деле все просто. Илья тоже. Своим неожиданным голосом. Похожим на голос отца. Нам помогал, как умел. И сейчас утешает меня. И ты не подумай. В его сказке, в его траурной игре что-то есть.  И только оно. Мне остается. И мы поедем отсюда. Не потому что его увозят. И куда-то везут.  Все уже кончилось.  И никаких сказок. Помимо него. Самого Ильи.

До утра еще далеко. Но и теперь. То же самое. Только еще тяжелей. По-иному. Сейчас Илья уйдет к себе. На второй этаж. И я останусь один. Тихо. Темно. Лег на диван. Там, где сидел. И не знаю. Спит или нет. Почему не слышу дыханья. Только мое. А ведь было и третье. Было. Я слышал. И даже мы слышали оба. Да. Но теперь. Не обязательна темнота. А до утра еще далеко. Надо звонить Наташе. По ее мобильному телефону. Она, я думаю, тоже не спит. А, может быть, ей все известно. Как и Петру. Который уснул. На втором этаже. А если и он в своей комнате. Бодрствует. И скрывает по-прежнему. Неужели нужно. Все оставить как есть. Решает Илья.

Я зажигаю свет. Открываю компьютер. И не оглядываюсь по сторонам.  И не вижу то, что у меня за спиной. Только чувствую, как смотрит на меня. Мое отражение. В оконном стекле. Пишу и постепенно. Выхожу из отчаянного тупика. И понимаю. Третье дыхание. Это всего лишь прерывистый. Шум дождя за окном. Он есть. Или затих. Не важно сейчас. Спасенье одно. Абзац за абзацем. О родстве и розни. Между народами. И о том. Кто виновен. И в чем доля моей вины. И безразлично. Что написалось. Первый раз. Мне все равно. И лишь напоминают о чем-то. Почти непрерывные клавиши. И пальцы. Которые – слава богу – по этим клавишам бьют.

Что-то очень близкое. И дорогое. В памяти. Неуловимо. И я ловлю воспоминание и продолжаю писать. И как-то связано все. А я виноват в том. Что на какой-то миг они стали моими врагами. Когда подумал – они скрывают. А теперь я все знаю. И это я скрываю от них. Вот в чем дело. И нельзя нарушать. Илья. И неважно. Он спит или нет. Но он не хочет. Чтобы Савитри. И Петр. И Наташа. Вышли. Из моего  состояния. В каком я был. Почти всю эту ночь. И никто не должен. Потому что двенадцатилетний.  Вся правда. Жизни и смерти отца. Лучше так. И я отрываюсь. От клавиш компьютера. Невольно оглядываюсь. Внук. Положив обе руки под голову. Спит на диване.

А мое отражение изменилось. И вместо лица моего. На меня оттуда. Глядит Савитри. Вот я поднял руку. А она по-прежнему смотрит. И как будто верит сама. И уже все услышала и все поняла.

Как будто. Но сейчас она. В маленьком домике. И я не могу дойти туда и увидеть ее. Только так. Сквозь стекло окна. И сквозь потоки ливня. Пока они бегут по стеклу. С той стороны. То, что она мгновенно. Хотя бы на миг. Стала моим врагом. Это теперь между нами. Как  стекло окна. И нельзя позабыть. Она и сейчас не знает. О том, что Илья объяснил мне. Отсутствие чуда. Своим. Наполовину сломанным голосом. А может быть. Она заранее знала. И не торопилась. Мне сообщить. И точно так я  не могу объявить, что Илья у меня. А вы спите, не спите. Но мы  вместе. Дождемся утра. Да, только так… И лишь одно взамен. Его, Ильи, сломанный голос.

Ну, я виноват. Как всегда. Ведь это я открыл. И уже давно. Запредельно.  Всем известно. Все друг о друге. И мои абзацы.  Лишь об этом. Да и открытие само. Делали прежде.  Многие. Да. Интуитивно. Или как-то иначе. Замри. Ощути свою. Необъяснимую волю. И погрузись. Туда. Откуда она. Туда. И там, в глубине. Перейдешь в другого. Пока нет границ. И пока ты удерживаешь себя. На такой глубине. А потом сразу назад. И не забывай. То, что увидел и пережил. Секунду всего. Но любому из нас. Много ли нужно. Успеем. И ведь на этом держится. Вся природная жизнь. И не у нас одних.  Но у всех, кто явился. И не погиб. И у тех, кто ушел.

И так с народами. Но им труднее. Погружаться. Одновременно. Зато у них запредельное общее чувство. И ему нужно довериться. И уже на долгое время. На десятилетия. Века. Ну, и что же такое. Савитри продолжает смотреть. И уж лучше выключить лампу. И тем более. Светит компьютер. Выключаю. Оттуда. Оно. То же лицо. И опять. Я со своими народами. Виноват. И теперь. Как отмыть. Из души. Ложную связь. И то, что между явью и сном. А сына уже никуда не везут. Но ведь Илья признался. Что слышал, как я.  Невероятный подлинный голос отца. Николай обратился ко мне. И тут же Илья рухнул, положил руки под голову и сразу уснул.

И вот. Сейчас понимаю. Легко погрузиться в себя. И там найти Николая. И прямо его спросить. Что происходит. И куда увозят его. Так и спросить. Именно так. Ибо нельзя  туда, в глубину,      заносить  подозрение. И свои ненужные чувства. И самообман. И то, что Савитри стала врагом. И даже то, что сын мой убит. Это все. Там потеряет силу. И почему я раньше. Не мог ясно понять. Что велено сделать. Сейчас. До утра. Пока. Дождь за окном. Думаю так. И вижу. Лик Савитри. Дрогнул. Пошевелился. Помимо того, как струи ливня. Бегут по стеклу. Не уходи. Оставайся.  Пока я не смою мой грех. Перед тобой. И перед Петром. И перед Ямой. И перед ней. Белой.

Илья. Что-то бормочет во сне. Папа, не надо. Не трогай деда. Не говори. Все верно. А ты, дед, не стой надо мной. Вот я проснулся. Вижу тебя одного. И не спрашивай.  Не говори. Да. Пытают отца.

Все, что нужно было узнать. Ясно. Вынес оттуда. Возвращаюсь к столу. Подымаю глаза. Синее утро. За стеклом. Растворяет в себе. Лик Савитри. Он пропадает. И за ним. Сквозь дождь. Вижу яблони сада. И то, что с Николаем, то и со мной. И душа омыта. От греха и несправедливого чувства. И его можно забыть. Спасибо. Но Илья так и не понял. Что он сказал напоследок. Мне. В том состоянии. Между явью и сном. Он сказал и не понял. И снова уснул. И я теперь один. И жду, когда Петя спустится вниз. Или когда Савитри. Выйдет из малого домика. А я не в силах. Сделать ни шагу. Ни туда, ни сюда. Закрываю лицо. И сейчас. Вот-вот. Кто-то. Придет ко мне.

Оглядываюсь. Губы Ильи спокойны. Глаза, не моргая, прямо глядят. Перед собой. Но это тень от окна. Нет. Они закрыты. И, я думаю, он еще ничего не видит во сне. Видимо, индусские боги уже не в силах понять. Что происходит. А эти сны. От Брахмы или от Ямы. Не поспевают за тем. Что сейчас. Соединяет меня с Николаем. А за окном синее утро. Вот. Привезли. Еще немного. Два часа. Невольного сна. И я мог бы уснуть. А потом начнут. И только тогда. Будет самое страшное. Нет. Не могу. Синева за окном. Тает, как время. Уже светло. А потом. Еще и еще светлее. И скоро. В саду совсем пропадет синева. И тогда. Бедная Савитри. Кончится ночь.

Но Илья сказал: «Пытают отца». Да, он  не понял. Но это значит. Пытают уже давно. И все эти часы. Или нет. Ошибка. Было бы так, мы бы совсем по-иному не спали. Вижу – начнется. Но чувствую – не  началось. Петр у себя, на втором этаже, недоступен. Надо бы сразу. Ему объяснить. Но так уж у нас повелось. Вполне бесполезно.

И к тому же. Не верит он моим погружениям. И стоит на том. Чему поверил сначала. А потом, когда ошибка вполне обнаружена. Молчит и уходит в себя. Надолго. И пропадает совсем. Неделя. Месяц. Другой. Пока не созреет в душе. Одно из решений. Только одно. Тогда он придет. И очень коротко. Но твердо. Обнаружит себя.

Вообще. Это что-то вроде болезни. Но ты не думай. Петр здоров. И здоровее тебя. Он по-своему прав. Первое впечатление и действие – самое важное. А у него, как и у всех, всегда наготове сомнения. Надо себя одолеть. И он умеет. Но зато. Мучается долго и глубоко. И тогда с ним, повторяю, спорить и говорить бесполезно. И этой ночью и утром что-то в нем происходит. И не имеет значение, спит он или что-то шепчет себе самому. Но ведь уже случилось то, во что он поверил. Да, ему звонил Николай. Так. Несомненно. А если так, почему разговор с отцом он отложил до утра. Значит, сбой в душе состоялся. И теперь я бы ему разрешил задачу. Но мы уже опоздали.

– Отец, разбуди Илью. Мы должны кое-что обсудить и решить. Пойдем к маме четверо. А брат будет пятым. Он с самого начала хотел, чтобы мы решили. А вы все не могли понять. Илья понимает.

Петя глядит отчужденно. Такой большой. А я и не слышал, как он вошел. Правильно. К Савитри. Но я чувствую. Надо к ней идти. Мне одному. Ее лицо недаром. Глядело оттуда. Ей нужно было узнать. Забылся я сном или нет. Иначе не получается. Последний большой разговор. И я не знаю. Удалось или нет. И я готов идти. Но Петр не пускает меня. Он что-то хочет сказать. И что-то услышать в ответ. Ну, конечно. И не удивлен. Тому, что Илья. Спит на моем диване. Да. Не удивлен. Сразу понял. Сообразил. Как получилось. Или заранее придумали с ним. Чтобы мне забыть о себе. И освободить Савитри. Ну, так что? Состоялось оно. Или еще  произойдет поутру.

Мой Петя ничего не может понять. Вижу – не верит, что это был голос Ильи. И никогда не поверит. Звонил брат. И он сообщил тогда, что ему разрешили. Но сейчас отберут мобильный. Подготовь отца. Произойдет все, что угодно. Красивые звери. Только это успел. И сразу. Все отключилось. Петя, договаривай до конца. Ну что же, слушай. Мне показалось, что Николай не допустит. Чтобы его кто-то ударил. Унизил. Или просто задел. Отец, я думаю, у него есть мгновенное средство уйти. И лучше не знать. Как и когда. Поутру или ночью. Пока мы не спали. И пока Илья сидел у тебя. И пока мама смотрела в окно. Сюда. Оттуда. И я думаю, так было с тобой.

 

19.

 

Что я узнал? Ничего. И со мной бы ничего не случилось. Если бы я это услышал. Сразу. Да. Со мной ничего. Но только я один помню. Красивые звери. Это слова Ильи. И тоже в состоянии полусна. Тогда. В маленьком домике. Но убеждать Петра. Что это Илья. Бесполезно. И потом. Там, в глубине. Все совпадает. И ты сам оттуда. Мог услышать. Эти слова. А вот он спит. И губы его. Полуоткрыты. И объясни мне, Петр. Как можно его разбудить. Ну, он сейчас признается. Вряд ли. И даже если.  Вдруг он расскажет. Прямо. Теперь. Но ты все равно не поверишь. И уж я тебя изучил. Слава богу. Пока Илья спит, ничего не известно. Видишь  –  он спит.

Но Илья внезапно. Открывает глаза.  Он  садится. Так. Свесив ноги с дивана. А меня и Петра. Как будто бы нет. Глядит мимо нас. Да. Он все слышал, конечно. И сразу. Что-то сделает. Или что-то объявит. Или повторит при мне. То, что уже говорил. И в это мгновение. Чувствую. Происходит со мной. То, что я не умел. Целую ночь. Один на один. Там, в глубине. Как это может быть. И не теряя сознания. Только одной рукой. Опираясь о стол. Вот. Слово Ильи. Одновременно. С тем, что внутри. И в глубине. Соединилось. И перешло. И опять. Отпустило назад. Господи. Он ребенок еще. И так спокойно. Его лицо. И так лежит челка на лбу. И вот он встает.

– Что вы? Я ведь сказал. Отца пытают сейчас. Что? Неужели вы не слышали. Нет. Вы все поняли. И моя мама знает о том, что я сюда приехал один. Потому что она. Верит. Мой голос и есть голос отца.

Савитри одна. По своей воле. Целую ночь. И чтобы мы ей не мешали. Отослала меня и Петра в наш двухэтажный. Таинство. Но ведь мне все открыто всегда. И она это знает. Потому я в течение ночи должен был уснуть. Хотя бы на час. А я не знаю. По-моему, со мной было что-то другое. Я чувствовал, что засыпаю. Но так и не смог. И, наверно, ей помешал. И теперь, кажется, мне одному прежде всего нужно увидеть ее. В маленьком домике. И, кроме того, мой грех перед нею. Невольный и вольный. Такие минуты я себе не прощаю. А ведь она помнит. Если что-то необходимо и превыше всего, никаких препятствий. И никаких ошибок. А это все Петр.

Савитар. Савитар. Да, я выходила ночью. Постоять у тебя под окном. Видела, как ты зажигал новую лампу. Ливень? Я не заметила. Ты ничего не рассказывай. А ведь и я кое-что узнала. От Ямы. И то знание, прости, я тебе передать не могу. Только ты сам. Но безнадежно. Мужское сознание ничего такого не может вместить. Ты хочешь точно узнать, что делают с Николаем сейчас красивые звери. Или еще. Он жив или нет. А мне объяснили, что это не самое важное. И он от них, от зверей, примет любое страдание. И сейчас. Как и вчера. Его  нет в царстве Ямы. А оно этой ночью вплотную. Придвинулось к нам. Ты заметил. Никогда. Не было такой черноты.

Савитри. Савитри. Повернись к свету. Да, я понимаю тебя. Он приходит в любую минуту. И этой ночью он всех нас включил в свой центр. И чернота была неподвижна. И этот ливень падал синей стеной. Но ты пробралась к нам. И заглянула в окно. И Яма почувствовал. Пора отступить. И тогда отступил. Но еще не перенес обратно. Дом и окно. И ты стояла. И я видел тебя. И знал, что нельзя прервать. Часы и минуты. Когда все мы. Еще есть на земле. И наш Николай. Страданьем своим. Выведет нас. И ты без единого слова. Приблизила утро. И сейчас. Мы возвратились. И одолели  состояние. Между сном и явью. Которое ненадолго. Оттуда. Яма нам подарил.

Так и не так. Савитар. Не придумывай. Новых абзацев. Не так легко уговорить. Давних богов. И ты не догадываешься, что я предложила черному Яме. А я предложила ему. Другое имя. То, которое победит. И другую судьбу. И тогда он забудет в себе царя. И станет. Единственным богом. Но об этом потом. Я не могу и не вправе. Сейчас. Все рассказать. Одно только женское. Верит и знает. И ты помолчи. И не пытайся. Неточным словом. Порушить все. Что случилось под утро. Когда синева посветлела. Над крышей двухэтажного и малого дома. И сад. Понемногу. Из темно-синего. Стал золотым. И вот мы вернулись. И теперь Яма над нами. Другой.

Нет. Недаром. Ты на какой-то миг. Стала моим врагом. И хорошо еще, что я не заснул. Предусмотрено. И ничего не меняется. Даже если в полночь. Яма услышал тебя. Надо что-то переменить в нашей жизни. А не обновлять божество. И зачем? Если все остается, как было? Умирали и умирают. И сегодня. После безумной ночи. Еще двадцать пять убитых. И только один. Кого Яма не взял в свое царство. И ему страдание. Пытки. Застенок. И та же ненависть. Одного народа к другому. И ты забыла. Это Илья позвонил Петру. Голосом Николая. И это он сообщил. Уже не везут. Пытают его отца. И это не Яма стал божеством. У Ильи в 12 лет меняется голос.

И тут я впился глазами. В лицо Савитри.  А она слышит. И отвечает взглядом. Какой был у нее. В дни нашей молодости. И тут же опять. Спокойное созерцание. Как будто видит меня насквозь. И, вернее, видит кого-то за мной. Да, может быть, многое сумеет перемениться. Но божество забывает о времени. Ему непонятно то, что нужно сейчас. В этой комнате. И там, где его пытают. И где убивают людей. Каждую ночь. И сегодня убили. Мы предатели. Мы спим по ночам. И ничего не хотим. Сделать в ответ. Боимся. Или ждем указаний. Или уговариваем Яму. Стать божеством. Но вот наступает утро. И мы вновь забываем и предаем. Где моя Савитри?

На нее сейчас. Невозможно смотреть. Красива той особенной красотой. И хотя бы черточка дрогнула. На ее прекрасном лице. Женское и мужское. Да, наверно, все женщины так. А мы просто боимся взглянуть. И только в такую минуту. И когда у меня Илья за спиной. И когда он неслышно входит. И она видит его. Только в такую минуту. Все становится ясным. И только тогда. Не прерывается общая жизнь. И в минуту разрыва. Божество преображает. И возвращает назад. Всех, кто уже вступил. В его черное царство. И там нет Николая. Потому вернули его. И всех. Кто уже заглянул туда. И может остаться. Там. Один. За черной чертой.

Савитар. Савитар. Тот, кто рождает жизнь. Умеет вытерпеть невыносимую боль. А ты не умеешь. Ты поручаешь мне. Вновь его породить. А у тебя за спиной. Сила и воля. Больше твоей. И не надо. И не оглядывайся. И только смотри на меня. А вот у тебя в ногах. Рыжий Ромео. Лег на полу. Между мной и тобой. Он все видел. И вытерпел. А ты поучись у него. Нет. Не научишься. Оглянись. Илья пока еще не вошел. Когда войдет, узнаешь. По тому, как завизжит и вскочит собака. Да, наш Коля мучается. Видишь, я плачу. Тот, кто заплакал со мной, сильнее любого из тех, кто молчит. Вот, и наш сад взорвался от невозможного синего ветра. Голос обновленного Ямы.

Савитри. Савитри.  Еще никогда. Мы не были так далеко друг от друга. Но ты оставайся такой, как сейчас. Да, я молчу. И буду молчать. Пока Николай. Не вернется к нам. Живым для тебя и меня.

А сейчас. Только бы никто не вошел. Даже Илья. Надо переждать и пережить. Итог разговора.  И это оказывается вдруг. Равносильно действию. Как если бы мы перестали предавать Новороссию. И поступили бы. Как мой Николай. Да, такой разговор. С Ямой и без него. Стоит голгофы. Или подобен. Схватке с врагом. Там. В Донецке. В Луганске. И по всей Украине. Каждое слово. Как выстрел. Или ранение. Или потеря. Нашей общей судьбы. Или вновь обретение. Того, что превыше. Всех прежних десятилетий. Мы уже тогда. Имели больше, чем сделали. И теперь. Можем его вернуть. Если вовремя. В  домике. Мы сохраним хотя бы два часа тишины.

Что? Кто-то еще приехал? Говор. Знакомых нам голосов. Там, за яблонями. Там, на веранде. Две наши дочери. Сразу. Вдвоем.  Без маленьких внуков. Понятно. До них дошло, что убит Николай. И наш Илья, конечно, им не звонил. Приехали поутру. И понимают. Надо меня и мою Савитри. Оставить здесь. На час. Другой. И не трогать. И, кроме того. Илья. Новый голос. Или Петр. Наконец объяснится. И что-то сообразят. Вера и Настя. Говор их далеко. Еле слышно. А мы вроде бы. Исчерпали слова. И теперь нам только одно. Два часа тишины. А потом. Все зашевелится. И мы выйдем навстречу друг другу. По-моему, там. Говор тоже притих. Поняли.

Вера и Настя. Погодки. Вера – к маме. Настя – ко мне. Так мы и жили. И, в отличие от Петра. Они до безумия любили моего Николая. Но одна одобряла. Его разрыв со мною. А другая  –  нет. И они росли и ревновали ко мне. И к Николаю. Правда? Предположения. У меня и у матери. Даже сейчас. Успокаивают. И помогают. Они. Чтобы как-нибудь. Нам помочь. В такие минуты. Вера. Настя. Вот обе сейчас. Как мы вдвоем. С моей Савитри. И все-таки что-то. Чувствую. Беспокоит Илью. Он один вносит смысл. В ту особую боль. И он один разрывается. Между нами. И ему никак не уйти. С той веранды. Молчание. Равное подвигу. В ходе войны.

Воображаю лица. Тех далеких и близких. Сижу. А Савитри. Прямо передо мной. Подошла. Обнимает и прижимает к себе. И наверно. Это сейчас. Единственное утоление боли. Она делает все так. Чтобы я не видел. Ее душевного состояния. А то ведь оно. Даже может убить. Если взглянешь случайно. Женское. Мужское. Перемогает. Как в момент зачатия. Кажется, вот предел жизни. После которого. Мужчина может уже ничего не желать. И не жить. А она. Все довершит. Потом. Вне времени. И это лишь для меня одного. И  убьет. Если отдаться. И не вырваться. К тому, что оправдывает.  Мужскую жизнь. Когда весь ты. Нужен. Как прикосновенье любви.

– Дед. Выйди ко мне. Один. Потому что. Позвонил отец Николая. Да и сам Коля  приедет опять. Ну, подыми голову. Слышишь меня?    А я уже давно жду на пороге. И давно, давно. Ромео. Рядом со мной.

Давным-давно. А ведь мелькнула. Одна секунда. И не больше того. Пока Савитри. Плавно, легко. Подходила ко мне. Да, Илья. Ты не выдержал. Мы перебрали все. Что прибавляет звонок. И что  может прибавить. Это. Мы пережили. Но все-таки. Я ждал. Говори скорей. У меня секунда. А у тебя. Давным-давно. Почему. Замедление. Как обморок. И почему. Заранее знаешь. И все-таки ждешь. Ну, ты хочешь, чтобы я вышел с тобой. А ты говори здесь. И еще интересно. Почему я не слышал. Как Ромео рванулся к тебе. Наверно, потому, что я уже давно слышу другое. И сейчас он сидит, а не лежит на пороге. Он ждет, когда я шагну вслед за тобой. Скажи.

Ну, хорошо. Скажу. Ничего такого. Он позвонил. Оттуда. Ну, ты понимаешь. Он только хотел напомнить. Сам он жив и здоров. И еще добавил. Ничего не известно. Остальное передаст Коля. Когда приедет сюда. И не надо пока. Туда и отсюда. И еще добавил, что там очень страшно. И если ехать, то всем. И опасно для жизни. И еще повторял, чтобы ты не верил. Свинцовым гробам. Их все больше и больше. И он видел своими глазами. Несколько раз. А вообще оборона. Все. И потому. Только тебе. Зачем, не знаю. Ну, я попробовал. Не получилось. И не получится. Вижу. Приедет Коля.  Добавит еще. Отцу непонятно. Он по-военному. Попросил передать.

20.

 

Не верить. Правильно. И все-таки. Почему? Илья, ты передал все,  что надо. Погляди. Бабушка за эту ночь совершила самое главное. Как-нибудь объясню. А теперь не надо верить свинцовым гробам. Кому не надо? Кому? Нам или всем? Неужели и впрямь. Невидимка-война. И потому ничего неизвестно. Илья, ты не поможешь. И подожди. Приедет Коля. Подумаем вместе. Когда? А теперь я тебя ввожу. В наше знание.  Или нет. Рановато. Илья, ты совсем похудел. Помнишь, мы тут боролись. И ты одолел меня. А  теперь припомни. Я тебе говорил о Яме? Нет? И бабушка тоже? Или ты скрываешь от нас? Все откроется, когда мы узнаем полную правду. О папе твоем.

А в это время где-то из товарных вагонов на остановках выносят. Сотни и сотни. Свинцовых гробов. От той войны. Товарные поезда. Эшелоны. А от этой. Нельзя открыть, посмотреть и проверить. Из царства Ямы сюда. Поутру. И везут, везут их. Целую ночь. Одну и другую. И сегодня. Вот и сейчас. По железной дороге. Они. Электрички. За ними товарные поезда. Металлические вагоны. Закрытые отовсюду. И мы не знаем, что в них. И не надо верить, что в этих гробах. Нет ничего. Дед, спроси мою бабушку. Может она заглянуть. Куда нам ехать. И за каким составом. Бежать по железной дороге. Пока не откроется все. Здесь и там. В царстве черного Ямы.

– Савитри. Обними Илью. Разрешаю. Он все. Делает правильно. А ты, Илья. Не отстраняй ладонью. Мою Савитри. Вот мы втроем. Обнимаем друг друга. Впервые. Как только Яма. От нас отступил.

Дед. Идем за мной. Долго мы будем стоять?  Бабушка обнимает меня. И я чувствую. Как будто я еще совсем и уже навсегда малый ребенок. А мне казалось. Что вы так похожи. И вот я вижу теперь. Бабушка за эту ночь. Стала другой. И не притворяйся. Да ты и не можешь. Скрыть от меня. В такие минуты. Когда ничего не известно. Посмотри на нее. Она жалеет. И тебя. И меня. А мы не  можем. Так оставаться. Дело в том, что она одна видела Яму. Ты. Именно ты. Мне расскажи, кто он такой. И почему ты раньше. Ничего не рассказывал мне. Она не сумеет. И только одно. Обнимать и не расставаться. Но кто увидел Яму, тот от нас далеко.

Илья, ты смотришь на меня. И думаешь так. И ни слова. Не произнес. И уже готов. Увести меня за собой. И даже складка, черточка явилась у тебя между бровями. Губы сжаты. В одну тонкую линию. Ты их вобрал и зубами сжал изнутри. Видимо, не согласен. И готов. Бабушку бросить. А я не могу. И все же мне придется. Пойти за тобой. Еще и еще раз. Невыносимо. Бедная бабушка. Она, как твой папа. Редко плачет. И, я помню. Он в детстве отворачивался от меня. И не показывал слез. А бабушка.  Не могу. И тоже, как ты. Втягиваю губы. Сжимаю их деснами. И это не больно. Зато изо всей силы. Останавливаю плач и слова. И ее слова, и мои.

Илья безжалостен. И это его особенность. Но всегда. Это в нем казалось. Милой детской игрой. А он взрослел. И все равно продолжал играть. И особенность вырастала в особый характер. И теперь сломить его уже не сможет никто. Прямо тут. Передо мной. Сейчас. Вижу. Так он еще никогда не взрослел. Он бы мог испугаться. И если бы мог. Но теперь уже не вернешь. Так отодвинуть. Мою Савитри.  Сумеет лишь тот. Кто уже никогда не вернется. А если попробует. Он уже ничего не изменит. В том, что сейчас произошло. Между нами троими. Все будет по-новому. А этот миг останется неизменным. Только здесь. Но такой, как сейчас.

Да. Савитри выдерживает. Отступает. И садится. К моему столу. Забыв свое место. За круглым столиком. Перед окном на веранду. А Илья уже там. Смотрит в окно. И торопит меня. Нетерпеливо. И оставляя бабушку. Разговаривать с Ямой. И ему неинтересно. Увидеть его. Ни ночью, ни днем. А он еще не догадывается. Что Яма стал божеством. И что это сделала бабушка. И потому. Все изменилось. И она сама стала. Уже не такой, как была. А я не должен. Видеть и понимать. И задерживаться. И что удивительно. И невыносимо страшно и больно. Рыжий Ромео. Где он? В комнате? Нет. Он ушел сразу. Вслед за Ильей. И вот. Уже там, лает  из сада.

– Савитри. Я с тобой.  Слышишь? Не слышишь. И согласна остаться одна. Без меня. А я не уйду. Но ты. Создала мое божество. И оно где-то здесь. И вот-вот поколеблется. Наш маленький домик.

Нет. Преодолеть невозможно. Все на месте. И все идет своим чередом. Там гибнут люди. А здесь. Я уже мысленно слышу, как Вера наводит порядок. Что же. Мы пока будем ждать неизвестности. В итоге, чего-то, конечно, дождемся. А сейчас. Нет никаких оснований. Волнения – это нормально. Ожидания тоже. Но при этом надо жить как обычно. И не выдумывать ничего. Илья, наверно, останется. И уже правильно. Мама согласна. Вот к нему приедет его дружок. Ну, как звать. Николай. Коля. Вот. И все пойдет нормально. Как надо. Еще каникулы. Еще впереди целый месяц. А ты, Настя,  молчишь. Но ты поняла. Что бы ни вышло. Родители не будут одни.

Настя отвечает. Не слышу. Вообще, она, как правило, долго молчит. И, если что, мне, тихим голосом. Вот и сейчас. Мысленно. И что-то совсем необычное. То, чего не ждешь от нее. И всегда верно. И сейчас. Я очень хотел бы узнать. И не могу. Непонятно и близко.

Вера шумит. Потому что не может пробраться к маме. А Настя всегда – на небольшом расстоянии от меня. И для нас она  загадка. Я читаю чужие мысли. И вообще верю в то, что на глубине погружения может быть переход. Но в этом смысле. Настя заведомо и навсегда исключение. И ни разу не было перехода. И ни разу я ничего не мог прочитать.  И не могу.  Вот норма.  Или что-то иное.

Прошу Савитри.  Да, я скоро вернусь. Но мне нужно догнать Илью и поговорить с дочерьми. Молчание в ответ. Понимаю и остаюсь. Пусть все вокруг идет своим чередом. Люди здоровы. И, по необходимости, лечат себя. Они, родные, приехали. Оторвались от дел. Значит, сомнения. А вдруг все не так.  Утешать, успокаивать нас… бесполезно. Это знают и старшая и младшая. И особенно муж Веры (Настя без мужа). А побыть рядом с нами. На всякий случай. Святое дело. Да, ничего неизвестно. Однако, по сути, вопрос очень серьезен. И потому. Надо родителей подстраховать. И прежде всего – маму. И уже потом отца. Настя? Ты? Она не ответила, согласилась.

И вот Савитри, сбиваясь в словах, рассказывает мне, что она думала этой ночью. И что произошло. Тайное для меня. Все, по порядку. Ну вот, наконец-то. А то я не люблю и не признаю этих тайн. Тут немного усилий – и раскрыто. Но ведь оно совершается. И потому – что  раскрывать. Надо именно так. По порядку. Яма так Яма. Нужно точно. Когда и как он появился. И как с ним говорить. И как не допустить безумия. Которое наготове. И в первую очередь – как он принял ее предложение. И как он изменит себя… И из чего заметно, что изменил. Рассказывай.  Не пропускай ничего. Ну, повтори. Ну-ка еще раз. Нет, я не понял. И не уверен. Так.  Не так.

– А ты спроси у меня, дед. Я не знаю. Начну говорить. И все открывается мне.  А пока. Слушай. Слушай, конечно. Я все понимаю отсюда, издалека. И тебе нужно совсем другое. То, зачем я приехал.

Где ты? В саду? Или уже за калиткой. На станции? Нет, не уходи. Моя ошибка. Ты совсем рядом. Прислонился к стене веранды. Ждешь, когда бабушка все поведает мне. А она подробно. Записывай.  И не спрашивай. И не повторяй. И я с трудом вбираю в себя. И не могу поверить. Пока не увижу. Своими глазами.  Бабушка твоя. Жалеет меня. Очень тяжело тому. Кто не видел. Все до конца. Этой ночью. И с трудом понимает. Что ему говорят. И открывай такому. Любую тайну. А он опять и опять. Не примет всего. И даже закроет. Сам. Приоткрытое свыше. И еще скажет. Что это и есть.  По-человечески подмененная. Полная правда. Слушай и не уходи.

Видимо, все очень просто. И сейчас. Пролегла. Граница между мирами. Прямо здесь. У порога. Нашей зеленой двери. И ты, Илья, уже за этой прозрачной чертой. А я еще здесь. И то, что Савитри говорит. Я не могу повторить.  И ты услышать не можешь. Но я не уйду. Пока не сумею. Переступить. И унести в памяти все, что узнал от нее. И вот по крупицам. Собираю слова. И тороплюсь. Потому что ты ждешь. Снаружи. И вдруг у тебя. Не хватит силы. И ты попробуешь. Вернуться. Переступить черту. И сейчас увидеть бабушку и меня. Что будет. Я не могу предсказать. Савитри спокойна. А я за тебя смертельно боюсь. Не уходи. И не торопись.

Бабушка. Тебя нельзя было здесь оставлять одну этой ночью. И сейчас дед, конечно, правильно поступает. И я подожду. Но что со мной происходит. Где-то рядом. Говорят о том, что я знаю и так. Ну, что делать? Годы лежат между нами. И то, что им трудно. Мне запросто. И не знаю, откуда. Вот здесь. На углу веранды. Опираясь об этот угол спиной. Больно. И это хорошо. Острый угол. Не устану. И не засну. Уж если боль, то надо терпеть. Как мой отец. Там, далеко. И я боюсь подумать. Потому что мне открывается. Все. До конца. Абсолютно все, что с ним делают эти звери. Да. Абсолютно. Зачем это слово. О нем нельзя вспоминать. Если думаешь об отце.

И вот мне кажется, все вокруг посходили с ума. И только те, кто рядом со мной. Еще способны сообразить. Уже пора. Что-то делать. И нельзя так оставаться. И пережидать. Ночи. Дни. Пока он там. И они, другие, тоже воюют. И умирают. И я начинаю сам понимать. Как такое творится. И как это просто. И по-мужски. А слово зачем. Ведь я об отце. Опасны. Такие слова. Потому что они чужие. И я бы так не сказал. А вот говорю самому себе. Опираясь больно. Об угол веранды. Подвинься. Нет, нельзя. А то подвинулся. И можешь туда или сюда. А ты не можешь. И тебе нужно. Еще подождать. Ну, потерпи. А вот уже я совсем не чувствую боли. Так везде поступай.

– Илья, скорее туда. Бабушке плохо. Нет, оставайся на месте. Не слушай деда. Это я говорю, твой отец. Илья. Нет никакой черты. Вы  перетерпели. Оба. И сейчас. Исчезает граница. Между мной и тобой.

Ничего такого. Не происходит. Просто мы не знаем, как поступить. И что прежде всего. Сделать. А то ведь. Можно любое вынести. Но если неразбериха. В страшном простом вопросе. То она. Уже запоздала. И мне кажется.  Люди. Живут именно так. Все мы, пожалуй, больны.  Этой постыдной болезнью. И не знаем, с какого конца начинать. Самолечение. Потому что правители.  Не помогут. И для них неизвестность – условие. Продления жизни  в политике. А она. Политика. Одобрена всеми. Кроме таких, как мы. Впрочем, жители. Чувствуют правду. Лгут. И себе и другим. И боятся они  одного. Встать и закрыть собою. Тех, кто уже там ничего не боится.

Илья отрывает спину от угла веранды. Ржавый гвоздь в крови торчит из обшивки. Илья загибает гвоздь. Изо всей силы. Кровавой ладонью. Спину саднит. Ничего. Мы не ждем. Хватит. Папа сказал. Да, отец. Я услышал. И это серьезно. Илья возвращается к нам. Вот сейчас он. Переступит порог. Неужели права Савитри. Что-то мне говорит. Права. А я отрываюсь. И иду навстречу Илье. Шаг. Другой. И успеваю. Тронуть моей здоровой ладонью. Зеленую дверь. Распахиваю настежь. И не чувствую ничего. Нет никакого препятствия. И только вдруг. Какая-то грань. Прозрачная. Прямо передо мной. Упираюсь в нее ладонью. И понимаю. Тронуть нельзя.

А Илья. С той стороны. Тоже ладошкой. И вот вижу. Она в крови. И не могу прикоснуться. И так мы стоим. Оглядываюсь. Моя Савитри. Делает шаг. Нельзя. И, конечно. Мы бы могли. Но что-то произойдет. Новое. Для него. Николая. И мы остаемся на месте. И не знаем, что делать. И какой-то один. Внутренний голос. Для нас троих. По ту и по эту сторону. И мы. Слышим одно и то же. И словами. Не передать. И, главное, тут абсолютно. Слова не нужны. Нельзя. Понимаете. Но Илья. Чувствую. Шагнет все равно. Просто какая-то сила. Сковала его на пороге. И меня. И только одна Савитри. Чувствую. Готова пройти. Непонятную эту границу. Одна.

Через какое-то время. Нам становится ясно. Мы опоздали. Яма дает знак. Он берет Николая. К себе. Кончается боль и мука. Нашего сына. Кончается  пытка отца. Если она была. И это уже неважно. Была или нет. Пока между нами. Колебалась прозрачная грань. То, что нельзя подвинуть и одолеть. Живая. Густая. И недоступная мысли. Грань, за которой оказался Илья. И, вроде бы, даже по ней. Какое-то время. Стекала кровь. От его ладони. А потом все исчезло. Нет ничего. Слышны голоса. На той веранде. Кто-то заплакал. Вера, конечно. И неужели ей тоже. Была окончательно послана. Эта страшная весть. Ей прежде всего. И Насте. А потом дошло и до нас.

Но Савитри победила. По каким-то приметам. В темно-зеленом, густом воздухе сада. Стало ясно. Ей удалось. Этой ночью. Убедить Брахму в том, что Яма уже перестал быть царем. И сделался богом.

21.

 

Неподвижен день. Серые тучи. Сверху накрыли. Темно-зеленый сад. Все это. Уже не имеет значения. И даже неважно. Кто еще приехал. И кто заселил. Два этажа. По-моему, дочки. Оля и Надя.  И еще внук трехгодовалый. А Николай, наверно, в пути. Илья один вместе с нами. В маленьком домике. Но он ждет своего друга. Заметно. Вздрагивает. Посматривает в окно. А там электрички.  Мимо станции одна за другой. И как будто не останавливаются. И товарные поезда. И цистерны, цистерны. А в конце. Крашеные. Стальные вагоны. Видимо, так. Предполагаю. Зелень сада. Скрывает правду от нас. Но Илья мысленно провожает. Каждую электричку.

Ромео пропал. Или он вроде бы здесь. Вот свернулся. У меня под столом. Нет. Показалось. И по мне пробегает. Нездешний озноб. Одно мгновенье. И не повторяется больше. Но так страшно. До самых костей. И не дай бог. Вновь пробежит. В жизни моей. Самое страшное. И если Ромео. Свернулся бы рядом. Я бы ногами чувствовал. Его тепло. И слышал бы. Собачье дыханье. И тогда одолел бы. Ужас озноба. А так не сумею. И он вот-вот. Опять по мне пробежит. Фобии детства. Когда все это впервые. Но теперь. Откуда и зачем. Прежнее  чувство. И чего нам ждать. Все  известно вполне. Еще и еще. Заглядываю под стол. Но там просторно. И нет никого.

А у Ильи на коленях. Его ноутбук. И сам он сидит в темном углу. И что-то пишет и пишет. И только порой. Подымет голову и прислушается. И потом опять за работу. Я ему предлагаю. Поменяться местами. Нет. Не хочет. И остается. Там. На диване. А я в ожиданье озноба. И не могу ничего начать.  И у меня сейчас. Нет ни одного абзаца. Чтобы его записывать. Или забыть поскорей. Вообще для меня. Такое состояние. Самое скверное. Хуже не может быть. И только взглядываю на Савитри. И как будто спрашиваю о чем-то. А она. Шепчет. Шепчет. Сама себе. И что-то. Перебирает руками перед собой. На круглом столике. У окна. И не мешает Илье.

А в двухэтажном идет. Особая жизнь. Какие-то звуки. И узнаваемые голоса. Не знаю. И не хочу разбирать. Особенно детский плач. Один и другой. А ведь это плохо. Вот  лучший ответ на мои вопросы. И не надо их задавать. Вот она. Причина. Беда. Моя неспособность. Слышать и видеть всех. Когда они собрались. Прямо ко мне. И к маме и к бабушке. Нет. Не могу. Не вмещает сознание. И я встаю. Приоткрываю дверь на веранду.  И опять сажусь к столу. Под которым прежняя пустота. И без тепла и дыхания. А почему Илья так спокоен. И уже никого не ждет. У себя в углу. За работой. Подымет голову. Увидит нас. Нахмурится. И опять пишет и пишет.

Наконец  мы различаем дыхание собаки. Недалеко. У калитки. Но ее кто-то закрыл. Надо выйти навстречу. Впустить Ромео. Быть может, он привел с собою. Джульетту свою. Выхожу. Вдоль веранды. Мостик через канаву. Над моей тропкой черноплодка свесила грозди. Огибаю. Спешу. И вот. Калитка. Уже открыта. Но за ней… Странно. Что? Объясни.  Да.  Вроде они стоят. И не узнаю.   Вижу насквозь. И только рыжая собака. Стоя ждет. Моего решения. И не поймет. Можно впустить или нет. И я не могу. Потому что не вижу. Ну, подключи разум. Собери себя. Один из них. Отец Николая. Коля рядом.  А третий. В изорванном камуфляже. Кто он?

Его, третьего, разглядываю отчетливо. Он, как рыжий Ромео, виден вполне. А те двое. Неужели их нет. А ведь они уже прошли. Ну, конечно, оба.  Двое. Уже у меня за спиной. Ждут. И я почему-то знаю. Он, а не я. Он, третий, решает – войти или нет. Почернелые руки опущены. А сам глядит в оба глаза. Мальчишка еще. У него. Дочерна загорелые грязные скулы. Как это может быть? Оглядываюсь. Да, здесь  родитель. Колин папа. Вижу – сходство.  Как никогда. И, кроме всего, не пристает загар. Как у сына. Первый раз. Вижу их рядом. Отец в штатском. Чистый и невредимый. Выбрит. У него.  Встреча со мной. Коля, скажи. Как это может быть?

Ну, конечно. Входите. И пока не надо ничего говорить. Рыжий Ромео подымает голову. И вдруг. Прямо рядом с нами. Дышит. Свистит. И сквозь этот свист. Прорывается вой. И как будто нет никого. И только он один у калитки. А я сторонюсь. Третий мимо меня проходит в сад.  А Ромео там на дороге один. И непонятно. Чего он ждет. Ну, давай. Иди, мой хороший. Калитку нужно закрыть. Нет, не идет. Он выполнил долг. И теперь боится. Двинуться и дохнуть. Оборачиваюсь. А они, трое, отдельно. Каждый по-своему. Оба. И рядом с ними тот, совсем незнакомый.  Он глядит.  И уже знает меня лучше всех. И даже по губам. Пробегает улыбка.

Что-то сдавило мне грудь. И то же чувство. Что в маленьком домике. Я хочу опереться. Не на что. Коля подставляет плечо. А сам быстро – то  на отца, то на третьего, камуфляжного незнакомца. И не потому, что чего-то боится. А, как видно, он знает, что произойдет между нами троими. Ну и, конечно, так будет. Именно так. И вот уже. Или пока еще нет. И тревога совсем о другом. И я понимаю Колю. И отец его. Нет, он очень спокоен. Хочу их спросить, как они здесь оказались. А это самый главный вопрос. Николай ответил бы мне.  Папа рядом. Надо спросить. И я не могу. И потому спрашиваю у третьего. У этого незнакомца. Прямо и сразу.

– Откуда вы здесь?

И та же улыбка. Промелькнула и скрылась. И боковым взглядом он видит вдруг. По дорожке, ему навстречу быстро выходит Илья.

– Почему и как? – Еще раз, внятно и громко,  для того, чтобы  Илья услышал меня. А он слышит и не повторяет вопроса. Коля в ответ что-то понятное только им двоим. Размеренно. Точно. Илья недоволен. Всматривается в камуфляжного. А потом с удивлением. Поочередно. Осматривает каждого из нас. А потом опять. На этого чужого и в изодранной форме.  Разница небольшая. Несколько лет. Ну и еще. Ростом повыше. И еще. Вымазан чем-то. Почему не помылся. И главное – почему улыбается. Неприметно. Губами дрогнет. И сразу  скрывает улыбку. Понимает – нельзя. И невольно. Хочет – не хочет. Что ж? Вот они какие. Все они. Или кто-то из них.

– Здесь или пойдем туда. В маленький домик? – Это Колин родитель. Проговорил и смутился. Как будто сделал не то. И вот. Не дожидаясь ответа. Он уже идет по тропинке. И приглашает всех за собой. Но никто не идет. А Илья. Что происходит с Ильей. На его загорелом темном лице какой-то невозможный румянец. Он покраснел и поджал губы. Так, что они побелели. Растянул их. И пересиливает. Страшную боль. И я, чтобы снять эту боль, боюсь к нему прикоснуться. Родитель останавливается. Ждет. Сын  глазами на него. И на Илью. И не знает, что делать. Получается – Ромео должен решить. Но пес. Он в стойке. Он свесил язык. И неподвижен.

– Вы откуда? –  Спрашиваю наконец. И нет никаких сил. Не могу, не могу заставить себя. Невозможно. Рядом с Ильей. И к тому же. Пустой вопрос. Я думаю, тот затем и дрогнул губами. В ответ. Заранее и до конца. И только одно. И это самое жуткое. Мы почему-то все меряем с помощью слов. И тогда получается. Нельзя и нельзя. Пока не сказано вслух. А вслух не скажешь. И вот ничего не выходит. Потому что каждое слово – условие. Или вообще предел. Или что-то еще. А когда не можешь сказать, многое сделаешь. То, что лучше. И тебе ответят. И вот спасена минута. И даже судьба спасена. И, если подумать, люди обычно так и живут. И выживают.

– Здесь. Ни шагу туда. Вернитесь. – Это Илья. Произнес и ответил. Новым сломанным голосом. Вот он какой. И родитель, и я – вздрагиваем. Потому что голос похож. Мы узнаем. И только он, третий, притворяется, что не узнает. Потому что не слышал прежде. И что вообще все другое. А он замечает, как я изменился в лице. И допускает. Видимо, так. Но уже ничего не поправишь. И не вернешь. И он думает о себе. И у меня. Есть что-то сказать. И никому не важно. А я затем и приехал. Чтобы вам объявить. И потом что хотите. Думаешь так? Да? Ты, камуфляжный. Ну, стой.  У калитки. Ни шагу. Думай, а вернее  послушай, как дышит. Пес. Рыжий Ромео.

– Тут мой хозяин? Знаю. Поднять. Круглую голову. И завыть. Потому что дед не воет. Как я. А это нужно. Любому их них. И только чужой. Скоро. И по-своему.  Но я его. Уже никуда не пущу.

Невероятно. И почему-то. Легко понять. Что происходит. И вновь по кругу. Поверить нельзя. И все-таки он. Один из них. Но почему. Именно он? Гляжу и вспоминаю. Детство мое. Война. После блокады. Киргизия. Эвакуация. Поселок прямо у подножья Тянь-Шаня. Мазанки. Стекла вмазаны вместо окон. Винтовые замки.  Внутри за ними. Глиняные полы. На стенке одной из них. Иллюстрация к «Фаусту». А в углу. Видение Изекииля. Страница  из Библии. Картинка. Приклеена также. И я уже вполне понимаю. Украинскую речь. И почти говорю. И все это было. И лицо Кати. Моей первой подруги. И все ребята в поселке. Сад. И детство мое.

Вот он. Озноб. Вот он откуда. И вот почему страшно. Хотя ничего страшного нет. Мгновенное переселенье туда. И все вдруг ожило. Невероятно. И такого не может быть. Его уже нет. И вот оно рядом. Камуфляжный молчит. Еще ни слова не сказано им. А я уже знаю. Как звучит его голос. И эта особая складка. Нет, не складка. Улыбка. Точно так слегка. Дрогнули губы. И точно такой. Себе на уме. Уклончивый взгляд. Немного вбок. И опять отводит глаза. И думает что-то свое. То, что не скажет. А у меня. Все в словах. И пока он молчит. Я готов. Открыть любое. И рассказать. И эта разница. Неодолима. Потому что знают они. Здесь их тайна. Будет разгадана.

Ромео рычит. Но я, погладив его, объясняю взглядом. Надо идти в маленький домик. Сначала туда. А уж потом. В наш двухэтажный. Там есть комната. Гостевая. Под самой крышей. На чердаке. Лучшая комната. И в ней. Многие жили. И я сам поселился бы в ней. Там половица. Чуть прогибается. Приятный скрип. Незаметно. Как эта улыбка. Но сначала. Веранда. Маленький домик. Внутрь нельзя. Но там. Тоже диван. И удобный продолговатый столик. Для разговоров. Все это я взглядом объясняю Ромео. А он рычит и как будто не слышит. Илья. Озноб. И я даже боюсь. Посмотреть на внука. Но чувствую сам. Его яростное выражение. В ответ. На красном лице.

Мы идем. Вслед за родителем. А он. Пропускает нас. И только Илья. Не идет за нами. И так смотрит вслед. Что Коля не выдерживает. И, оглядываясь на меня, поворачивает назад и отходит к Илье. Ну что ж. Это правильно. Чувствую. Что-то случится. И прежде всего с нами троими. Вообще. Все понятно и так. Но мы ведь не можем без слов. И если не будет сказано, то все для них, для ребят, сложится по-другому. Как хочет он. Посланец оттуда. Я замечаю – он тоже боится. И с каждым шагом все больше и больше. Вот угол веранды. С кровавым гвоздем. Загнут. И все равно. Темные пятнышки. Следы ладони. Чуть-чуть. Размазаны. По желтой вагонке.

Вот крыльцо. Порог. И за ним тишина. И даже мои шаги. Будто совсем невесомы. Сколько я выдержу. Новый приступ озноба. Так и жду. Что сквозь эту стену ступит она. Или отворит. Зеленую дверь.

 

22.

 

Поочередно к нам приехали все ребята. И даже те, кто не был тогда. Их много. Почти целый класс. И ни одного родителя. Кроме Колиного отца. Который принес нам. Благую весть. Вот. Приглушенные голоса. Поделились. Кто на втором этаже. А кто в маленьком домике. Не видно. Как будто их нет.  Вот уж теперь. Все комнаты заняты. Отец Николая хочет, чтобы сын был вместе с тем, в камуфляже. Но сын его что-то сказал в ответ и остался рядом с Ильей. Что нам делать? Ждать? Или мы уже дождались. И остается  понять, что случилось. Но у родителя какой-то разговор с гостем.  Там, в тайне от нас. И я не слышу, но знаю. А Савитри все поняла.

Родитель уговаривает гостя. А тот не может решиться. И самое правильное – уснуть и забыть, хотя бы на время. А потом. Но тогда еще хуже. Еще ужаснее. Нет, лучше сейчас. Я вдруг на расстоянии услышал. Его украинскую речь. Окно открыто. Зачем? Там, надо мною. И вот еще немного. И я разберу. Любое слово. И после того. Нужно только делать. Потому что уже нечего понимать. Но я, сам с собой,  еще не хочу осознать. Какая связь между гостем, родителем и Николаем. Они приехали вместе. И это недаром. Но Коля не готов. Ни слышать, ни видеть. Потому что рядом Илья. И другие ребята. В маленьком домике. Вот сейчас они все там собрались. Тихо и молча.

Теперь уже никуда не нужно ехать отсюда. Разве на фронт. Но Колин родитель на страже. Да и потом. Гость скоро придет к ребятам. Невероятно. И тогда  конец. Нет, видимо, родитель не ожидал, что  они приедут.  А я ожидал? Или как? Но сейчас уже. Ничего не исправишь. И мне ясно. Пусть подольше длятся минуты, часы и секунды. Главное – секунды. Потому что часов  не осталось. А минуты. Одна за другой. Быстро. Быстро. И еще быстрее. И я удерживаю себя. И как будто от этого. Являются ко мне. Слова и абзацы. Записываю. И стараюсь как можно медленнее. Вижу – не то. И все равно. Как если бы рядом. Дышал Илья. Или мой Николай.

Вот уже страница. Другая. Все получается. Но Савитри. Смотрит неодобрительно. И я люблю. Когда она так. Наблюдает со стороны. Скорее вернись к абзацам. Но я не успею. Нельзя упускать. Если минута ничем не заполнена. Она улетает быстро. Ну вот. Перечитываю. И ужасаюсь. Как получилось? И почему написано все, что я не хотел бы услышать. Когда кончится разговор. И гость в разорванном камуфляже выйдет к нам. Один. Почему-то один. Видимо, взрослым не по силам услышать в домике, там, все, что он скажет. И дети. Только они. В состоянии пережить. Неизбежную весть. Ради которой  они собрались.  Потому что Илья. Так задумал.

Самое страшное. Открыто нам и знакомо. Но мы, люди, умеем не видеть, не слышать. И не признаем то, что страшнее всего. И вот являются мифы, сказки, сны. Да, я согласен. Дети самое страшное. Видят иначе. И вот поэтому сначала – к ним. А потом уже к нам. Но Илья отличается. И я представляю себе, что у него в душе. И сейчас. В эту минуту. Когда готовится встреча. Нет, не могу представить. Пытаюсь вспомнить. Что-нибудь в детстве моем. Такое. Как у него. И мне становится. Еще холоднее. А Савитри. Исподлобья глядит. Неодобрительно. И как будто хочет сказать: «Не вспоминай. И не сравнивай. Оглянись на меня. Я ничего не отвечу. И не повторяй».

Был один случай. Как раз мне тогда исполнилось. Двенадцать. Я вспоминаю. Двенадцать.  И как будто. Несколько дней назад. И это было в деревне. Я тогда оказался один. В поле. Папа мой где-то писал этюд. Вдалеке. Рожь дозревала. И я шел совершенно один. Утоптанная дорога. Меня далеко увела от отца. И я вдруг вообразил, что он меня потерял. Он кричит оттуда. И, как во сне, голоса нет. А я слышу его. И признать не хочу. Иду все дальше и дальше. И полю нет конца. Но понемногу. Рожь исчезает. И передо мной колосится. Простая полевая трава. И я не заметил. Как оно кончилось. И как началась пустыня. И вот я хочу услышать голос отца. И не слышу.

Мне тогда стало. Очень страшно. Отец ведь и в самом деле. Меня  потерял. А дорога ровная. И прямо к нему. И надо всего лишь повернуться. И возвратиться назад. А я не в силах. И только жду. Что отец бросит этюдник в поле. И нагонит меня. Потеряться нельзя. И все очень просто. Как жизнь и смерть. Но я продолжаю идти. Из последних сил. И вдруг вижу валун. Справа. На обочине.  И на том валуне. Кто-то сидит. И я осознаю. Что сближаюсь. И не могу миновать этот валун. Остановись. И не вспоминай. И не сравнивай. Это я сейчас. Повторил бы. Слова Савитри. А тогда. Мне очень хотелось дойти. И разглядеть. Кто сидит. Кто в поле ожидает меня.

Я не помню, чем кончилась эта встреча. А вернее, тогда ее и не было вовсе. Потому что. Я не дошел. Не разглядел. А повернулся. И побежал по дороге. Но я чувствовал, что тот. Смотрит мне вслед. И почему-то мне показалось. Что это был старик. И я его уже когда-то видел в деревне.  И там он меня. Вовсе не мог испугать. Я даже с ним беседовал. И заметил, что он глухой. Ну, конечно. Он соглашался тогда со всем, что я ему говорил. И он возился тогда со своей телегой и лошадью. А теперь. Совсем один. Сидел на валуне. И даже не повернулся.  Лицом. Надо было только дойти до него. Но я не успел. Страх взял меня. И я побежал. В поле. И вернулся назад.

Господи. Савитри. Не осуждай меня. Ты как ребенок. А Илья совсем другой. И он, если так, дойдет. Один. До самой черты. И до валуна. А на нем уже не сидит никто. И там должен я. Встретить его.

Я знаю только одно. Камуфляжный – родственник родителя. Отца Николая. Он пленный у ополченцев. И за ним одним. В Новороссию уезжал родитель. И он один. Только и мог. Его привести сюда. Для свиданья со мной. И вдруг оказалось. Что здесь Илья и много ребят. И прежде всего нужно с ними теперь говорить. А Николай. В этот приезд. Кажется, уже совсем побелел. И это не его естественный цвет. И у отца его тоже. Но когда Николай рядом с Ильей. Он внезапно краснеет. И ничего не может сказать. А потом опять. Смертельная бледность. А гость наш. Так и не вымыл лицо. Как будто он сам дорожит. Этими пятнами. Размазанными ладонью.

Он спустился по лестнице. Из гостевой комнаты. На втором этаже. Спустился в сад. И вот стоит на тропинке. И дальше не может сделать ни шага. Один. И такое чувство. Что к нему не должен никто подходить. И никто не подходит. И вот уже полчаса. Он стоит один у мостика через канаву. Я вижу его со спины. И, зажмурив глаза, хорошо представляю себе лицо. Загорелое. Со следами размазанных темных пятен. И вдруг понимаю, что это кровь. Она потемнела. И он ее привез на своем лице. Оттуда – сюда. На что он надеется. И почему родитель Коли ему разрешил. Так приехать сюда. До валуна еще десять шагов. Да. Там, у крыльца на веранду. Громадный валун.

Дверь на веранду закрыта. И за ней тишина. Но, повторяю себе, там собрались все ребята. И он это знает. И на зеленом фоне и перед кустом черноплодки. Его фигура кажется темным и отчетливо резким пятном. Спина. Вот подымает голову. Смотрит перед собой. Ну, еще немного. И неужели я хочу, чтобы он дошел до веранды. Получается, да. Хочу. Вопреки воле. И вопреки. Благоразумию деда. Ведь оно, благоразумие, пока еще остается во мне. И вот первый раз очевидно. За этой чертой. Мы все другие. И так легко. Поступать вопреки. Или не поступать. Как сейчас. Там, где оно велит. И я хорошо знаю. Что мне при этом нельзя присутствовать. Делай шаги.

Гость поворачивается. Лицом ко мне. И почти бежит от веранды. Все так и есть. Лицо, каким я вообразил его. Точно такое. До ужаса. Он пробегает мимо окна. И ему все равно, вижу я его или нет. Пробегает. И по лестнице вверх. На второй этаж. Сейчас услышу обрывки. Того же самого разговора. На этот раз. Вопреки себе. Надо прислушаться. И это плохой поступок. Но там тишина. Жду. Хотя бы всхлипнет. И это вполне естественно. Сам всхлипываю. И тут же пугаюсь. Услышат. И, наверно, услышали. Там. Ну, теперь. Уже ничего не поможет. Ни слова. Сожми себя. Исчезни. И так, чтобы гость понял. Что меня уже нет. Сжимаю. Гневно. И все получается.

Савитри наблюдает за мной.  Поджимает губы. Совсем как Илья. Он сейчас очень похож на нее. Или, напротив, она. И сейчас. Ни слова не скажет. А в это время шаги. Узнаю. Гость. Он. Постучался.

Савитри ладонями закрывает лицо. Я с трудом поднимаюсь. И иду к порогу. Чтобы открыть нашу дверь. Гость входит, и ему некуда сесть. Я пересаживаюсь на кровать и освобождаю креслице у письменного стола. Он стоит, и ни шагу. Пока Савитри ничего не видит, я разглядываю гостя. И все мои наблюдения почему-то недостоверны. Я их повторяю опять. И то же самое. Проходят сквозь душу. И не остаются в памяти. Как если бы я и вообще не видел его. И сейчас. Не вижу. Но вот странный запах. Все явственнее. Там и тут. Наполняет комнату. И ничего такого не было. Значит, по запаху ясно – он здесь. Вошел. Появился. Стоит посредине. Те же чувства.

Стоит.  Искоса поглядывает на меня. Наверно, мое лицо очень страшно. Я бы сам взглянул со стороны. Если бы мог. А он может. И что он решил. Выдержав мой неподвижный взгляд. Нет, не уходит. И я думаю, наконец он готов. Я стараюсь как-нибудь изменить выражение моего лица. И не знаю, какое оно. И, чувствую,  –  не могу. Гость пугается моих гримас. Но они сами собой пропадают. И все то же особое выражение. Которое он предвидел. Когда постучался ко мне. Вот. Больше ничего не появится. А это в душе. Что? Что вы спросили? Ну, конечно, чью кровь я размазал. И почему не смыл. Да, я отвечаю. Взглядом больше, чем словом и голосом. Потому что.

И до сих пор во мне еще жила надежда. Я думал, что сумею себя сохранить. А теперь, когда он ответил мне.  Оболочка моя исчезает. И неважно, горит она или растворяется в воздухе. Мне уже не нужно ее. И только одно остается. Он ведь ответил мне только взглядом. Слово не было сказано.  И пока оно еще  там.  И я знаю и слышу, какое оно. Я еще тут. И еще могу видеть и слышать. И потому.  Ладно. Пускай он боится сказать. И пускай он стоит посредине. И не уходит. Пускай. Но это уже сейчас. Бегство к отцу. И его невозможно выдержать. Отца нет. А я бегу. Мысленно. Повторяю. То, что было однажды. И понимаю. Гость мой. Смотрит мне вслед.

Ну, так скажи, наконец. Дольше терпеть нельзя. Или ты хочешь, чтобы я сам. Это сказал. Произнес. Пустые минуты. Потому что уже давно. Ясно и так. Нет, он не разомкнет своих застывших в улыбке стиснутых губ. А я не могу произнести. Эти несколько слов. И вот опять. Гость мой уклончиво отводит глаза.  А потом поворачивается. И уходит. И теперь его лицо запоминается мне. Во всех чертах. Как это можно. А я хочу прикоснуться ладонью к его лицу. Ладонью. Губами. К пятнам на скулах. Потому что это кровь Николая. Размазанная грязной ладонью. Да, это его кровь. И я произнес. Невозможное слово. А он ее сохранил и привез. На лице.  И руках.

Савитри ничего не хочет видеть. И не отнимает. Ладони от глаз. Гость выполнил то, ради чего согласился приехать. И теперь в малом домике. Должен узнать. Мой  Илья. И его ребята. Кровь отца.

 

23

 

Выдумка. Фантазия. Потому что слово не сказано. Только поэтому. Но ничего не может быть вернее сейчас. Родитель выдумал. Или он сам. Решил так поступить. Во всяком случае, вижу, как он медленно идет в маленький домик. Входит и прикрывает за собой. Наружную дверь. Полная тишина. Ни звука. Ветер утих. Как будто он вместе со мной угадал. Эту минуту. И замер. И ждет, что будет. А я закрываю окно. Чтобы не слышать. И не прислушиваться. И не ждать. Нет, не спасает. И вот Савитри ничком падает на нашу кровать. Мгновенный взгляд. Из-под ладони. Полный ужаса. Что будешь делать. И вот я встаю. Твердо, как он. Когда уходил. От нас.

На пути черноплодка,  и я направляюсь. Туда. Медленно. К ним. Такого со мной никогда не бывало. Походка иная. Боже мой. Меня подменили. Но сознание то же. В деталях и в мелочах. Вот мостик через канаву. Бетонные сваи. Гвоздь. Угол веранды. Все как должно быть. Да и сам я. Опережаю себя. И в маленьком домике.  Слышу мои шаги. Оттуда слышу, как я. Со скрежетом открываю дверь. Звук знакомый. Вполне ожидаемый. Но его как будто бы нет. И тишина.  Не заметила. А я запоминаю. То и другое. И когда это кончится. А оно едва только сейчас началось. Наружную дверь оставляю открытой. И вот передо мной другая. Зеленая дверь. Подается легко.

И я ожидаю – за ней пустота. Нет никого. Обычная полутьма. Еще темней. Потому что белый стол отодвинут. И кругленький столик. Ребята сидят. На подоконниках. Там и тут. И на полу. Жарко. Не продохнуть. И не пройти. Прямо у  двери. И самое непонятное. Гость наш. Тоже на полу среди них. И не так уж высок. Сгорбился. Поджал и скрестил ноги. Уронил на колено. Правую руку. Опустил голову. Ждет. И теперь понятно. Почему так тихо. И почему для меня. Уже нет места. А я стою на пороге. И дверь за моей спиной открыта наружу. И я слышу, как прорывается. Благоуханный воздух из сада. Прямо сюда. В полутьму комнаты. В угол. Туда. Где Илья.

На обоих столах нет ничего. И никто не сидит на них. И я осторожно. Чтобы не наступить на чью-то руку и ногу, пробираюсь к моему белому столику и сажусь на него. И теперь я один возвышаюсь над головами. И только тут понимаю. Что самое трудное было – войти. И сесть на пол в простенке между окном и дверью. Там, где почти совсем темно. Ну, понятно, труднее всего.  Но там еще оставалось место. И гость решился. Он сжал. Свои могучие плечи. Убрал ноги. И вообще содрогнулся и исчез бы. Если бы мог. Но тень уже не вполне укрывает его. Наискосок. Окно. И отсветы.  На плечах и на лбу.  И совсем потемнел. Узор камуфляжа.

Они ожидали меня. И дождались. Но, слава Богу, никто не взглянул. И я почти без шума. Пробрался. И вот сижу. На белом столе. А вокруг. Их головы. Головы. Девочки. Мальчики. Поровну. И никто друг на друга. Не смотрит. И я бы сам не поверил себе. Но вижу. А это значит. Единодушно. И еще тяжелее. И совсем тяжело. А я почему-то жду облегчения. И мне все новое. Кажется легче.  И вот в такой тишине. Дольше нельзя. Гость молчит. И понемногу. Одна за другой. Головы медленно оборачиваются к нему. И опять ни единого слова. Что же? Ему надо вставать. Перегнись. И выпрямись. Но он медлит.  Не хочет и не может коснуться. Ни одного из ребят.

Сиди. Сиди. Это я ему говорю. И опять в воздухе повисает. Прежняя тишина. И все остается на месте. И теперь уже никак нельзя. Произнести. Первое слово. Потому что. Я его произнес. И оно. Что-нибудь значит. Как и любое другое слово сейчас. Ну. Сиди. Сиди. Не вставай. А если встанешь, то все увидят. Рост и силу твою. И еще. То,  что ты  привез оттуда сюда. А мы и так это знаем. Лучше сиди. Пока мы думаем. Что делать с тобой. Или не делать, а ждать. Пока ты скажешь. И только бы  не заглянул сюда. Отец Николая. А где Коля? Вот он уже стоит. Опершись о косяк. Он кое-что знает и скажет потом. И зачем он ушел незаметно. И где он был до сих пор.

Илья напротив него. Глядит из угла. Оттуда. И его почти что не видно. Одни глаза. Вот они остановились на мне. И спрашивают. Где наш гость. Стол мешает. И ты сидишь. Между гостем и мной. Подвинься. Или пусть он встанет. Глаза кричат. А вслух. Ни звука. Воображаю. Сомкнуты губы. И он их не разожмет. Пока наш гость не вымолвит слова. Или хотя бы. Порычит и застонет. И мотнет головой. Красивый зверь. Вот он какой. Нет, я не знаю, что думает внук. Это мои слова за него. А они мешают. Сиди. Сиди. И вот сидят. И другие вместе с ним. И они уйдут от ответа. А мне нужен прямой и ясный голос. Дедушка, не мешай. Подвинься. Не заслоняй.

И это те же мои  слова. Себе самому. И я подвигаюсь, опершись руками о стол. И не подаюсь вперед. И опять нет облегчения. И ничего не меняется. Нет, он не скажет. Он понимает. В этом признаться ему невозможно. И теперь уже все равно. Кто объявит о нем. Все равно. Хуже, чем есть на самом  деле, они придумать не смогут. Лишь бы ясно и точно произнесли. Чтобы не пришлось  поправлять. Вслух. Собственным голосом.  Жуткое слово. Пусть что угодно скажут. Не ошибутся.   Разве что украинская мова. Поможет немного. Но это, наверно, еще страшней. То, что там легко сказать,  тут невозможно. Там я все называю. Моими словами. А здесь их нет.

И на пороге. У ног Николая. Вдруг спокойно свернулся. Ну, конечно. Рыжий Ромео. Джульетта осталась в саду. Опять мой спаситель. Ребята зашевелились. Да, теперь из комнаты выхода нет.

– Как погиб мой отец? – единственный справедливый голос Ильи. И ребята сразу подняли головы. Тут надо встать. Перегнуться на сильных ногах. Но гость продолжает сидеть. Потом вдруг. Словно его прорвало. По-украински. Быстро, быстро. Что-то рассказывает. Красивым грудным голосом. Он догадался, что его не могут понять. И вот слова. Одно за другим. Как песня. И только я понимаю. Что он рассказывает вовсе не то. О чем спрашивает Илья. И опять улыбка пробегает. По его тонким губам. Все. Минута прошла. Кто знает украиньскую мову? Что-то понятно. А что-то совсем не так. Подождите. Колин родитель. Может быть, он.  В ответ Ромео рычит.

Гость подымается поневоле. Он такой громадный среди малых ребят. И неужели ему восемнадцать, не больше? Он стоит и смотрит. Прямо перед собой. Потому что везде ребячьи глаза. И только серая стенка напротив. Кажется ему надежной защитой. Он бродит взглядом по ней, как будто ищет. Куда бы спрятать себя. И вдруг. Все становится ясным. В его словах. И он опять рассказывает все, что случилось. Подробно. И там, где по-украински иначе, он переводит на русский язык. Да, гость говорит. И в какой-то момент ребята перестают  следить за рассказом. И только слушают голос. Который заполняет всю комнату. И так легко. Нависает над нами.

Ромео рычит осторожно. И Николай. На корточках перед ним. Успокаивает собаку. Но неожиданно он встает. И прерывает гостя. Своим ломким, детским, пронзительным голосом. Что он сказал, я не успеваю понять. Но поневоле  оглядываюсь на Илью. А внук уже давно стоит в своем углу. И подался вперед. Он услышал. Он понял. И хорошо бы переспросить. Но как во сне. Голоса нет. И слово для меня опять пропадает. И я чувствую. Как наш гость. Он тоже боится. И как он рад, что его прервали. И опять улыбка. Улыбка. Но вдруг. Лицо его изменяется вовсе. И он снова. Готов рассказывать от начала и до конца. И опять я не понимаю его. И пропускаю конец.

По лицам ребят я вижу. Они все услыхали. И все, что нужно было произнести, сказано вслух. Жаль, что я не услышал. Но у них выражение схоже с тем, какое бывает у моей Савитри. Когда она быстрей и лучше меня принимает решение. И уже ничего не хочет. Мне объяснять. Как всегда. Дети меня обогнали. Но ведь он солгал. И не объявил. Самую страшную правду. И они готовы поверить. Ромео порыкивает. Но тоже успокаивается. У ног Николая. И только я один. Больше не могу сидеть на белом столе. И голос мой. Почему-то звучит неожиданно громко. Ну, почему ты не скажешь прямо, кто убил его и принес на себе сюда его тобой пролитую кровь? Почему?

Ребята притихли. И вновь опускают головы. И не смотрят ни на меня, ни на гостя. Они знали. Им Николай рассказал. И только потому они здесь. Но теперь от нас вдвоем услышали все до конца.

Как погиб. И почему погиб. Но это все рассказать невозможно. Известно – кто. И этот кто среди нас. Он здесь. Вот он стоит. И еще известно. Что отец  Ильи был тогда безоружен. Пленный. И его  застрелили. Потому что в тот миг ты его ненавидел. И особенно за то, что  пленный стоял – без оружия. Да, стоял. Как сейчас ты стоишь. Перед ребятами. Точно так. И в той же позе. У стенки. Опустив свои длинные руки. И он улыбался. Точно так. И ты подумал сразу, что нужно повторить на себе все, что случилось. Улыбнуться легче всего. И сдаться родителю Николая. Не так уж трудно. А вот стоять. Попробуй.  Не получается. Ноги не держат.

Переступил. На месте.  И вот опять и опять. Ну, стой спокойно. Как он. Без оружия. И смотри прямо перед собой. Как он тогда прямо в глаза. Да, он не ждал, что я выстрелю в безоружного. Прямо в родича своего. Не ждал. Да и я не ждал от себя. Никто не приказывал. Мне только нужно было попробовать. И я себе сказал, что ненавижу. Сказал. И, кажется, вслух. А сейчас. Не могу повторить. А вообще. Это легко. И потому что нужно слово. Легче всего. И чтобы кто-то другой. Сказал это слово. Любое. «Стой», «Ненавижу», «Убил». Кто-то другой. А когда сказано, то сам стал другим. И это совсем просто. Но почему-то здесь не могу повторить.

Он, убитый, недолго стоял. Меня схватили. Свои ребята. Скрутили. Но кто-то велел. Меня отпустить. И я пошел прочь. И сел. Где-то за углом. Отдельно от них. И от него. А он, видно, жил еще. Мучился. И они решали. Пристрелить или нет. Они долго решали. И я не выдержал. Вернулся. Вырвал автомат у соседа. И пристрелил. А потом. Никто не мог подойти ко мне. Уже после боя. А что они обсуждали. Блок-пост. И этого. Который лежал. Рядом с другими. Нашими. И я возвращался несколько раз. И мне чудилось. Что он неприметно. В судорогах. И в грязи. Дергается на земле. И я ладонью тронул. У него на груди. Теплую рану. И размазал кровь.

И сам не знаю, зачем. Я умыл себя его теплой кровью. И твердо решил. Сдаться врагу. И я отбежал. И меня выворотило всего. И никто не видел. И я поклялся не смывать кровь. С ладони и лица моего. И дальше не помню. Как я оказался. У ополченцев. Это было нетрудно. Блок-пост отбили. В тот же день. Через два часа. Я не стрелял. И они видели это. И дядя мой в камуфляже. Обезоружил меня. Мы вместе. Похоронили убитого. И мне все казалось. Что он дергается у меня в руках. Да, я могу показать. Где он похоронен. Покажу. А потом. Делайте со мной, что хотите. И дядя покажет. И  я сам ничего не боюсь. А это кончилось. И ноги мои уже не дрожат.

И вдруг оборвано. Спина скользит по стене. Закатываются глаза. Белки. Ноги сгибаются. И он тяжело. Рушится на пол. Но сразу приходит в себя. Выпрямляет спину. Садится. И облизывает ладони.

 

24.

 

Вот попробуй теперь. Что-то сделать. Или подумать. Савитри все знала. Прижимая ладонь. К своему лицу. Когда отпускала меня. В маленький домик. И все знали. Кроме одного меня. И есть еще один из нас. Кто не знал. Это мой Илья. Он, кто спрашивал. Как погиб отец. И вот мы узнали. Отец и сын. Уже похоронен. И кровь его. Еще здесь. На лице и ладонях гостя. И он слизывает ее с ладони. У нас на глазах. И только этот звук. В моей тишине.  Разрешает Яма. И вместе с ним. С этим звуком. Теперь уже до конца. Уходит от нас. Отец и сын. Похороненный там. Один Илья бесшумно оглядывает комнату. Вижу. И вот оно вокруг нас. Царство Ямы. Единого бога.

Гость продолжает. Он в том состоянии. Когда уже ничего страшного нет. Все позади. Все, что пугало. И останавливало. И больше всего. Когда он стрелял в первый раз. Потом уже. Выходило оно легче и легче. И сейчас, наконец. Вовсе легко. Нет ничего. Ни до. Ни после. И страха нет. Кого бояться теперь. Вот все сказано. И непонятно куда. Пропала ненависть. Она еще была. В той крови. На руках. На лице. Но теперь ее можно смыть. И только он один. Знает вкус этой крови. Ну что? Обнимайте. Целуйте. Облизывайте. Смывайте. Пока он, убитый. Еще не ушел. Что? Ненависть? А ее уже нет. И того, кто убил. Ненавидеть. Поздно. А тогда. Вас не было там.

И вдруг. Откуда-то. Страшная тяжесть. Вижу Илью. Глазами гостя. Он перестает слизывать. Застывшую черную кровь. И, повинуясь. Чьей-то зеленой силе. Которая проникает. В открытую дверь. Оттуда. Из сада. Где все в густой. Божеской зелени. Повинуясь. Не отводит глаз. От лица. Двенадцатилетнего сына. И внука. А тот. Он. Этот внук и сын.  Встал. И не хочет сесть. И оттуда. Из темноты.  Неотрывно. Глядит. И не отпускает. И на   круглом черном. Несмываемо загорелом лице. Блестят и, как провалы, чернеют глаза. И слегка белы сжатые губы. И что-то дрожит. И в его голых руках и плечах. Да, он точно впервые узнал.

Выдержать этот взгляд тяжело. И не потому что страшно. А потому что впервые. Приходится тоже впервые. И заново. Повторять самому себе. «Ненавижу». И еще раз. «Ненавижу». Но это слово. Сколько ни повторяй. Одно, только одно. А чувство пропало. И уж если его нет, особенно трудно. И зачем? Зачем? И почему не себе. И не говори. Ничего такого. А это для них. И все трудней и трудней. И вот. Надо же. Но ты сам хотел. Потому и сдавался. Потому и выгнал из себя. Этот страх. И все уже совсем легко. И оставалось. Немного. И теперь. Только он один. Понимаешь – один. И опять. Слово за слово. И снова. Чувство, которого не было. Когда я слизывал кровь.

Я такой же внук для родителя – отца Николая, как Илья – для деда. Но подожди. Сколько ребят. Против меня одного. Вот я сдался. Но ведь и назад. Вернуться уже нельзя. Когда стрелял – пожалуйста. А после того как сдался. Невозможно. Единокровки не примут. И здесь. Неизвестно что. А ведь я стрелял тогда – первый раз. Это был. После взятия блок-поста. Мой первый и единственный выстрел. Нет, я его повторил. Когда вернулся и достреливал. Убитого мной. Да. Повторение. Только оно одно. И вот – вся война для меня. Ну, я так сделал. И что остается. Отвечать неотрывно. Этому неподвижному взгляду. Сына и внука. И его зовут Илья. А меня теперь кто и когда?

Неужели так важно. Кровь одинакова. Нет, ненавистная кровь. Застарела. Свернулась и почернела. И ее давно уже нет. Воспоминание – вот что имеет вкус. На шершавой коже. Пальцев руки. Ладонь чиста. Можешь ее показать. И вот я показываю. Но все они отворачиваются. И только Илья. Глядит по-прежнему. Из угла. Ему непонятно. Вот сейчас. Мне будет. Совсем тяжело. Довел себя до конца. И в самом начале. И только здесь. Где-нибудь в саду. Могу упасть и заснуть. Ребята оставят меня. Уедут. Посмотрели. Красивого зверя. И хватит. Но ведь и  я не такой. Вы ничего не увидели. Они другие. Те, кто назад не примет меня. У них чувство.

Илья пробирается. Прямо ко мне. Но мы продолжаем. Неотрывно. И я ничего не жду. Что он может? Ударить меня? Или убить. Но у него нет никакого оружия. Только ненависть. И тут я уже. Не сумею ответить. И недаром. Я безоружен вполне. И все равно. Страшно и непонятно. Что-то они должны. Сделать со мною. Свихнуться. Было бы слишком легко. А я в полной памяти. И один лишь. Запах от камуфляжа. Вот сейчас. Вывернет снова меня. Илья торопится. Но их так много. Один к одному. Нет. Ему не пройти. Кто-то встает. Пробует посторониться. Некуда. И глаза неотрывно. Вот у меня. Живая охрана. Встают. Один за другим. Но поверх голов. Он или я.

Что со мной произойдет. Я самый большой. Даю дорогу. Тем, что опускаю голову. И сам ухожу. Переступаю порог на веранду. Собака в ужасе. Приседая на задние лапы. Отходит и не пускает. И передо мной. Лает неслышно. Вижу. И только звук. Пропадает совсем. Но это не бегство. Что хотите. Но я никуда не бегу. И вот поворачиваюсь. И загораживаю собой. Низкую зеленую дверь. Лицом к лицу. И вот Илья. Перешагивая через чьи-то ноги. Вплотную. Подходит ко мне. Я замечаю. Ноздри его раздуваются.  Наверно, запах. Дед сидит на столе. Хотя бы встал мне навстречу. А Илья перед ним. И передо мной. Он обогнул деда. И вот. Вплотную.

Да, наконец. Я понимаю. Мне легко. Потому что. Дети вокруг. И ведь Илья. Тоже ребенок. И страшно. Или смешно. Дед сидит на столе. И в комнате сгущается полутьма. И все заполняет. Мой запах.

Да, теперь видят все. Гость наш. Чуть ли не вдвое. Выше Ильи. Ребенок и взрослый. И еще я один. Сижу на столе. И понимаю. То, что этот Андрей. Пока еще не может понять. Да, я его для себя называю Андрей. Он сам так себя называет. Я уловил. Из его украинской речи. Он себя назвал. Быстро. Быстро. По-моему, Илья не услышал. И никто. Кроме его самого и меня. Ну, так вот. Андрей пока еще не может понять. Откуда приходит к нему. Эта его тяжелая ненависть. И откуда запах. Пота и крови. И почему сохраняется. И не выветривается на воздухе. За три дня. Путешествия с отцом Николая сюда. Уже перестал слышать. И вот опять. Вырвет. Всего.

Откуда? Не здесь. Может быть, там, в саду. Собака пропустит. Одного меня. И разве еще со мной. Моего Николая. Который чуть повыше меня. И знает все обо всем. Вот он. Присел на корточки. Рядом с рыжим Ромео. Надо пройти. Мимо этого. А он заслонил мне проход. Я в упор. Против него. А он не может понять. Скорее. Скорей. На волю. В зеленое царство. Откуда пришла эта ненависть. И приходит опять. Оглядываюсь на деда. Он понимает. Но у него нет сил. Встать и выйти со мной. Вижу. Он вдыхает запах. Как то. Чем ему. Только и остается дышать. Ну, пропусти. Отступи в сторону. И не дыши мне в лицо. Ты. Неужели. Тебе. Трудно понять.

Кровь. Это все. Кровь. А она должна быть скрыта. Я согласен. Помню, год назад. Мне дед объяснял. А теперь этот. Не дает мне пройти. Он открыл. И не смыл ее. До сих пор. Коля, подвинь его. А не то. Оно может случиться. Ну, спасибо. Гость, наконец, понял. И отступил. И я выбегаю на волю. Из тошнотворной комнаты. И сейчас ребята. Вслед за мной. Нет, никто не бежит. И Николай. Остается на страже. И дед среди них. И этот. Я понимаю. Зачем он пришел. Да, его тоже тошнит. Как меня. Вот и правильно. Стой, улыбайся. Или садись. На пол. А ненависть. Вот она здесь. Там, где свобода. От белых стволов. От зеленых веток. И от маленьких яблок.

В самом деле. Почему я раньше не видел. Все усыпано яблочками.  За каждым листиком. Темно-малиновый плод. И как будто они. Только сейчас. Боже. Боже. Вот откуда. В царстве Ямы. Вместо зеленого Брахмы. Созреет. И собрать — не собрать. И уже сейчас. Ветки ниже, чем были. Кажется. Я просто не видел. Или не хотел. И не видел в зелени сада. А ведь уже черноплодка. Вишневыми гроздьями. Над головой. И у меня на пути. Отодвигаю ветки. Нащупываю ногой. Мостик через канаву. А в ней лиловое разнотравье. И совсем нет воды. Пересохла. Стою. Вдыхаю. И не могу поймать. Запах сада. Раздуваю ноздри. Бровями собираю грозу.

Детские игры. Ненависть где-то здесь. И чем больше дышу на свободе. И чем больше вдыхаю. Благоухание и запах земли. Тем сильнее. Дышит она в ответ. Ненависть. И я не знаю. Куда убежать.

На какой-то миг. Впервые. Позже всех. И не я один. То же самое – дед. Но он не может уйти. И Николай не уходит. Чувствует. Мне нужно побыть одному в зелени сада. А то, что мы после всех. Означает. Отец. Похороненный там. Здесь. Для нас двоих. Еще не убит. И не предан земле. Он ведь к нам являлся. И стоял на пороге. Тогда еще не было выстрела. И теперь. Если мы. Позже других узнали. Он, может быть. Еще не ушел. Ну, конечно. Детские игры. Но так. Пока еще нет могилы. И мы не ставим. Крестик над ней. Для нас двоих. Он здесь. В зеленой листве. И темно-лиловые. Яблоки. Там, где  недавно были цветы. Пока не помешают мне. Увидеть его.

Ну, зеленое царство. Листья складываются. В просветах. И в гуще зелени. Кажется, они образуют черты. Совсем как его лицо. Нет, не похоже. Кто-то другой. А вот. Узнаю. Стой и не двигайся. И не дыши. Если можешь. А он. Только так надо мной. Запомни место. И то, как ты застыл на минуту. Здесь. Но еще немного. И задохнусь. Так нельзя. Вот все очень просто. Яма объясняет мне. Зелеными темными листьями. А в просветах. Небо голубыми глазами. И над ними. Опять. Зеленые брови. Дедушкин Брахма. Тот, что еще недавно. Жил в нашем саду. И заглядывал к нам. Ну, куда он скрылся. Яма другой. И зачем этой ночью. Бабушка уговорила его.

Илья. Живой крест.   Разводит руки. Пляшет на месте. И сейчас. К нему подходить нельзя. Это понятно. И тем, кто в домике. И Савитри. Но она увидит его в окно. Оттуда. Из комнаты первого этажа. И уже как будто увидела. И поняла его крик. Закрывай лицо. Вот он хочет поправить. А это ему не под силу. Здесь граница. И за ней. Может одна Савитри. Там. А ей шепчет Брахма. Что уже не надо ничего поправлять. Он просит ее. Все оставить, как есть. И она оставляет. Зажав оба глаза ладонью. А Илья. Пляшет.  Потому что не изменить. Перетерпи одна. И не воображай. Что сейчас творится. В маленьком домике. Там, где с гостем и ребятами. Савитар. И где все. Ради него.

Я слышу крик. Слышу топот ног. И в душе моей подымаются новые силы. Савитар спасен. А ведь уже ему самому. Это кажется лишним. Все не то и не так. Яма взял верховную власть. Боги разгневаны. И все-таки Брахма ему уступил. Он всегда уступает. Многоголовый. Многоствольный и многолиственный Брахма. Что ему стоит. Пожертвовать одной из голов. А у Ямы. Только одна. Вот о чем кричит Илья и требует эту голову Ямы. Темный. Лиловый. Он пока единственный бог. Но по-прежнему царь своего зеленого царства. Он согласен принять любых. Но еще не привык  по-новому. И по-царски. Отдавать. Не разбирая. Тех, кого он только что взял.

Илья смолк. И не идет. Ко мне. И не возвращается в маленький домик. Да, Илья вырос.  И отныне решать будет сам. И, слава Богу. Тайные силы мои пока под запретом. Но теперь. Все они ради него.

 

25.

 

Джульетта ждет. У калитки. В саду. Она, как и Ромео, рыжая.  Очень ревнива. И только на лбу у нее. Белое пятнышко. Сколько надо. Столько и будет ждать. Свернулась. На самой тропе. Там, где маленький мостик. Видит Илью. И терпеливо. Лежит подбородком. На рыжей лапе своей. И зачем ревновать. Скоро они все выйдут оттуда. И опять в лес. На берег реки. Она так подумала. Встает. И  ласково, мягко, неслышно подходит к Илье. А он. Садится на землю. Ласкает собаку. И она. Облизывает ему лоб и шею. Голые плечи. Ну, пора. Конечно. У вас горе. И я понимаю. Но кое-что не удается понять. Подождем. И пускай она, черноплодка,  нависает над нами.

А вот совсем чужой. И зачем он сидит на ступенях веранды. Белого двухэтажного дома. Сидит. И, может быть, он тоже хочет на речку. В поле и в лес. Он какой-то странный. Спокойный. И почему держится в стороне. От малого домика. Нет, он кого-то ждет. Одного. И я знаю сейчас. Кто он такой.  И тот один. Кто не выходит из домика. Да, конечно. Их развели. Но теперь. Когда он выйдет. Один. И увидит. Со мной Илья. Тот, кого я так не любила.  И уже все по-другому. Да, он плясал на дорожке. И почему протянул ко мне свою темную загорелую руку. Не знаю. Не знаю. И не надо мне объяснять. И сейчас об этом лучше не думать. И я подожду. Рядом.

Вот он показался. Рыжий. А на груди у него. Тоже белое пятнышко. Чуть заметно. И я даже признавала. Что нет ничего. А теперь. Вижу сразу. И надо еще внимательней посмотреть. Нет. Оно мелькнуло и пропало совсем.  Показалось. А вот у меня. Точно. Есть оно. Илья, прижавшись ко мне, прошептал про него. И о том, что оно. Прямо на лбу. Верю. И это сейчас кое-что значит. Ну, иди. Рыжий. А почему так медленно. И зачем. Оглядываешься назад. Останавливаешься. И замираешь на месте. Видишь, они идут очень тихо. Почти неслышно. И только нет Николая. И того старичка. А уж я его до сих пор не люблю. И они. Вдвоем. В маленьком домике.

Родитель встает со ступенек веранды. И осматривает ребят. И какой-то особый взгляд. Чужой. Но поневоле хозяйский. И все признают. Вижу. Но непонятно, зачем, вроде бы и не любят его. А он отец Николая. Родитель. Да, они говорили об этом. У калитки сегодня. А вот. Наконец. Тот самый. Который приехал. Рыжий  высматривает его. И ждет, когда он выйдет вперед. А он сзади всех. И отдельно от них. И куда его поведут, неизвестно. Готов. А я знаю, куда. И теперь, Николай. Выводи старичка. Нет, он останется там. И надолго. И Николай вместе с ним. Он старик. И его нельзя бросать одного. А Илья продолжает гладить. И целует мое белое пятнышко.

Да, понимаю. Гостя ведут к реке. И я пойду. Рыжий со мной. Видимо, только это им остается. А Илья. На том же месте в саду. Ни туда, ни сюда. Он меня отослал. А я не хочу уходить. Но и остаться нельзя. Рыжий ведет. И первый раз на меня оглянулся. Много ребячьих ног. Много. И вот они. Тихо идут по дороге. Сворачивают налево. И хоть бы кто взглянул на Джульетту. Заняты. Вот они. Двое моих знакомых. А я забыла. Как их зовут. Оглядываются. Где Николай? Где Илья? Они другие. А этот гость. Андрей или как его. Он впереди всех. И вдруг на ходу. Он сдирает с себя. Зеленую пятнистую куртку. И под ней он незагорелый совсем, как Николай.

А я бреду. Зажмурив глаза. Позади всех. На расстоянии. И не чувствую ног под собой. И вспоминаю. Как было тогда. Белый туман. И уже на берегу. Что-то случилось. Нас никто не заметил. И мы вдвоем. Побежали от берега в лес. Туда, где сосны. И копаный  пруд. А потом туда пробрался Илья. И тот старичок. И они нас разлучили. Надолго. Да, очень долго. Несколько дней. А это для нас двоих. Много значит. Имеет значение. И я побежала за ним, как сейчас. И в поле и в лес. И вдоль речки. Я даже вошла. В холодную воду. Там. На самом глубоком месте. И проплыла одна. С трудом. Скользя по глине. Выбралась на берег. Отряхнулась. И по следам.

Что-то белое. Мелькало тогда над водой. И если бы не рыжий. То я бы вернулась. И посмотрела. Ну а теперь, наверное, сумею увидеть. И все понять. Нет. Они уже не придут. И останутся. В маленьком домике. Да и все остальные ребята. Слишком тихо бредут они по дороге. А двое моих знакомцев. Доведут их. До самой воды. Чувствую. Белое будет снова. Хотя его не должно быть. Уже никогда. Рыжий все знает сам. И оказывается далеко впереди. А идет медленно. И не смотрит назад. И что-то тянет меня за ними. И не велит обгонять. А уже поселок. Остался там. И слева. Над насыпью. Туда, сюда. Составы и товарные поезда. Нет электричек.

Вот одна показалась. И пролетела. Совсем незаметно. Что делать. Вот они так. Все пролетают. А товарные поезда. Цистерны. Литые вагоны. Стучат и стучат. Ребята сворачивают опять влево. По берегу речки. Уйти от насыпи и поездов. И вот уже их не видно. За густыми зарослями. И это вдаль. От моих двух одиноких сосен. И я здесь не бегала никогда. Прибрежная дорожка исчезла. А в траве чуть приметная узкая тропка. По ней много ребят. И непривычный родитель. Идут вслед за моим вожаком. А я замыкаю. И на расстоянии. Плетусь в полусне. Зажмурив глаза. А над нами. Густые заросли. Смыкают ветки. Темно. И слева над рекой. Зеленая горка.

Земляной вал от нее идет через поле прямо в поселок. Да, узнаю. Но все заросло. И даже вала не видно. Осины. Осины. Трава. По пояс ребятам. А на берегу. Песчаный обрыв. И на горке. Трое. Они.

Дед. Николай. Илья. Они шли другой дорогой. По валу. Зачем. Не знаю. Но здесь. Обрыв. Речка. Можно поплавать. Кругом зелень. Сплелась над водой. Темно. И я плавала здесь. Холодный водоворот. Осторожно. Дно меняется. После каждого половодья. И почему-то сюда. Никто не приходит купаться. По-моему, здесь утонули двое. Давно. И о том. Говорили в поселке. Проверила я. Правда. Оно. Затягивает. Исподволь. Незаметно. И никто не увидит. Вот куда они. Его привели. А дед. И Николай. И Илья. Здесь его ожидают. Или случайно. Совпало. Потому что ничего другого нельзя. И получается так. Они. Сами пришли. И без единого слова.

Андрей мгновенно. Из палок и сухостоя. В полутьме зарослей. На берегу. Разжигает костер. И все снимает с себя. Белый. Большой. Девочки, отойдите. А меня он будто не видит. Девочки не уходят. И не глядят. Ждут. И как будто знают. Что он станет делать сейчас. А он ничего не стыдится. И голый. Кладет свою одежду. Прямо в этот костер. Дым его закрывает. Стелется. Под зеленью зарослей. Прямо по берегу. Одежда горит. А он дожидается. И еще наваливает в костер. Две сухие коряги. Прежнего запаха нет. И вообще  ничего. Кроме едкого дыма. Ребята вокруг. И ни единого слова. Жарко. Сторонятся. Отходят немного. И Андрей в дыму. Пропадает совсем.

Рыжий Ромео. С той стороны костра. Прямо на горке. Рядом с Ильей, дедом и Николаем. Я хочу к нему. И не решаюсь. И наблюдаю. Со стороны. Кое-что видно. Вдруг откуда-то. Холодный ветер. Налетает. И сразу. Дыма как не бывало. И только вместо него. Белый и красный огонь. Совсем накрывает берег. Чаща белеет. Изнанки листьев. Прямо почти до земли. Тонкие стволики гнутся. А с той стороны. Где голый Андрей. Нет никакого огня. И я вижу, как он. Пятится и падает в реку. Там, где не очень еще глубоко. И с головой пропадает. В черном водовороте. А ветер. Еще и еще.  Порыв за порывом. И вижу вновь. Ровно и постоянно. Клонит огонь.

Андрей выплывает. Вот он стоит. По грудь. И руками. Себе сжимает затылок. Ну, вероятно. Думаю, дно изменилось. И вдруг он как будто проваливается. В глубину. И его не видно. Там, где водоворот. Нет, он опять появился. Плывет по кругу.  Под темным навесом. Черной зеленой листвы. И только белеют изнанки листьев. Ветер шевелит заросли. Ровно и тихо. Костер трещит. И дыма нет. Но вместо него. И туда. И сюда. Вьется над речкой. Невидимо. И как будто белеет. Сильнее ветра. И мой рыжий. На горке встает и следит. За тем. Что вьется над водоворотом. А потом он спокойно ложится опять. Огонь падает. Но еще очень долго. Он будет гореть.

И я слышу, как рушатся. Красные угли. Тихо. И ветра нет.  И Андрей. Снова и снова. Плывет по кругу. И наконец. Выходит на берег. Он щурится. Белый. Голый совсем. И палкой шевелит костер.

Я не знаю, зачем. Родитель дает ему новую форму. Да, он нес с собою какой-то мешок. Оттуда. Новая пятнистая форма. Андрей не спешит одеваться. Он садится на корточки. У костра. С той стороны. И с палкой в руке. Он греется. Приходит в себя. И не спешит. А форма. У него под рукой. На склоне горки. Так, что я вижу ее хорошо. Никто из ребят не смотрит. Опустили головы. Тихо стоят. Мальчики впереди. А девочки за спинами этих ребят. А я немного сбоку. Так что вижу. Тех и других. Долго ли еще они. Так будут стоять. И я хочу разглядеть сейчас. Лицо Андрея. Мой рыжий  заметил. И слегка зарычал. И опять рычит. Слава богу. Все как надо.

Зажмуриваю глаза. И стараюсь не видеть. Ну, что притворяться. Мы все понимаем. Что происходит. И даже я. Больше других. Ветра нет. Но чувствую. Он сейчас опять рванет. А костер совсем догорел. Красные угли померкли. Под серым пеплом. И я не хочу. Чтобы ветер вернулся. Воронка водоворота. Едва заметна. У берега. На черной прозрачной гладкой воде. Если бы кто бросил палку. Я бы за ней поплыла. Но рыжий. Опять зарычит. А я не хочу. Андрей встает. И одевается тихо. Слышно любое движение. И вот Николай подходит к нему. А из ребят. Выдвигаются двое. Мои знакомые. Те. Что были тогда. Вспомнила я. Они стоят. С той и с другой стороны.

Вот понемногу. Ветер порывами. Он все сильней и сильней.  Речка покрывается рябью. Пора уходить. Под серым пеплом. Снова дышат. Красные угли. Погода меняется. И все равно. Под навесом листвы. Уютно. Тепло. И как только стихает ветер. Совсем  хорошо. И тогда. Над речкой. Рядом с нами. Что-то прозрачное. Белое. Вьется как струйка дыма. Рыжий следит. А Илья. Ничего не видит. Стоит на горке. И смотрит прямо перед собой. Поверх голов. Неизвестно куда. Ну, а дед. Сидя, упал на землю. На скрещенные руки. Упал головой. И лежит. И вот родитель Николая. Отодвигает ребят. И слегка мешком толкает в спину одетого гостя. И уводит его.

Ветер еще сильнее. Нам остается костер. Но никто не бросает в него новые сучья. А уголь вспыхивает. И очень долго не гаснет. Как это может быть. Я отхожу к берегу. Стою над водой. И под черной рябью. Вижу течение. Что-то плывет. И вдруг Илья сверху. Бросает сухую серую палку. Туда. Где плавал Андрей. Рыжий с горки – за ней. А я. Не успеваю. И только вижу, как он выплывает. С палкой в зубах. И я хочу следом за ним. И не могу. И словно вижу, как светит мое белое пятнышко. И я оглядываюсь. А на берегу. Ребят нет никого. И куда-то пропал Николай. И те двое. Которых я полюбила. И остаемся. Только мы вчетвером. Двое мы. А над нами дед и Илья.

И вот мы долго смотрим. Как догорает забытый костер. Как вспыхивает и гаснет. Последний его уголек. И нас накрывает ливень. Какого еще не бывало. И гнутся осины. А на горке. Припала трава.

2015

Т  Р  О  Е

 

             

НОВЫЙ ЗВОНОК.

 

 

Бывает, никак не вспомнишь о том, что снилось. Но у меня, в мои восемьдесят лет, не просто память. Переселение вспять. Это я вспоминаю сейчас. И не только забытые сны. Тут надо, наконец, разобраться.

Раньше не замечал. Но вот, кажется, нашел разгадку. Чем проще, тем глубже. Так и есть. И я объясняю. Себе самому. Тождество. Противостояние. Ипостась. Объяснил. Поутру. Вместо молитвы.

Хорошо. Обдумаю. Потом. Соберу силы. И так всегда. Приходит верная мысль. И я ее отгоняю. Конечно. Как-нибудь. Найдет меня снова. Сама.

Но порой, кажется, надо отгонять. Вот сегодня. Читал «Паломничество в страну Востока». И вдруг узнаю. Это ведь я. Писал когда-то. И если сосредоточиться. И мысли мои собрать. Бровями. К переносице. Могу вспомнить, когда и как это было. Точно. Когда и как. И что было вокруг.

Почему-то кажется мне страшным. Такое занятие. Оно такое.  Память. Приходит непроизвольно. И можно ей отдаться. И уйти вслед за нею и вместе с ней. И еще раз уйти. И тогда прервется. Моя спасительная молитва. Мои. Тождество. Противостояние. Ипостась.

Опять звонок телефона. Вот мобильный. Голос оттуда. И только я собираюсь ответить. Гудки. Гудки. И так уже давно – бессчетное количество  раз. И я привык. Но сегодня. Жду повторенья. И пока стою у окна. И жду.  Приходит память. И прежде я бы ее отогнал. Но сегодня. Останавливаю себя. И ее принимаю. Вместо неожиданного звонка.

И тут. Кое-что со мной происходит. И прежде всего. Исчезает книга. Это не страшно. Я в ней оставил закладку. Так. На всякий случай.  И я не ошибся. Она пригодилась. Когда все прошло. И я вернулся. Но об этом целый рассказ.

Вообще-то, может быть, со мной и случалось такое. Но я забывал. А тут невозможно забыть. И сейчас попытаюсь. Пока ЭТО со мной. Попытаюсь. Кое-что записать. От слова до слова. Потому что в памяти. Все. От начала и до конца. И опять. Моими словами.

Ну, скорей.  Пока не прозвонил. Новый звонок.

__________________

На этот раз. Я успел. И услышал. Оттуда. Узнаваемый голос. Нет, я не верю ни в каких двойников. И до сих пор мне еще не случалось. Так, напрямую. Говорить с собой молодым.

Не беспокойтесь. Я в полном здравии. А тот голос еще не сломавшийся. Мой прежний альт. Узнаю. И вот. Снова гудки. Гудки. А я не успеваю ответить. Да, я услышал. А он… И ведь мой голос. Ему все равно не узнать. Поэтому так выходит. И пока.  Только мне одному и досадно. И ОНО, ЭТО ОНО в порядке вещей. Так и будет.  Господи. Ну, хотя бы еще раз. Он позвонил.

Записываю. И понемногу. Ясно.  Эти строки. Вот он – мой ответ. Ладно.

А у меня уйма дел. Студенты. Школьники из Дворца. И кроме них. Те, кто хочет вступить в Союз писателей. Прогулки с собакой. Телевизор. Все нормально. Все – как всегда.  Но вижу. И убеждаюсь. Не произошло. Утром. И я  не могу забыть. Мой собственный детский. Незабываемый голос.

Оказывается, я не помню его давно.  И это утро затем и было, чтобы он долетел оттуда. Напомнил. И сначала просто новым звонком. А потом и словом из трубки. И это, кажется, – от меня зависит. Надо что-то сделать. Чтобы он услышал ответ. Успеть. Поверить. Или что-то еще. Я не знаю. Но суметь. Успевая. Пока еще. Коротко.  Не прозвучали гудки.

Вот я проверяю комнату. И точно.  Все есть. И старый дореволюционный письменный стол. И кресло к нему. И рядом горка. Павловских времен. И книжные полки. И в три ряда нужные фолианты. Все, все как есть. А главное – мысль о том. Что после меня сознание мое не уйдет совсем.  И я буду еще  как-то помнить себя. И предвестье тому. Этот новый звонок. Утром. И  он еще только начало. Он подарок мне. От меня самого.

Да, получается. Все по-старому. Все, как было. А жизнь моя. Уже изменилась.

А за окном вечер. Светло от снега. Сказка. На крышах и ветках. В палисаднике. Белое. И по нему как будто рисунок. Черным пером.  Ну вот. Я дождался. И теперь только нужно все делать правильно. Пока прозвучит. Мобильный.

А что правильно? Как будто мне.  Приоткрыто. И подарено. В промежутке. Да. В промежутке времени. Между звонками. Догадывайся. Или закрой глаза. И на ощупь  Верно и точно. Ошибешься. И все пропадет.

Бронзовый Гете. На книжной полке. Ну, этот еще подождет. И раскрытая книга. Моя. Германа Гессе. На зеленом сукне. Письменного стола. Опять появилась. Это все без времени. Будет ждать. И при мне. И после меня.

И что-то в моей комнате. Дрогнуло. Двинулось. Живое. Как мой альт в телефонной трубке. Вот он как будто опять прозвучал.  Как будто. И произнес. Ясно.

– Паломничество к Востоку.

Ну, Господи.  Не торопитесь. Да. Я в здравом уме. И я услышал слова. И не только эти. Что-то еще.

Боюсь прикоснуться к раскрытой книге. Боюсь подвинуть. Настольный бронзовый бюст. Гете. Красивая красная медь. Но почему я боюсь?  Неверный жест. Ошибка. И уж тогда. Можешь не сомневаться. Оно пропадет.

Пока все по-прежнему. Все, как этот настольный маленький бюст.

И я ловлю себя на том, что произношу какую-то фразу. Одну и ту же. И уже несколько раз. В полный голос, и шепотом. Снова произношу. Фраза верная. Да.  Ничего не пропало. Я не ошибся. И не нарушил. Ответил точно. То, что надо. И странно.  Все это произошло. Как будто помимо меня.

По крайней мере. Как будто. Я не  ничего не запомнил. И даже не понял. Что отвечал.

А теперь. Как только заметил. Чувствую. Кто-то в комнате. Начал отсчет.  Времени. И вот. Все меньше и меньше. Вот. Все оборвется. И часы остановятся. И уже тогда. Не  будет звонка.

Фраза была.  Но от нее.  Осталось. Только одна. Хорошая память. И она исчезнет. Если я не успею. Что-то сказать. Пока еще не иссякло. Непонятно кем отмеренное мне. Последнее время.

Что-то сделать. И я опять говорю вслух. И опять не слышу. И не понимаю. Но признаю верность. И спасительную правду. Этих неуловимых слов. Как мелодию. Которую только что пропел. И нельзя повторить. Не могу. То же самое. Очень похоже.

Собачка моя. Вбегает. Вижу ее глаза.  Выражение то же. Лает. И я не слышу звука.  И как будто. Все больше и больше не слышу.

И  неожиданно для себя повторяю громко:

– Паломничество к Востоку.

Еще и еще раз. Повторяю. И жду ответа. Но уже нет ощущения. Что я писал эту книгу. Собачка моя. Мне помогла. И ничего не нарушила. Этим неслышным лаем своим.

Вот звонок. А я уже и не ждал. Что услышу его. Он звонит упорно. А я только сейчас обратил внимание и заметил. Долго звонит. Как будто кто-то знает, что я рядом. И сейчас услышу и подойду. К письменному столу. Где на зеленом сукне лежит. Мой телефон.

А это значит. Он еще долго будет звонить. И что-то мешает мне подойти. И  вдруг я понимаю.  Собачка услышала в коридоре. И вбежала ко мне. И  она просто хочет сказать, что кто-то звонит.

Спасибо. Ну, все. Я услышал.  Теперь тишина. И я буду разговаривать с ней. И тут почему-то. Я  нажимаю на кнопку. И даю тому, кто звонит. Услышать и послушать. Мою тишину. А сам стою и не двигаюсь. Он ее слышит. И сейчас. Очень важно. Выдержать время.

И единственное, что можно. Это вновь произнести. То, что уже говорил. Много раз. И произносил. Без надежды услышать звонок. И сейчас я мог бы повторить слова. Если бы помнил их.

Собака глядит мне в глаза. И ждет. Как он. Тот, кто в телефоне. И время как будто бы остановилось. И за окном исчезает зима.

– Ну. Стой. Не двигайся. Все не то, будет лишним. Понял меня?

Господи. Это ведь я вслух. Самому себе. И довольно громко. И слава богу. Чувствую – двинулось время. И вновь замедляет секунды. И пока они останавливаются, я могу тихо и точно взять мой мобильный. И послушать отсюда его.  Кто бы он ни был. И я протягиваю руку. И беру телефон.

В трубке молчание. Так и должно быть. Вот, слава богу. Можно дышать.

Наконец. Я вспоминаю слова. И громко и четко. Произношу их вслух. И собака, услышав. Отзывается лаем. И я понимаю. Что он, тот, кто звонит. Услышал. И сейчас. Уже оттуда. Ответный голос. Нарушит мою тишину.

И нужно только точно выждать. И делать усилия. Не знаю, какие. Переставляю бюст. Медный  Гете. С книжной полки – на стол.

– Ну вот, наконец, Неужели так трудно. И у тебя собака. Я так и знал. Но я не понял. Что ты сказал. Повтори.

Молодой. Мой. Несломавшийся голос. И сейчас одно. Только одно. Возможно. Тебе. В эти секунды. Уже дано. Точно. Ну-ка, ну-ка. Повтори мне. Еще раз.

——————————

Повторилось.  Наконец. Тот же звук. Те же слова.

Договорились о встрече. Можете себе представить.  Место. Время. Все я выспросил. Но все ли запомнил. По крайней мере там. В Румянцевском сквере. У самого обелиска. Там. Или я придумал. Нет. Надо верить в то, что сегодня мне все удается. Верю. Иду. Потому что это прямо сейчас. Вечером. Сразу.

Ну, почему ты медлишь?  А если он уже теперь. И заранее.  Ждет. Подумай. По  каким признакам. Как? Можно узнать меня. Что за вопросы. Я бы узнал. Еще бы. Назначено время. Точь-в-точь. И вот он тот, кому назначено. Прибежит, запыхавшись. Ну. Скорее, скорей. Что медлишь? Бегу. Как в молодости.

Вот лестница. И никаких. Препятствий. Можно было на лифте. Но я так. Потому что в прежнем доме лифта не было. Нет и сейчас. И вот. Со всех ног. Получается медленно. И все равно. Удача.  Правильно. Верны. Каждый шаг и движение.

И только у самой двери. Парадной. Вдруг. Мысль. Вот уж действительно – мысль. Стою в темноте. Не прикасаясь. И слава богу, никто не входит. И не спешит выйти. Могу задержаться. И чувствую – надолго. Но почему-то не хочу возвращаться домой. И не могу выйти. И это. Хуже всего.

Темнота. Мысленно вижу его лицо. Мое. Да, есть фотография тех лет. Но и без нее запомнить легко. Сейчас ничего не осталось. Кроме улыбки. Она сохранится до конца моих дней. На голове тюбетейка. Волосы падают прямо на лоб. На правый глаз.  Этого нет и не будет. Видны хорошие зубы. Которых сейчас тоже нет.

И главное, вдруг я чувствую – не хочу возвращаться в этот мой возраст и в те годы мои. И не хочу назначенной встречи. Потому что не знаю, чем она кончится. Могу не выдержать и остаться там. Как? Непонятно. И все же догадываюсь – эти  звонки не к добру.

Долго стою в темноте. Так ничего не решится. Что-то произойдет со мною именно там. В саду. Там. У обелиска Румянцову. И ясно – он меня ждет. И еще будет  ждать. Но недолго. Окончится время. Надо спешить и бежать.

Кто-то снаружи пытается открыть парадную дверь. Этот кто-то не знает цифр, путается, на что нажимать, чтобы дверь открылась. И я почему-то подсказываю – сначала шепотом, а потом громко и, наконец, прямо кричу. Наверно, все-таки он не слышит. Просто нажми дверь изнутри. В голову не приходит. Как такое возможно?

Вот, наконец, он услыхал. Дверь открывается плавно и сильно. Я –зажмуриваюсь. И какое-то время стою на пороге. Закрывая проход. И никто не просит меня посторониться или выйти на улицу. Так мы стоим, и я уже не могу выжидать. И решаюсь. И открываю глаза.

Передо мной вроде бы совсем чужой человек. В коричневом вельветовом костюме. В тюбетейке.  Волосы падают на лоб, Закрывают правый глаз. Улыбка похожа на мою в эти годы. Подростку лет двенадцать. И я очень уверен в себе. Уверен в том, что это действительно он. И в том, что он не ошибся, обращаясь ко мне.

Что такое? Ну, скажите, как это может быть?

Если я сразу его узнаю, то как же он узнает меня. И почему такая уверенная улыбка. Возможная, если он уже меня видел не раз… Но как? Откуда? И надо прямо его об этом спросить. Но точно. Вроде того, что он хочет пройти в парадную. А я мешаю ему. Так ли это?

Отступаю и жду, когда он пройдет. И ничуть не бывало. Стоит на пороге. И сам чего-то ждет от меня. Видимо, ждет, когда же я, наконец, выйду на улицу.

Вот я выхожу. И вот мы стоим рядом, и не знаем, что делать. Надо знакомиться.

– Ты что? – говорю, как в детстве.

– А ты? – отвечает,  как отвечали тогда.

И тут же, не меняя выражения, –  вдруг:

– У тебя все в порядке? Пойдем…

Такое впечатление, что он видит во мне ровесника. И я перестаю быть взрослым. И становлюсь, как он. И чуть ли не одинакового роста.  И я даже не спрашиваю, куда надо идти. И зачем. Позвали тебя. И ты идешь. Да или нет.

– Ну, так идем?

И вот я уже иду. Он знает, куда. А я согласен. И зачем? – тоже согласен.

Да, вот он дом, где прошло мое детство. Молча останавливаемся перед знакомой парадной…  Справа у ступеньки – металлическая пластинка – для очистки сапог. Она была еще до войны и в блокаду, и после блокады, когда мы вернулись. И после войны. А потом ее сняли. И вот она вновь. Пробую очистить от грязи подошву штиблета.  На месте. Как была много лет назад.

– Я ни разу не очищал ногу об эту пластинку.

– И я, –  отвечает он.

Пока я не знаю, что делать, он шарит по кнопкам и пытается угадать код, чтобы открыть парадную дверь. Шарит и прислушивается, не подскажет ли ему кто изнутри парадной, с той стороны.

Молчание. И тут уже я улыбаюсь. Он догадывается, что я не хочу входить в эту дверь. Вернее, знаю, что в нее нам не удастся войти. Новые хозяева не пустят, по домофону. И на  знакомую лестницу. И в прежнюю нашу квартиру.

Он огорчен. Теперь уже на лице никакой улыбки. Одно сожаление о том, что я никак не в силах помочь.

– Постой. Дождемся. Может быть, кто-то войдет или выйдет.

Чувствую – он не согласен ждать. И не понимает, как я могу соглашаться.

– Пойдем. Я не хочу туда, понимаешь?

Он не двигается. И никак не хочет понять. Протягивает руку – пошарить дверные кнопки – и вновь опускает. И вот, наконец, наш код разгадан.

Дверь открыта.  Несколько ступенек. Площадочка. Потом еще две ступени и поворот на большую, главную лестницу. Там темно.

Так и хочется подняться наверх по ту сторону перил, держась за них и осторожно боком ступая на выступы каменных плит. Сначала ничего, а потом – до третьего этажа над просторным провалом вниз. Темно и страшно. И точно так же спуститься вниз. Иначе нельзя: перила высокие, ногу не перекинуть.

Так и хочется. Но я сдерживаю себя – мне  тридцать или шестьдесят или  – не помню! – а ему двенадцать, и я его в темноте не вижу. И вдруг понимаю, что он уже поднялся таким способом выше первого этажа. По краям ступенек, по ту сторону перил. Вот я его догоняю. Но между нами перила. Слышу его дыхание, чувствую руки. Я на спокойной лестнице. Он – над бездной. Но все равно я, кажется, рядом.

Спускаться вниз таким же способом – как-то неловко. Вот мы уже на третьем этаже. Площадка, дверь нашей старой квартиры. Я помогаю ему перебраться через перила. Обхватываю. Перетягиваю. И руками узнаю мое прежнее тело. Очень тяжелый. Подымаю его подмышки, пока он перекидывает через перила сначала одну, а потом и другую ногу. Так я впервые прикоснулся к нему.

Он стоит рядом и дышит прежним, знакомым дыханием. А у меня оно уже совсем другое. И я задыхаюсь. А он ничего.

– Ты как? – задаю вопрос.

– Как видишь! –  смеется в ответ.

И в самом деле – уже можно что-то увидеть. Чем выше этаж, тем светлее – от клеток стеклянного фонаря в потолке, сквозь грязные стекла которого на лестницу еле-еле проникает вечерний, меркнущий свет.

– Ну что, попробовал?  Почти поднял себя самого? Хорошо – для знакомства. А я твои руки тоже узнал. Так интересно. Что ж, ладно. Обнимемся что ли – для встречи.

Слышу его голос. И уже не удивляюсь. Мы на твердой площадке. Все безопасно. И я твердо вспоминаю – мне шестьдесят. Или восемьдесят. Я выше его на целую голову.

Он опять повторяет

– Обнимемся?

И я, с непонятным особым чувством, обнимаю себя самого. Крепко. Ощупывая руками и узнавая. И чувствую – он точно так же меня узнает.

– Ну вот, все хорошо. А теперь уже будет совсем другая жизнь.

– Какая?

– Посмотрим. Ну, давай решать – куда пойдем. Сюда, в эту дверь нашей старой квартиры? Или на улицу, а потом к тебе?

– Сюда нельзя. Тут новый чужой хозяин. Он не откроет нам дверь.

– Брось! Мы пройдем. Он пустит. Я ему объясню. Столько лет рядом. И   ни разу не заглянул сюда. Пойми. Я тут бывал. Без тебя. Один. Много раз.

Можно верить ему? Сомневаюсь. Он водит рукой по двери. Ищет старый велосипедный звонок. А его давно уже нет. Вот слева электрический. Помогаю найти. Он смеется. И быстро находит сам.

Слышу – продавливает кнопку. Изнутри – чужой новый звонок. Никто не подходит оттуда. Ну, конечно. Хозяина нет.

Мы стоим и все равно ожидаем. Упрямый. Звонит еще и еще раз. Наконец я не выдерживаю. Нахожу в полутьме его руку и сам решаю звонить. Кнопка. Звук тот же самый. И вот  слышу с той стороны – глухие шаги.

Сняты засовы. Дверь открывается. Там, в прихожей, еще темней, чем на лестнице. Даже силуэта не вижу. Но хозяин стоит на пороге. Молча. Долго стоит. Я представляю себе, как он видит обе фигуры. То, что мы разного роста, примиряет его – гости пришли.  Он вежливо нас пропускает.

Мы вступаем, как в бездну. Чудится – под нами черный провал. Догадываюсь – пол совсем другой. Не надо бояться. Все будет как надо. Вот хозяин включил электрический свет.

Лучше бы он не включал. Мой спутник острым углом подымает  руку и  локтем закрывает глаза. А я настолько поражен, что не разглядываю хозяина. Пытаюсь хоть что-то узнать.

Узенького коридорчика нет.  Просторный холл. Умывальная раковина, водопровод на месте. Влево. У самой стены. Там новая ванная. Дверца приоткрыта. И оттуда непогашенный свет. Ну, конечно. Пожилой хозяин в халате. Мокрые волосы. И из ванной комнаты – пар, теплый пахучий воздух перебивает оставшийся где-то знакомый запах от стен.

Мы помешали. Но хозяин добрый. Ни слова. Приглашает в гостиную. Она вполовину меньше комнаты, которая здесь была.  Мебели нет почти. Ну, понятно. Кончен ремонт. Еще не успели.

Раздвижная кровать. Временный письменный столик. Люстра уже настоящая. Совсем не такая. Больше нет ничего. Узнаю наши громадные окна. Еще не сменили. Прежние рамы. Родные чугунные ручки. За окнами что-то знакомое. Что? Не хочу видеть, боюсь.

Моя малая комната вправо – за капитальный стеной.

Туда хозяин уже не хочет нас пригласить.

– Так я живу. А вы на Большом, напротив меня? Что ж? Прощайтесь пока с этой гостиной. Завтра начнется. И вы ничего не узнаете.

Оглядев нас, хозяин все понимает. Я отец. А двенадцатилетний спутник – мой сын  Похожи. Все в порядке вещей.

Не знаю, что отвечать. Первый раз я оказываюсь отцом себя самого. Спасибо. Подсказка поможет. Видимо, так и надо. Спутник, спутник. Скажи сразу, как мне обращаться к тебе. Слава богу – пока обращаться не надо.

Хозяин внимательно изучает наше сходство. И, по-моему, начинает кое о чем догадываться. Но, естественно, он этому никак не может поверить. Еще немного и опытный человек задаст главный вопрос.

Жду, потому что сам еще не решился об этом спросить. И спутник. Надо сюда войти, чтобы дожить  до такого вопроса. А хозяин уже  знает ответ.

–Неужели реально? Можете не отвечать. При таком сходстве. Неуловимо. А все-таки только оно. Вы не волнуйтесь. Я художник. Мне положено знать. Сюжет хороший. Триптих. Мы все: я, вы, один за другим. Ну, точно.

– Да, это вопрос. Ко мне.  Спросите его. Молодого. А иначе придется объяснять. Замысел и сюжет. Композиции. И три картины отдельно – будет неправильно. Такой ипостасный мотив нужно в одной.

– Это уже дело мое. Такое сходство понятно сразу. И не надо ничего объяснять.

Художник прищуривается. Изучает. Мой спутник молчит, впервые обдумывая  непонятный и безответный вопрос.

Мы почти одновременно, как тени друг друга, ходим по комнате. Художник поспевает за нами. Пригибается, заглядывает в лицо одному, другому. Он ловит момент, какой войдет в ту и другую картину.  Хорошо, если мы забудем о нем.  Вполне естественно.

Мы забываем. И комната вновь обрастает у нас на глазах деталями прошлого. Узнаем одновременно. Вернее, спутник раньше чуть-чуть. Опережает меня. Уступаю. Он ближе к тому, что было тогда. Но каждый раз он проверяет свое впечатление. Оборачивается ко мне. И мы встречаемся взглядами. Киваем друг другу и продолжаем смотреть.

Предметы исчезли. Но для нас они возвращаются на мгновение. И все очень резко. Будто новый хрусталик вставляют каждый раз, когда что-то узнаешь. Секунда – и все пропадает.

Наконец я ловлю себя на том, что больше смотрю на спутника, чем на то, что мы вспомнили оба. Он для меня главная память. А спутник наоборот – старается не видеть меня. Ему вспоминать надо меньше. Потому что все  было вчера. Для него.

Нет, не все. Только то, что и я хочу вспомнить. А если сознание перескакивает, мы теряем друг друга. Мне важно увидеть себя в этой комнате. Себя – молодого, двенадцати лет. А ему – не видеть меня вообще.

Художник опять забегает вперед, снова заглядывает нам в лица, но даже ему становится страшно. Как будто он открывает самую утаенную от нас, несказанную тайну. А она сугубо наша. И  никому ее не положено видеть и знать.

За окнами все потемнело до черноты. И я не вижу огней в окнах домов. На той стороне Большого проспекта. Мы переглядываемся. Мой спутник заметил то же самое. Покачал головой и, словно успокаивая меня, поднял повыше руку и обнял меня за плечо.

– Ну, ладно. Смотри и не отвлекайся. Так бывало.  Так было несколько раз. Ну, конечно. Ты запамятовал. То, что еще во время войны. Мы отодвигали в этом окне затемнение. Холщовую штору. И смотрели на черный город.

– Постой, как ты сказал? «Мы»? А не «ты»? Что это? Оговорка? Или уже приоткрытая нам тайна?

Мой спутник молчит и отводит глаза. Художник доволен. Он кое-что подсмотрел и отходит в другой угол нашей комнаты воспоминаний. Быть может,  уже пора. Он потирает руки и смотрит на нас устало и отчужденно.

А я дрожу. Нужно вырвать себя отсюда и увести за собой.

Ничего не выходит.  Комната мигает предметами, всеми, что здесь были когда-то. Предмет на полсекунды мигнет и исчезнет. Попробуй, запомни. Попробуй, проверь и разгляди.

А еще  мгновения. Вспыхивают на лице у него. Я пропускаю многое. Он все ловит и догоняет. И еще успевает сверить свои впечатления и мои. Мгновенно. Вдогон за предметом, и сразу ко мне.

Мелькают стол, этажерка. Мольберт отца. Картины, картины. Этюды на фоне синих обоев. Буфет. Резной книжный шкаф. Мелькают, мелькают. А мне все равно уже не успеть. Отстаю. Ничего. Он успеет.

Кое-что из вещей, что сейчас у меня. Там на другой квартире. Пропускаю. Но вместе с ними  столько других вещей.

Забавно. Схватил. Один предмет. И удержал его. Лампа. Зеленый абажур на проводе.  Фарфоровые ролики, все уравновешено тяжелым белым яйцом. И  так можно спустить до пола или поднять до потолка. Дотуда, где крепится шнур.  Чувствую этот вес. Фарфорового яйца.

– Отпусти!

– Улетит…

– А почему ты не взял с собой, когда уезжал отсюда?

Отпускаю. Все исчезает. И шнур, и ролики, И яйцо. И круглый. Металлический абажур. Но когда я держал его, как будто время остановилось.  Отпустил –  рванулось. Новым потоком вещей.

Поток небольшой. Повторяется. Так, что можно запомнить. И разглядеть.

Удивительная игра. У спутника – детский азарт в глазах. Он все успевает заметить. Ловит взглядом. И ему смешно, что все повторяется. Наконец – надоело. И он неподвижно глядит на меня. Большими глазами. И я могу разглядеть и запомнить. Эти глаза.

– Ну, что? Разглядел? Хватит. Придешь – посмотри. У себя на квартире. Думаю, совпадет. А сейчас. Видишь? Надо попасть. В ту, малую комнату. Скорей. Пока еще остается. В проеме. Прежняя дверь. На полдвери прежние  довоенные стекла. За ними темно. Как во время блокады. Помнишь?  Я очень боялся туда смотреть. И дверь не открывали. Берегли тепло. Там заперто время.

– Ну, конечно, помню. И сейчас очень похоже.  И как будто всерьез возвратилось и стало.

– Подожди, подожди. Не говори лишних слов. А то скажешь – вернется. Отпустишь – уйдет. Улетит. Как лампа на фарфоровых роликах. Ну, понимаешь? Не говори.

– А я уже  сказал. И уже вернулось. Ты понял? Вот мы держали в руках. Туда-сюда. Вверх и вниз.

– Да. Занятная штука. И все равно. Давай попросим открыть нам деревянную дверцу. В малую комнату.

Художник издалека все уловил и услышал. Сразу подходит и становится рядом. Смотрит в глаза. Обоим нам. Сравнивает. Изучает. Понял все. И у него какое-то странное выражение. Он закрывает собой проход. Нащупывает за спиной никелерованную ручку двери.

– Туда нельзя. Там свалка моих, вам не понятных вещей. Там нет ничего.

Мы стоим. Он чувствует – мы не уйдем, пока не увидим.

– Ну что ж? Вы сами хотели.

Он открывает за никелерованную ручку дребезжащую стеклами дверь. Он стоит лицом к нам – спиной к двери. Шаг назад. Включает белый электрический свет. Прямо под потолком. Большая лампа отца. Без абажура. Чтобы работать по вечерам. Свет абсолютно дневной. Откуда она здесь?  Он ее не хотел показывать?

Нет. Здесь его мастерская. В этом все дело.  Он занял чужое место и знает об этом. Он занял место отца.

И какой у него порядок. Любая работа в особой и толстой рамке.  Резной, тонированной. В золотой пыли. Два мольберта.  На одном из них – громадный, готовый и еще не тронутый холст. Вот сюда он и поместит нас.

Ну, теперь все понятно. Да, он испугался. И не захотел в этой комнате узнавать обоих живых. При ослепительном, дневном электрическом свете.

И я вспоминаю… Да,  здесь было все по-другому. Совсем другие вещи. Картины. И как после смерти отца мне было здесь тяжело, потому что все для работы готово, а я вместо него. Справа стояла кровать. Я падал на нее, не раздеваясь. И не мог уснуть. Да что – я? Вот он, мой спутник.

И вдруг он оборачивается ко мне и говорит:

– Да, все было не так. Я не мог видеть наш кабинет. Потому что отец  был еще жив. И ты сейчас мне вроде него. Ну. Не ошибайся.

Он сказал и закрыл руками лицо. Он стоит и не хочет видеть. И руки его не отвести от лица. Именно так. Вижу его глазами. Все черно. И только сквозь черноту можно кое-что разглядеть, то, что было в этом пространстве. Черное  на черном. И опять, как будто заштриховано или закрашено и  совсем пропадает.

Вот я вижу все это и перестаю вспоминать. И оно восстанавливается. И не дрожит, не мигает. И не исчезнет опять.

Прикоснуться к  себе самому. Отвести от лица прижатые руки. Отнимаю с трудом. И такого чувства не было прежде. Я ощущаю мое прикосновение к нему. И тут же понимаю – это я сам. И ничего не поделаешь. Вдруг – абсолютно и до конца. Реальность. Какой не было прежде.

Именно этого люди боятся. Надо изведать и испытать.

В малой комнате – самое главное. То, ради чего мы сюда поднялись.

– Ну, довольно.  Пора уходить. Больше мы не выдержим оба.

Младший прижался ко мне. И продолжает видеть. Черное в черном. Господи, как хорошо. Если прорвешься, преодолеешь. То, что страшнее всего. Предметы четко и ярко. Внутри очертаний – цвет. Предметы. Письменный стол. И эти холсты без рамок. Другие.

– Ну, проснись. Пора. Если можешь. Время позднее. Мы, кажется, уже все посмотрели. Ты ведь еще не знаешь. А я объясню тебе, когда надо прервать.

– Постой, братишка. Тебе уже легко в кабинете. А я не могу уйти.

Как он меня назвал?.. Братишка. Занятно. И все потому, что он не знает, как ко мне обращаться. И я не знаю. А хозяин продолжает считать, что мы сын и отец. Он осмелел. Подходит к нам. И как будто просит взглядом, чтобы мы еще постояли в его мастерской.

Примеривается. Рисует мысленно. Все готово. Только что было мгновение. Вот оно еще есть. Только бы не упустить и зарисовать. В натуральную величину. Прямо сейчас. На белом холсте.

А я тащу моего братишку. Шаг за шагом. К порогу деревянной стеклянной двери… К ее никелированной ручке. И дальше – за этот порог. Тащу и сопротивляюсь. Попробуй увести себя самого. Приходится припомнить, каким я был сильным в сопротивлении себе самому.

– Давай скорей. Ты понимаешь – время кончается. Что-то случилось.

– Нет, я знаю. Ничего произойти не могло.  Просто мне показалось. Ладно, я не буду. А ты сам связан больше, чем я. Ну, выводи меня поскорее. Ничего не вижу. Мы здесь последний раз.

Художник опережает нас, открывает нам двери. И вот мы уже на площадке. Над нами горит желтая лампочка. И другая – на втором этаже.  Все равно желтый и тусклый свет меркнет и теряется в полусумраке бездны за деревянным перекрытием чугунных перил.

И мне страшно подумать, что я когда-то в детстве реально и даже сегодня  мысленно подымался до третьего этажа по ту сторону перил над этим просторным темным провалом.

Дверь нашей квартиры закрыта за нами. А мы еще долго стоим на площадке. Наши тени упали в темный простор. Каменные плиты освещены хорошо. Надо что-то придумать, чтобы выйти отсюда.  А придумывать нечего. Отсюда путь наш такой же, как и сюда.

Вдруг прямо за нами открывается дверь. Выглядывает художник. Мы не видим его. И не воображаем, стоит он за нами  или уже ушел и прикрыл дверь на засов. Было – не было. Звука мы не слышали никакого. Оглядываемся – нет никого.

– Что же? можно решиться? – спрашиваю вполголоса, так, чтоб не слышать отзвука издалека.

Братишка смотрит со страхом. Но нельзя выдать себя. Усмешка, знакомая по фотографии. Обеими руками вцепляется в руку мою. Вельветовая курточка. За ней ворот белой рубашки. Волосы падают ему прямо на  лоб и спадающей русой волной почти покрывают ему правый глаз. Все черно-белое. Наконец он говорит:

– Решиться? Ну, ты слышишь, не надо. Поздно уже. Легко разбиться. А я тебя сдержать не смогу.

Понятно. Согласен. Я киваю ему головой и закидываю через перила правую ногу. И у меня получается. Все-таки ноги длиннее. И я нащупываю за перилами каменный выступ.  И теперь самое трудное и, кажется, невозможное – опираясь на этот узенький выступ, перетащить и поставить левую ногу.

Братишка без пользы сжимает мое плечо. Конечно, если что, он меня удержать не сумеет. И все-таки именно из-за него, благодаря ему я понимаю, что иначе нельзя. И вот мы передвигаемся, шаг за шагом. Но еще далеко до первого этажа.

Братишка рядом. И разделяют нас. Только перила. Нет, не только. Еще тепло его правой руки. На моем левом плече. Пока я осторожно переставляю ногу, есть время подумать о том, что значит живое дыханье его. Рядом со мной.

Дыханье и страх. Он почувствовал, как мои пальцы вцепились в деревянное перекрытье перил. И он ощущает вживую, как тяжело мое взрослое тело. И как оно  отрывается и готово лететь в черный провал.

Пальцы почти бессильны. Хорошо то, что я могу обеими руками схватиться за чугунные столбики. С той стороны. Пробую. Но мне мешает братишка. Его бок, прижатый к перилам.

Вот если бы он отстал. Хотя бы на шаг. Было бы лучше. Но он идет с той стороны вплотную ко мне. И это единственное, чем он удерживает меня. И вот я уже не чувствую пальцев. И я только помню, что они изо всех сил обхватили деревянный поручень. Но еще немного,  и он выскользнет из моих рук.

Самое трудное – передвигать ладони, когда не чувствуешь пальцев. И при этом судорожно, инстинктивно, без выдоха и без слов осознаешь – нельзя  ничего сказать. И нельзя ни о чем попросить братишку, потому что он, мешая тебе, держит ладошкой тебя за мое плечо.

Нет, не так. Ты знаешь. Он прикосновением помогает. И это единственная  связь между мной и жизнью. Она прервется, и ты упадешь. Вот что ты знаешь. И  шаг за шагом, почти не чувствуя рук и ног, движешься до конца нашей площадки. Там угол перил. И самое страшное. Потому что в самом углу ты свое грузное тело. Повернуть не сумеешь.

А мы еще ни на шаг не спустились от площадки до первого этажа.

Передвигаю правую ногу. Она повисает над бездной и в темноте ищет опоры. Здесь каменный выступ. Но почему его нет? А ведь на повороте  ногу боком поставить нельзя. Нащупай и уцепись носком в скользком штиблете.

Нужно хотя бы еще секунду, чтобы перехватить и сжать ладонью столбик перил. Это на тот случай, когда моя нога оборвется над пустотой. И только руки, одна и другая, могут спасти.

Наконец, братишка все понял. Он отступает на шаг и дает мне перевеситься через перила. И тут я чувствую – в руках у меня иссякает последняя сила. А пояс ниже поручня и всего-то на какие-то десять или пять сантиметров.

Нога соскальзывает. И я уже ничего не могу. И остается – отбросить в стороны обе руки и еще какую-то пару секунд свободно лететь. Что? Неужели готово? Так? Или не так? Мысль. Опережает любое время.

До первого этажа – немного. Два пролета. И ради этого забыть обо всем?.. И как только я подумал такое – сразу  рывок изнутри. И я полетел. И схватился руками. И повис над провалом.

Братишка. С той стороны. Ломает перила. Да, он хорошо помнит. Рядом со мной чугунные столбики. Еле стоят. И ты всегда, проходя, поворачивал их. Боже мой. Что получается? Перила трясутся и как будто сами отбрасывают меня. И все же. В мои шестьдесят или восемьдесят. Руки еще сильны.

Вот, оказывается, я могу подтянуться. И правой ногой. Нащупать каменный выступ. Там кончается наша площадка, и там их только три. Помнишь, ты в детстве боялся этих ступенек.  И старался вторую перешагнуть. И закрывал при этом глаза.

Милое суеверие. Помню. И мой братишка помнит его. Наконец он выломил столбик. Один и другой. И сам, просунув обе руки, хватает меня.

Давай, давай. Тут ступенька. Я держу. Закидывай ногу.

Легко сказать. Но я, как во сне, выполняю это его повеление. И вот я уже как будто лежу, прижатый к выступам  каменных плит. Обхватив, братишка держит меня. А я помню его силу. Теперь ее больше вдвое. Он держит. И я дотягиваюсь до разрыва, там, где он выломал оба столбика. Набок. Набок.

Вот моя голова уже там, по ту сторону чугунных перил. Плечи никак не просунуть. Но братишка тянет меня. И я уже там зацепился руками. Теперь их не оторвать. И уже все как во сне.

Откуда силы в мои шестьдесят? Вот он рядом и помогают мне, цепляя за шею, за плечи. Надо правой ногой, согнув ее,  оттолкнуться и подвинуться так, чтобы я, повернувшись вверх правым плечом, умудрился втянуть в разрыв мое тело до пояса.

Да, силы мои на исходе, но их почему-то становится больше и больше. Ну, понятно. Это его знакомая способность вдруг быть сильнее себя самого. А теперь он таким и останется. После того, что случилось. И после того, как он выломал эти перила и удержал меня с той стороны.

Кончено. Я  уже на ногах. Но стоять почти не могу и сажусь на ступеньку. На третью ступеньку, падаю торсом и головой себе на колени. Братишка   сначала стоит. А потом на каменную ступеньку садится рядом. И будет молчать, пока я не скажу первое слово.

И я повторяю:

– Давай, давай.

И готов опять, кряхтя, подняться и закинуть через перила. Мою правую ногу. И на этот раз братишка не отговаривает меня. И в ответ – ни слова. И только слышен звук чугунных столбиков. Под его рукой. Он укладывает их друг на друга. И опять их кладет поперек ступеньки.

А они падают на каменную поверхность. Они тяжелые и большие. И я не могу скрыть от себя этот звук.

Ну что же, пора. И вот я опять по ту сторону чугунных перил. И теперь уже ничего не страшно. Все испытано. И все уже было. Братишка пролез в разрыв и так же, как я, осторожно, вслед за мною, шаг за шагом, выступ за выступом, обходим этаж. И мы оба смеемся.

Он одной рукой держит поручень, а другую свободно протягивает и прогибается над провалом. И так мы совсем незаметно, как будто играя,                                                        спускаемся. А на площадке, глядя нам вслед, наблюдает за нами   художник.

 

 

БЕЛАЯ НОЧЬ

 

1.

Я не думал, что доживу. Но вот все по-старому. Видимо, я перешел, перевалил какой-то рубеж. И кое-что мне еще предстоит. Подождите. Я кому рассказываю? Самому себе? Нет, именно вам. Или просто одной тебе.

Ты рядом. И ты, я думаю, запросто, и без слов и рассказов… Но, может быть, это в последний раз… И потому попробую. Слово в слово… Тем более, я уже столько раз начинал. Сегодня, точно, снова начну. И в ближайшие два-три дня доведу до конца.

Рубеж. Рубеж. Дело в том, что я потерял всех, кто не дошел до этого рубежа. И теперь каждое слово тяжело по-особому. Да, слова тяжелеют с годами. Но почему само собой дается то, что раньше никак не давалось. И это особое, небывалое чувство.

Ты как будто пришла. Как будто вернулась. Как будто. А все происходит на самом деле. Как будто. Потому что все вещи на месте. За годы моего отсутствия никто их не тронул.

Чудо? Но только, пожалуйста, ни слова не говори. Не поверю любым словам. Только моим. И всему, что вернулось ко мне. И неизвестно откуда. И не понимаю, за что. А между прочим, я все это время оставался на месте… И не было перерыва. И вдруг.

Жена мне что-то сказала. Я не  расслышал. Потому что заметил в окно с чердака, что в саду раньше срока расцвела моя вишня. Вот на яблонях даже листья еще не раскрылись, а она уже вся в белом цвету. Надо проверить. А то я уже не очень верю глазам.

Ну, повтори. Что сказано. Вроде бы я запомнил слова, но мысль твоя пропала. И вот вместо нее – белая вишня. Какой она еще ни разу не зацветала… А ведь ей много, боже мой! – уже очень много лет.

А мы с тобой молодые. Потому что вернулись оттуда. И вот не спешим туда. А об этой вишне я могу рассказывать очень долго. И, по-моему, ты ее тоже заметила. И о ней говоришь. Точно. Моими словами. А их сразу трудно узнать. Я привык перечитывать. И самому себе пересказывать. Шепотом. Тут. На моем чердаке.

Закрываю глаза. Привычка последнего быстро мелькнувшего времени испытаний. После всех операций привыкаю к неминуемой слепоте. Да, закрываю глаза. И первые секунды наблюдаю отблески того, что мог бы увидеть.  Жду, когда они исчезнут и настанет полная тьма. И никак не могу дождаться. Все какие-то ветви. Еще немного, и они зацветут.

Жена повторяет мне то, что я не расслышал.

– Что? Ну, еще повтори. Ты видела вишню? Взгляни отсюда… А! Ты как раз о ней мне хочешь сказать. Ну, я так и думал. А что еще? Только это?

– Ну, конечно. Только это я и могу понять. А остальное. После придет. Когда мы с тобой отпразднуем. День цветения вишни. Согласна? Прямо сейчас. Вот я напишу несколько слов.

– Да, они для тебя. И получается – не нужны. А все равно – я напишу. Потому что вдруг, ну, кто-нибудь и когда-нибудь их прочитает. А вишня останется. После нас.

– Именно так. Но тут несколько лишних слов. Не обращай внимания. Сказанное – это не значит записанное. И вот видишь, не записал. Прочитала? Что? Удивительно, что я повторяю твои слова. А откуда они? Попробуй мне объяснить. Еще раз. А то я слышу и не понимаю.

– Что? История этой вишни? Конечно, помню. А было это. Полвека назад. И ты не пугайся того, что я закрываю глаза. Это моя тайна. И пока тебе, моя хорошая, незачем знать. А потом ты сама увидишь. Нет, совсем не то, чем ты уже насытила взгляд.

– Я долго слушал тебя. И ничего не понял. Прости. Кое-что записал. Читай сколько хочешь. Самое важное. Уже не для тебя. Для других. Для тех, кто прочтет.

– А мы вернемся. Как? Не знаю. Ну, как вернулись теперь. Понимаешь? Нет, пока не надо об этом. Вот, я закрыл глаза. И все равно вижу – вишня в цвету. И на черном фоне. Там, где исчезли блики всего, что вокруг.

Нет. Не могу согласиться. Пока жена ушла, скажу себе самому. Вот если бы сейчас мне осталось жить всего несколько лет. И мне бы сказали, что в эти годы я создам что-нибудь вроде моей «Илиады» и чтобы я при этом ослеп, как Гомер, я, не дослушав, сразу бы отказался.

А ведь все это и без Гомера мне предстоит. Все, разумеется, кроме «Илиады». И я согласен. Радостно и даже весело. Потому что знаю – предстоит вернуться оттуда. Для меня это уже не религия, а доказанная реальность. Ну, что делать? Я научился.

А для жены. Вовсе не посвященной в то, что возможно такое. Да, с ней произошло. Но она не заметила. И так часто бывает со всеми. И никто ничего. Ну, ладно. Разница небольшая. И какой смысл в том, что ты открыл этот закон? Вот все равно ты не хочешь Гомеровой слепоты.

А у слепого певца такое острое зрение. Он просто нашел способ видеть, разглядывать. И, может быть, сам не замечал, что ослеп. Даже если он и слепым родился… Точно. Хотя это все мои предположения. И что? Интуиция очень точна. А миф остается. И вот я не хочу для себя этого мифа.

Перечитываю. Господи, откуда?.. Надо проверить. Ну-ка, напряги свое зрение. Да, читаю правильно. И все же попробую вслух. Громким голосом.

Долетает с чердака. Но Аня привыкла. Еще и еще раз. Нет, надо не читать, а декламировать  Петь. Гекзаметры. Как будто бы неплохой перевод. Нет, нет, знаю. Скромное. И мое. Точно. Мое. Вот уже, смешно сказать. Мне дается то, что не давалось раньше.

Новая проблема. То, что пока я вижу неплохо. Даже когда закрываю глаза. Разницы нет. Вижу так и иначе. Одинаково четко. И все. Контуры. Цвет. И никаких изменений. И там и тут. И во тьме и при свете.

Стоп. Надо остановиться. Я к открытиям привык. Но их очень много. Рассказать кому, и никто не признает. Получается – нет открытия. А если признать? Прежде всего – мне самому.

Вот и проходит жизнь. И никто не виноват. Кроме тебя. А вернее сказать – виновата природа твоя. Нет, не придумывай. Ты один. Делай то, что можешь. Вот я сделал. И сам не знаю как.

А теперь надо понять, что случилось. И не терять. Когда-то я называл это – жить полной жизнью. Было такое. И вот я, по молодости, не замечал. Как хорошо видны все детали. Говори вслух. Пой. Декламируй. Все, что видишь.

Все, что само. Открыто. И никаких усилий. Открывай, закрывай глаза. Картины разные. Но все одинаково четко. Стоп. Надо остановиться. Может быть, все дело в том, что прежде. Ты. Остановиться не мог.

Надо, пожалуй, еще немного. Только один шаг. Одно движение. В ту область, где видишь. То, что видеть нельзя. То, что привык не видеть. Раньше мне бы такое не пришло  в голову никогда. А сейчас я могу. Ну,  одно только слово.

Очень странно. Одно, а вот его тут же сменяет иное. То, что видишь привычно. И что увидел сейчас. А тебе надо видеть что-то одно. А почему надо. Уж если ты можешь видеть. И одно, и другое. Одновременно? Да, получается. Вполне уловимо. И скрытый голос мне говорит. Не прерывай.

Если бы кто-то мог все это  запомнить. Пересказать. Вот  самое трудное. А тут еще небывалое кое-что… Подожди, подожди.

Господи, я сейчас не очень хочу, чтобы во мне заговорили ушедшие, отзвучавшие голоса.  Тех, кого уже нет. И кто не знает, что может вернуться. Голоса такие дают о себе знать  особым звуком. Таким, какой пока еще и нельзя описать… Вот я сдерживаю себя. И никуда и никогда не надо спешить. Всему свое время. Доживу и до этого. Но сейчас не хочу. Не тот момент. Потому что вишня цветет.

Замираю.  В одну точку. И вот обнаруживаю. То, что, наверно, другие знают всегда. На двух моих вишенках ни одного листика. Но все они в белых, чуть розоватых цветах. Нет, цветы белые, как у сливы. Но у той хотя бы листочки уже появились. А вишенки две  – голые ветки, и все они в белых цветах.

Такого не может быть. Это уже какое-то сверхгомерово зрение. Или, очень боюсь, это голос Гомера. Как всегда, описать невозможно. А я его до сих пор не слышал ни разу. Голос произносит.  И я начинаю видеть. Закрываю глаза – то же самое.

Оглядываюсь. Аня стоит рядом и слушает мой гекзаметр. А я уже перепутал. И не знаю – вижу или произношу. Ну, конечно, Аня услышала, перепугалась и поднялась ко мне на чердак.

– Ну, кончай на сегодня. Кончай. Так нельзя.

 

2.

 

– А что? – говорю. – Ты не заметила? Это же точно твои слова. Я записывал. И без изменений. И ты читала сама.

– Нет, не то. Происходит, чего я не могу допустить. И я знаю, как это сделать. Можно? Дай-ка сюда. Я снова прочту. Своим голосом. Узнаешь? И  не так напевно.  А ты послушай. Как будто чужое. Нельзя. Опасно. А у меня все нормально. И ведь я знаю, в чем дело.

Жена читает свои слова. А я уже давно догадался. Нет. Не догадался. Потому что я непрерывно думаю об одном. И все остальное – попытки уйти от себя самого. От сознания того, что есть вещи сильнее тебя. Жена прочитала. И вот начинает снова. Уже напевно. Произносит все те же слова.

– Господи. Скоро будет младенец. Еще день и ночь, когда он непременно родится. Ты понимаешь? Нельзя думать об этом. Забудь. Как будто бы нет ничего. До сих пор тебе удавалось. И вот эта вишня. И слепота.  Напоминание? Ожидание? Ну, немедленно прекрати. Гекзаметры. Гомер. Непонятные голоса. И тот, его особенный голос. Только он  может сейчас меня уберечь.  От меня самого.

Кабала. Это не Гомер. Борхес неправ. Гомер – совершенство. По сравнению с Торой. И зачем эти попытки. Учрезмерить Ветхий Завет. Кроме «Бытия» и начала «Исхода». И, быть может, самых последних строк. В Торе нет ничего, что сохранило бы для меня значение надвременного закона. А вот «Илиада». Простите. Ладно. Все так. Но тут уже настоящий и даже не очень ветхий завет. И довольно об этом.

Младенец родится. А мы вернемся.  И все понятно. А что? Объясни.  Мы не должны возвращаться? Как быть?  Наперекор закону природы? Десять или триста шестьдесят пять эманаций. Ну что я – все об одном? Как раз когда, и в самом деле, надо молчать.

Не получается. Очень уж страшно. Еще бы. Это противоречит всему, что я уже проверил и доказал. Противоречит Гомеру. И очень скорой моей слепоте. Кстати, Борхес тоже был слеп. Или обречен. Так же, как я.  Один  глаз еще видит. А другой – понемногу. Меньше и меньше. Он, философ, говорит о каком-то своем излечении. А я знаю  –  для меня одно. Вернуться опять. Никто не пробовал?

Молчу о главном.  А оно против моей воли. Понимаешь? Мысль. Пока не дойдет и не доведет меня до конца. Вот она – вне времени и пространства.  Раньше всех времен. Та самая  – эта моя страшная мысль. И я гоню ее от себя и не могу прогнать. Вишня цветет без листьев. И остается видимой, когда я надолго закрываю глаза. Вот она. Моя Тора. Моя Кабала.

Ну что ж? Приходите ко мне. Прямо сюда на чердак. Обступайте меня. Вы. Все мои прежние возвраты и появления. Хорошо или плохо быть в самом начале преодоления? Если возможен возврат  – а это уже доказано  –  то все, пожалуй, неплохо. Триста шестьдесят пять – это не десять. И все равно – год. Ибо столько же дней в году. Немного. И я уже пережил. Целый год. А десять.  Вот они – мои десять пальцев.

Воздух на чердаке сгущается, оставаясь прозрачным. Я вижу, как дрожат рейки неподвижного потолка. Такое бывает, когда что-то со мною неминуемо произойдет. Вот потолок дрогнул. Уже не вагонка отдельных реек, а весь потолок. И будет хуже, если я не перестану смотреть. И я не знаю, насколько это опасно. Всматриваюсь. Вопрошаю. И уже как будто слышу ответ. Кто отвечает мне?

Кто? Кому вот все равно? Ответ получен. И я, по-моему, сумел на этот раз его удержать. Страшный ответ. Не из бури, как в книге Иова, а от вагонки чердачного потолка. Его никто не услышит. Запретно.  И я сам уже не уверен, что могу описать этот сверхъестественный голос. И неважно даже, прозвучал он сейчас или нет. Еще раз говорю – ответ получен. И, даже если я не смогу его повторить, мне теперь остается узнавать и слышать его.

И, конечно, так уже бывало со мной. Здесь. На чердаке. И я  понимал, что нужно скрывать от всех этот самый голос и то, что он произнес.  И я скрывал доверенное мне знание. И не записывал ничего. А сейчас даже не замечаю, как на этой машинке. Выбил уже несколько слов. И не дай бог, Аня почувствует что-то, станет у меня за спиной и прочтет. Надо скорей уничтожить. Но я сам еще не успел прочитать.

И вот я вынимаю листок из машинки. Буквы. Буквы. Те, что были созданы раньше речи. Хочется их переставить. Не получается. Новые смыслы. Недостижимы. А пока. Один и тот же смысл и значение. Вот он. В моих руках.  Порви. Уничтожь. Но почему-то. Я не могу. И на этот раз. Непонятное мне значение слов. Остается. И я понимаю. Угроза. И страшное знание отныне уже пребывает со мной.

Бумажка безвредна. Ее никто не прочтет и не разгадает. А я  вроде бы избран стать столь же безвредным хранителем тайны.

Гляжу в окно. Вишня еще роскошнее осыпана белым цветом. Но теперь, как и положено, появились листочки. Ну, слава богу. Все приходит в норму. Но то, как это происходит, страшнее всего. Чувствую. Сгущение воздуха такое же сильное. И, как сквозь прозрачную воду, вот он – дрожит мой стол и машинка. Прямо передо мной. А листок в руках неподвижен. И пальцы мои твердо, очень твердо сжимают его.

Но это не все. И теперь они, даже листочки вишни кажутся мне очень странными. Необъяснимо. Точно ли я вижу их. Ведь только что на ветках не                                                                                                                                                                                                                                                                                                         было ничего. Кроме цветов. И вдруг – все в норме. Но такая норма теперь уже не может существовать. А она существует. Вот она. И это  нарушение? Да?  Или как?

А если долго смотреть. Даже на расстоянии. Дерево чувствует.  Нужно особое сосредоточение. Оно бывает, когда  хочешь и не можешь сказать. И если долго удерживаешь в себе такое сознание и не отводишь глаза. Раньше были яблони. А теперь вишня. И то, что она чувствует, нужно понять. Раньше мне такое не удавалось. И я понимал потом. А теперь у меня в руках. Этот листок…

Вот. Кабала – проклятие. Попытка знанием букв заслонить живое чувство. Заслонить ветхий вечный завет Гомера – единственное спасение. Доверчиво, доверительно знать – да, они, все ответы в тебе. А не в этих разгаданных тобой эманациях и значениях.

Теперь остается перенести на листок то, что я вижу и понимаю. С помощью нескольких слов отодвинь страшное знание. Возникнет образ. И ты назначен с ним жить какое-то время. Вспоминать. Собирать вокруг него целый мир.

Ты расскажи теперь этой вишне, ее двум стволам и цветам всю свою жизнь. И ты спасен. И твое возвращение на этот раз не будет бесплодным. И вот я рассказываю. И мне удается. И самое непонятно счастливое  – из машинки выпадает листок неплохих гекзаметров. Вот они – прямо передо мной.

Теперь только нужно поступить очень правильно. Ни в коем случае не перечитывать их самому. Позови Аню и отдай сразу ей этот листок. А сам продолжай смотреть на вишню и разговаривать с ней.

Аня и так всегда рядом. Но она еще раз подымается на чердак. Усталая. Хочет посмотреть мне в глаза. Но я протягиваю ей листок. А сам неотрывно смотрю в окно. И продолжаю рассказывать всю мою жизнь. Пока удается. И пока машинка моя отдыхает.

Аня садится напротив. Читает. И, я чувствую, плачет. Она уже давно прочла и хочет что-то сказать. Но видит – я не могу оторваться. От этого долгого взгляда в окно.

И так нельзя. Надо прервать. И тем более – я догадываюсь: между нами что-то произошло. Еще немного, и я ее потеряю. И тогда  вновь попытка вернуться оттуда. И на этот раз возвращаться уже одному. Прерви. Но я не могу прервать мой рассказ. И просто не знаю, что делать.

Гекзаметры. Один за другим. И как жаль. Аня держит листок и не слышит ни слова. А в них, в этих словах – спасение целой жизни. Потому что впервые она, жизнь моя, у меня в душе во всех деталях и положениях. Так, что я вижу ее всю, жизнь мою,  от начала и до конца.

И все-таки надо прервать. И я прерываю. И очень боюсь, что мне придется перечитать  завет мой, тот, который Аня мне возвращает. А я не должен его перечитывать. И  с мучительной болью в груди  я отвожу свой взгляд от окна.

Беру слова моей Торы. И, помимо воли, взглядываю. И она выпадает у меня из рук. Там ни одного гекзаметра нет. Но там, на нем, на этом листке –   два или три слова проклятой моей Кабалы. И они понятно опять передают оттуда мне то мое страшное знание. И теперь, конечно,  оно открыто уже не только мне одному.

3.

 

Вообще кое-что надо объяснить. Но я не знаю, как. Потому что вроде бы это и вовсе необъяснимо. Впрочем, я ведь в прежнем моем существовании – философ, даже доктор философских наук, заведующий кафедрой. И я знаю с тех пор – необъяснимо все. Небытие, движение, рождение. Смерть, возвращение. Но люди привыкли. И даже не требуют объяснений.

Подобное – и со мной. Как это? Я ушел из жизни. И вот вернулся. И даже не один. И вернулся в прежнюю должность профессора. И люди это признали и не удивляются даже. Как будто не было ничего. Не было ухода, значит, и возвращения тоже не было. Никто этот случай не замечал и не изучал. Удивились. Быстро поняли, что объяснить нельзя,  и забыли.

Год учебный кончился. И вот я у себя на даче. Как обычно. Как три года назад. Разумеется, конечно, дача пустовала. Но никто и не поинтересовался, что с ней делать без меня. Все предметы остались на месте. Сад живет своей жизнью. Только вот вишня расцвела по-особому. Как не было раньше. Но и здесь все пришло в прежнюю норму.

– Аня, прости. Я вот удивляюсь всему. И забыл на мгновение. Ты плачешь. О чем? Неужели тебе понятны эти три слова?  Да, ты поняла. И могла бы мне рассказать. А я даже не спрашиваю. Так много загадок. И так ясно, что их вовсе не нужно решать. И тогда вернешься вполне. Таков секрет радости жизни.

– Ты плачешь. А я философствую. Но это пройдет. Я научусь переживать. Дай-ка я подниму этот листок. Надо все-таки прочитать. И всего три слова. Я знаю их тяжесть и силу. Но до сих пор, прости, не прочитал.

Долгая пауза. Как будто я ушел. И не могу вернуться. А на самом деле. Все по-прежнему. И все требует нормы.  И тогда событие незаметно. И останутся в тайне мои слова-иероглифы.

– Ты плачешь об этом. Я знаю. И, пожалуйста, не говори. Все понятно. Сейчас, сейчас я закончу. Это мое сумасшедшее утро. Ты не чувствуешь сгущения воздуха? А, вот мы уже и привыкли. Но. Честно говоря, я сам хотел бы расплакаться. Нет, видимо, я чего-то не понимаю. Ты ведь совсем не слышишь меня.

– Родится мальчик. Об этом – ни слова. Знаю. И философия тут уже не причем. Пока молчание. Он родится. А мы вернулись. Как это может быть? Одно с другим несовместно. И это все ты вычитала. Из моей Кабалы. Что? Какие гекзаметры? Да, они были. Но их ведь нет на этом листке.

– А ты что? Их видела? Или они прямо пропали у тебя на глазах? И неужели об этом – слезы твои. Ну вот – они были. И появятся вновь. Как-нибудь. И я не знаю, когда. Но появятся. Те, которые ты читала нараспев. Или те новые? А, ты плачешь, потому что вместо них –  три слова?

И вновь долгая пауза. Нет, жена не ответит. Потому что дело не в этих бумажках. И не в моих словах. Нет. Что-то совсем другое. Мы не привыкнем.

Света  родит. Они развелись. И с тех пор я ее называю внучкой. Скоро. И не потому ли мы вернулись. Уж теперь-то мы хорошо знаем: предчувствия усиливаются там. В том особом переживании. Которое вне человеческой жизни. Немного похоже на сон, когда ничего не видишь во сне. Там вдруг стало ясно, что моя внучка родит.

– Там вообще ясно то, что нельзя объяснить. Аня, ты сообразила? Да, это оно. Предчувствие твое и мое. И так родилось наше время. Потому что одновременно. Такое произошло. Остальное  уже легко.

– Сейчас все идет правильно. Я знаю. Но почему, скажи, мы вернулись именно сюда. Как будто не было паузы. И по мобильным звонкам я понял, что никто не заметил. Именно сюда. Почему?

– Да, разумеется. Надо немедленно выезжать. Хотя и у тебя, и у меня с предчувствием все в порядке… Но это уже предчувствие здесь, а не там. И все равно – так же ясно.

– Что ж, соберемся. У нас даже деньги наши никто не тронул. Вот он, мой тайник. Ты знаешь. Электричка. На всякий случай. Хотя что-то мне говорит, надо остаться здесь. И не звони. Понимаешь? Не надо никого волновать.

Все устроится. Это я самому себе. Аня перечитывает листок. Внимательно всматривается. А потом по-женски, так мягко, – откидывает голову назад.  Как она хороша сейчас.

Мой кабинет на чердаке погружается в прозрачную тень. Солнце ушло. И я по-прежнему ощущаю, как оно понемногу нагревает крышу. Будет невыносимо жарко на чердаке. Надо еще кое-что написать. А я не могу и  не знаю, что делать.

Аня опять пропала. И я вновь не заметил, вот она оставила меня одного.  Умеет она и точно чувствует, когда это нужно. И, по-моему, так не было прежде. До того дня, когда мы вдвоем отлучились на три года. А ведь происходило это именно здесь.  И такая же тень. И так же надо было уехать.

И произошло это вдруг. Вспоминать нельзя. Но я вспоминаю. И все тогдашнее, в деталях, прямо передо мной. Вспоминать опасно. Потому что не знаешь, чем кончится. И главное – предчувствий нет никаких. А это очень плохо. И не к добру.

У меня тогда что-то произошло на кафедре. Надо было заняться. Как раз летом хорошо все такое обдумать и сделать. Да, я задумал тогда уйти и оставить работу. А было как раз все хорошо и удачно. Прекрасный выпуск. И, кроме того, мой аспирант.

И главное – друг прислал мне книгу. С моим предисловием. И ее привезла мне внучка моя. Еще до свадьбы. А тут и в самом деле – все складывалось отлично.

И, помнится, я очень хорошо поработал. Не то, что сегодня. Подожди. Где-то здесь, в этом шкапчике за спиной, должна сохранится та страница, отдельно, та, которую тогда я еще успел написать.

Протяни руку. Боже мой, вот она. как раз в том месте, куда я положил книгу с моим предисловием… Да, это она. И теперь надо вспомнить и сравнить. И положить на стол две эти страницы. Вот они. Вот. Рядом лежат.

А как же тот кафедральный случай? Он что? Как-нибудь сам собой разрешился? Уже без меня? Никаких звонков. Целый день вчера. И сегодня. Целое утро. А мне кажется – происходит нечто уже не со мной. А в самом бытии.

Смещения. Разрывы. Паузы. Привыкания. Потому что нельзя объяснить. Вот интересно. Что же? Получается – все бытие прерывалось. И готово прерваться любую минуту? Доказательства – прямо тут, у меня на столе.

Странички до моего ухода. И те, что сейчас. Как будто не было перерыва. Та же машинка. Тот же шрифт. Но и дух тот же. Как будто писал вчера. И не было этих трех лет. А  сегодня. Бытие скакнуло и решило проблемы.

Но ведь за мои три года. Исчезла кафедральная история. И вот – прежде всего – внучка должна родить. А тогда. Три года назад. Развод. Ну-ка остановись. И попробуй хоть немного сам разобраться. Не вмешивая жену. И без этой вишни. Ты же философ. Ну, так вот разберись.

Ничего не выходит. Гекзаметры. Кабала. Три слова. А кроме того еще эта моя возможная слепота. Еще одно доказательство. Был, все-таки был перерыв. И еще за эти три года. Украина. Распаденье России.

Все свидетельствует о том, что целые три года. Бытие было без нас. Без меня и Ани. И, пожалуйста, не забывай. Ты можешь, ты научился регулировать свой и Ани уход и твое с нею возвращенье  назад.

Фантастика. Для какого-то очень дешевого романа. С точки зрения философа это все очень дешево. А тем не менее,  прости меня, все это абсолютная реальность. Вот как обстоят наши дела. Ничего себе – разобрался. Вот уж воистину – доктор философии. Стыдно сказать.

Постепенно. Мир обрастает у меня на глазах все новой и новой гомеровской плотью. И уже, понимаешь, гекзаметры не нужны. Подробности. Подробности.

И сама плоть существования вдруг становится одним и неразрывным стихом. А три слова кабалы – это моя философия. И это мой способ уйти и вернуться. Вот разгадка. И слава богу. Жена пока не знает, что я именно так разобрался.

Да, именно так. Ты сейчас в состоянии вывести вокруг себя целый мир.  После того как побыл в целом и полном, и окончательном царстве небытия. Да, после такого пребывания приходится  здесь, на чердаке, заново мир собирать.

И, вероятно, очень многое можешь не просто возобновлять, но создавать по своей воле. И без всяких абсурдов. А так, словно это все – один, единственный стих. Ты начал его и никак не можешь закончить. Он длится, длится и оживает в новых и новых словах…

Все это прекрасно. Допустим, даже открытие. И вот я уже пишу на машинке новую главку… Там, я чувствую, собирается вся открытая мною правда. Слова-иероглифы оживают. И становятся плотью. Единым стихом.

Но в итоге получается та реальность. В которую мы – я и Аня – вернулись. И которая от нас не зависит. И где наша внучка  должна родить.

 

4.

 

Правнук еще не осознал себя. Он пока еще не родился. Все так.  Но у меня есть возможность проникнуть в его предбытийное состояние.  Это естественно. Уж коли я вернулся оттуда.  Аня тоже могла бы. Но я ей не сообщаю об этой моей догадке.

Да, не сообщаю. Вернее, сама догадка возникла у меня только сейчас. А ведь я до сих пор не умею ничего утаить. Что же? Буду скрывать? Не получится. В общем, я не знаю, что будет, если она догадается тоже.

Итак, мой правнук еще не родился. Но он уже есть. И в то, что он чувствует и переживает, я уже сейчас могу вглядеться отсюда. И только, пожалуйста, не думай, что это какое-то предсознание. Такое бывает еще до зачатия. А тут совсем другой случай. Сознание. Полное.

Вот видишь, как ошибочны  все наши мысли – все то, что идет от Кабалы,  а не от Гомера. Вишня – свидетель. Еще нет листочков, а уже  есть цветы. Гляжу в окно. Так точно. И все же листочки вроде уже появились. Но сначала было все вовсе не так.

Полное сознание. Которое мы, рождаясь, мгновенно забываем. Но тот, кто вернулся оттуда, может вспомнить его. И унести эту память с собой. И может сравнить с тем, что чувствует и знает мой пока еще не рожденный правнук.

Вот они встретились. Понимаешь? Встретились. И пытаются вспомнить, что было с ними еще до зачатия. Боже мой.  Это никак нельзя передать словами. Хотя бы один гекзаметр. Нет. В таком случае и Кабала не поможет. Остается одно ощущение, что это было с нами обоими.

Мальчик до зачатия пока еще не был мальчиком. Так или нет? Трудный у меня разговор с самим собою. А с ним, еще не рожденным, все ясно и все легко. Он может ответить на любой мой самый общий и самый глубокий интимный вопрос. Аня этого не поймет. И не надо.

Что-то за окном прошумело совсем некстати. А, это прошел небывало длинный товарный состав. Земля задрожала. Мы ведь почти рядом с железной дорогой. И я привык. Не замечаю. Но этот очень уж длинный. И все одни цистерны белого цвета. Вижу сквозь ветки без листьев.

И вот все пропало. Все мое знание. А на чердаке Аня уже давно рядом со мной. Внимательно изучает выражение моего лица. Пытается что-то понять. Видит, что я нечто скрываю и не хочу говорить. А она уже собрала вещи. Пора возвращаться в город. Кто-то звонил. Но она скажет потом.  Пора. Пора. Аня торопит. Кроме того, за мной приехал. Мой аспирант. Ну как же?  Был договор. И у него машина. Он в помощь. Кафедра.

И вот мы в машине втроем. И это какое-то странное путешествие. Страшный ветер навстречу. Дождь и почти что град. Впечатление, что сейчас он пробьет лобовое стекло. Шум. И нельзя говорить. И я пытаюсь вспомнить. И совсем позабыл обо всех кафедральных делах. Вот сейчас  он что-то спросит. А я никак не смогу ответить.

И в самом деле – стихает град. В разрыв двух туч хлынуло солнце. Автоматическая палочка ходит и туда и сюда. Прочищает стекло. Мягкий шум машины, порывистый звук  от встреченных иномарок. Еще почти не одетый лес. Редкие сосны. И все это в какой-то неземной тишине. Все нарушено.

Сергей. Прости. Так получилось. Надо уехать.

А он ведет машину и в ответ ни слова. И в самом деле. Мы путешествуем очень странно. И я теряю ощущение реальности. Почему такое молчание.

Сережа, скажи. Что-то произошло?

И опять в ответ ни слова. Аня как будто знает и участвует в этом отчужденном и непонятном заговоре против меня. И против того, что я понял и о чем догадался. Еще одна попытка заговорить. И я умолкаю надолго. Надо вернуть в сознание то, что было нарушено. Машины. Сосны. И опять градины оглушительно стучат по лобовому стеклу.

Сережа родом из провинции. Из какой-то деревни. До сих пор я не уточнил. Когда узнаю – обрадуюсь. Предвижу. Что-то приятное и родное. А я ведь тоже. По рождению – вполне деревенский. Но тут есть еще кое-что. Я чувствую тождество этого аспиранта и своего не рожденного правнука.  Именно тождество, пока тот не родился.

Так интересно видеть два разных возраста. Одного и того же. Моего существа. А я сам – тот, кому предназначено это видеть. Третий. Хорошо, что об этом пока не может никто догадаться. Но сейчас, в машине,  Аня и Сергей – каждый молчит по-своему. Как будто поняли.

Сергей как аспирант занят очень сложной проблемой. Термины пока еще нельзя упростить. Но это в общем три слова моей Кабалы. Еще одна тайна от аспиранта. Историзм ипостасных решений. То, что я сам не успел обдумать. А надо еще доказать. Доказательства – у меня. А задача в том, чтобы Сергей сам их нашел. Вот он ищет и ни о чем не спрашивает. А сейчас даже не отвечает. В самом деле – что-то случилось?

Я уже давно мечтаю о правнуке. Так было до ухода  и в годы отсутствия…  И мой сын это знал и знает сейчас. Там, откуда я возвратился. Аня первая поняла, что происходит со мной. Сразу после того, как сын мой ушел. Понять нетрудно. Особенно там. Миша не смог, не захотел бы вернуться. Внук от нас очень далек. И вот правнук. И мой аспирант.

Федор Федорович. Простите, я задумался. Нет у меня для вас никаких новостей. Но все тревожно. И не могу понять, почему. Вы знаете, но самому себе до сих пор объяснить не смогли. А хотите, чтобы я объяснял. Однако я за рулем. И это очень опасно.

Веселый крупный град бьет в лобовое стекло. Сережа останавливает машину и мерный движок – очиститель стекла. Я знаю эту его особенность. Чуть что – он тормозит. Успокаивается. И пока не пройдет опасность, очень долго и многословно рассуждает о чем-то вслух. Я никогда не слушаю. Дремлю.  И только удивляюсь тому, как он, бедный аспирант, все-таки умудрился иметь машину. По его словам – чтобы возить меня. И я уже начинаю думать, что это вовсе не шутка.

Сергей – философ. У него даже до сих пор девушки нет. Как впрочем и прописки – я его прописал у себя. И вот сейчас он говорит, говорит. И легко догадаться, что Аня слушает его очень внимательно. А я задремал бы, но совсем неожиданное, нездешнее беспокойство не дает мне забыться. А машина стоит. Град кончился. Мелкий дождь. И сквозь мутные забрызганные стекла видно, как ветер гнет верхушки высоких сосен. Справа и слева. А иномарки – мимо, но больше – навстречу. Как будто ветер их подгоняет, а нам не дает стронуться с места.

– Федор Федорович, вы пропустили самое главное. Можно, я повторю.

– Да, конечно.

И я опять пропускаю. И мысленно возвращаюсь туда. Но там почему-то совершается небывалое действо. И его легко рассказать. И я жду, когда кончит Сережа. А он все никак не кончает. И я очень боюсь его потерять. Что? Что он сказал? Повтори, если можешь. Но это я произношу самому себе. И вдруг понимаю, что он говорит о том, что происходит во мне. Но слова у него совсем другие.

– Сережа, пожалуйста, повтори все, что я пропустил.

И теперь это действо легко происходит во мне. Правнук. Ну, конечно, это он сам. И уже сейчас, еще до рождения, с ним то же самое. Аня уже давно поняла. Оглядываюсь. Губы ее шевелятся. Она повторяет. Но так, чтобы я не слышал. Да, совершается переход. И мы трое – свидетели. И вновь заработал движок. И опять затуманил стекло. И прежнюю душу по-прежнему сжимает невыносимая боль. И я как будто слышу – сын мой хочет прорваться ко мне. Но тогда я должен вернуться за ним.

Аня трогает меня за плечо. Тихо-тихо. А Сергей замолкает надолго. И я замечаю – мы незаметно тронулись в путь. И так же надо возвращаться и уходить. И я тревожусь о том, что это возможно.

Машина плывет в особом, неожиданном ритме.

И вот мы дома. Я прошу Сергея остаться. Он как будто ждал моего приглашения. Вечер. За окном буря. Обещанный ураган. Самое время спокойно и вдумчиво, как у нас обычно происходит, обсудить все проблемы. Среди книг и картин. За круглым столом. В уютном уголке моего кабинета.

Пытаюсь вникнуть в то, что аспирант говорит. Он теперь аспирант. А не просто Сергей. Вникаю с трудом. Все как воспоминание. Аня приносит нам чай – с тем, что мы взяли на даче. Вот чай помогает кое-что вспомнить. Но Сережа чувствует, что мне опять нужно вернуться.

– Федор Федорович. Вы, по-моему, еще не проснулись после нашей поездки. Буря вас погружает в сон. А  она даже здесь не дает успокоиться. Вы бы мне рассказали то, что думали без меня. Это как раз будет на тему.

– Сережа, на тему – совсем другое. Но это нельзя внести в диссертацию. Понимаешь? Ты мне объясни, как для тебя совершались три года отсутствия моего? Надеюсь, ты заметил?

– Отсутствия? Какие три года? Я поступил к вам в прошлом году. И с тех пор не было перерыва. Спокойно и тихо я перешел на второй курс. И теперь уже разговор о первой главе. Может быть, не сегодня. Вы устали. А то я ведь уже все рассказал по дороге.

Ну вот. Я так и знал. И все они так. Ничего не заметили. Но там время течет по-другому. А на самом деле, как я уже понял, время скакнуло. Ну как это объяснить аспиранту?  А я еще больше, всматриваясь в его лицо, угадываю в нем правнука моего. Каким он станет, когда уже не будет меня. Или я буду где-то совсем далеко.

– Федор Федорович, вам не кажется, что вообще философия ныне становится практикой, если удается открыть законы и приемы наших ипостасных решений? Вы простите, но такого вопроса я вам еще не задавал. Думаю, вам это уже знакомо. А я живу, пишу и ничего не знаю об этом. Нужен эксперимент. Он займет вторую главу. Ядро всей нашей работы. Вы пропали на три года. А мы не заметили. Это эксперимент. Или практика.  Но как на письме оформить его?

– Что же, ты хочешь меня изучить? Кабала. Гомер. Вишня. Попробуй. Догадайся, как я. Тем более интуиция. У тебя она в полном порядке.

Сергей смотрит на меня удивленно. Я изучаю каждую черточку его молодого лица. Я люблю в нем того, кто обречен родиться. Он чувствует это и не может понять. А я очень хочу ему объяснить. И не могу. Не умею. И только боюсь, что он оборвет разговор и уйдет.

Буря за окном, пожалуй, достигла опасной черты. Встаю. Проверяю, закрыты ли форточки. Опускаю вечернюю штору. Провожу ладонью по книгам и возвращаюсь назад.

Сергей ничего не ждет. Он знает – на вопрос его не будет ответа. Он сам должен все одному себе объяснить. Это и станет, наверно, тем, что на языке диссертаций называют экспериментом. Если он изъяснит и все испробует, его тезис будет вполне доказан. А я, как Вотан в опере Вагнера, не должен ему помогать. И даже напротив. Надо препятствовать. А то иначе он, такой молодой, уйдет и еще, пожалуй, не возвратится. Это ясно. И, по-моему, он заранее знает – я не отвечу. И не должен ему отвечать.

И тут я вдруг на мгновение сам становлюсь нерожденным. Да, я уже есть, но еще не вышел на свет. Я отделяюсь от иного сознания и вроде бы не хочу отделяться. Я знаю, что мне предстоит. И вдруг вижу того, кто сидит передо мною за круглым столом. Сидит, опустив голову. И его русая челка падает ему прямо на лоб и закрывает глаза. В нем есть что-то детское. Даже сейчас. А я, Федор Федорович, стою перед ним и изо всех сил сдерживаю себя и сжимаю в себе готовое слово.

Да, философия становится живым действием и чудом. Как рождество. В мои годы, когда я был таким же юным, как он, математика, физика. Но теперь…

Буря вдруг распахивает окно. И сразу же закрывает, захлопывает раму, так что стекла едва остаются. Штора откинута. Подхожу. Закрепляю.

 

5.

 

Внук мой… Даже не хочу говорить, писать и думать. Потому что он мой несостоявшийся правнук. И, к сожалению. Боль моя до сих пор никак не утихнет. Все неожиданно. А эти преждевременные радости и ожидания только вредят. Сколько их было. И кто их мне возместит.

И сейчас. Когда он вот-вот станет отцом, он далеко от меня. Но тут одно обстоятельство. Недавний звонок  по мобильному. Это именно он сообщил мне, да сообщил, что родится мальчик. Сказал об этом и прервал разговор. А впрочем – что разговаривать? Я и так ведал об этом. У меня особые способы. Но я догадываюсь, почему он звонил. Каково же было мое удивление, когда вдруг открывается дверь кабинета и появляется он. Как раз в ту минуту, когда Сергей уже собирался уйти.

Аспирант ему незнаком. Но он догадывается. Как и всегда – обо всем на свете. У внука невероятная способность всегда и обо всем догадываться. Когда они рядом, сразу бросается в глаза непонятное внешнее сходство. А дальше – лучше не вглядываться. Внук чуть-чуть выше ростом. Я не хочу, чтобы они были похожи.

Он глубокий технарь. И больше всего на свете не любит моей философии. Волосы русые – потемнели, мокрые от дождя. Свитер до самого подбородка. Что-то недоброе в его быстром, уклончивом взгляде. Он о чем-то пришел со мной говорить.

Сережа хочет уйти. Но я знаком прошу его, чтобы он оставался. Никаких разговоров. Пусть они посидят безмолвно друг перед другом за моим круглым столом. Герман садится и как будто впервые оглядывает весь кабинет. Прищурившись, всматривается  в корешки недавно купленных книг. Вот интересно. Раньше он был ко всему безразличен.

Мне очень хочется узнать, зачем он пришел. Но я отдаляю начало нашего разговора. И почему-то втягиваюсь в собственные рассуждения об историзме ипостасных решений. Сергей испуганно посматривает на меня, а сам все время вбок, вбок – избегая встретить взгляд моего ему незнакомого внука. Бледное лицо его краснеет, и он почему-то  вытягивает руки прямо на середину стола. Герман переключает свое внимание на эти руки  и потом, опять прищурившись, подымает глаза. Странный аспирант. Как понять его состояние?

– Федор Федорович, теперь я попросил бы вас все повторить. Да, люди в разные времена по-разному видят свою ипостась. Потому что нужно видеть ее везде. В каждом лице и в каждом предмете. Это предельная степень открытости и незащищенности. И до такого нужно еще дожить. И кое-кто уже доживет. И даже кто-то из тех, кто присутствует здесь

Герман, к моему удивлению, слегка усмехнувшись, резко протягивает ладошки навстречу рукам аспиранта, не дотягивается и кладет их на стол.

Я, наблюдая такую небывалую сцену, прерываю невольно мои размышления вслух

– Ну вот, вы почти дожили. И все-таки не дотянулись. А между тем Сергей Иванович прав. Да, вы доживете. А я сумею увидеть вас издалека. Во всяком случае, это несовременно и странно. А было бы так просто.

Герман кладет голову на свои вытянутые руки и что-то бормочет в ответ. Но мы не слышим. Сергей и я – продолжаем наш разговор, но чувствуем, как искусственна философия. И нужно еще дожить до того, чтобы она ожила. Герман подымает голову. И я по его лицу вижу, как тает его желание что-то сказать. Конечно, он согласен с неведомым аспирантом и внимательно вслушивается в каждое слово его. И вот уже все уловил, все понял и обо всем догадался. Ну, конечно, мы говорим не о том.

– Дедушка, успокойся. Все будет у нас хорошо. Истинный правнук.

Тишина. Буря за окном утихает. Чай давно остыл. Но мы еще долго не разойдемся. Внук встает и гасит верхний свет в кабинете. Справа торшер. Лица каждого из нас освещены, как в кинематографе. Мы сами на себя не похожи.  Я разглядываю каждого, в том числе и себя самого – по отражению в стекле приоткрытой дверцы книжного шкафа.

Помнится, я мечтал уставить шкафами весь мой большой кабинет. Вот мечта состоялась. В промежутках между шкафами яркие пейзажи отца. Я тоже их подбирал, так чтобы можно было на них смотреть в любую минуту. И сейчас такая минута. По-моему, я, как никто из них, на себя не похож.

Тишина невозможна. И я вдруг вспоминаю, что мы с Германом не виделись как раз эти три года, когда я отсутствовал. И ни одного звонка, ни одной эсэмески. А внучка… Но это совсем другой, нефилософский сюжет. Я сам тут очень многого понять не могу.

Аня приносит еще две чашки и садится к столу. Теперь я вижу только ее одну. Только. Но хорошо представляю себе, как они оба на нее посмотрели. Еще бы. Она живой свидетель отсутствия моего. И если бы они знали об этом – было бы кого расспросить.

– Бабушка, вы с дедом. Побудьте здесь. Не уезжайте отсюда. Ну, я знаю, что вы никуда не уедете. Но я на всякий случай хотел бы вас попросить.

Мы опять молчим. И меня первый раз осеняет мысль о том, что, может быть, лучше заново исчезнуть года на три. И так, чтобы вновь никто не заметил. Но мне почему-то кажется, что на этот раз такое заметит именно внук. И вот он попросил при свидетелях. Особенно при этом неизвестном ему аспиранте. Сергее Ивановиче. Потому что он так близок деду в эти дни и минуты.

Герман за три года не изменился. И вообще он не изменится никогда. Исчезай, сколько хочешь. А он останется тем же. Сергей, как будто машина остановилась, говорит очень много. И я благодарен ему, потому что можно его не слушать. И он как будто затем и начинает свои рассуждения. Что-то о Льве Гумилеве. Полемика. Поправки. Факты и даты. Технарь глядит на руки Сергея и вроде бы знает все, что он скажет. Но слушать приятно. Аня словно впервые рассматривает внука. Мне, с моей философией, трудно понять, что изменилось. Для меня все едино. Только бы Сергей не кончил и не вздумал уйти. Вот, пожалуй, одно изменение я все-таки уловил.

Усмешка стала иной. В ней затаенная и явная недоброта. Он молчит и подыскивает слова, чтобы ответить нам всем. Но у него недостаток слов, а у Сергея избыток. А Герману, видимо, есть что сказать. Ну как же я не понял и не догадался. Он знал все это время, что я ушел и еще не вернулся. А моя Аня – вместе со мной.

И вот я боюсь – он единственный, кто заметил. И ему важно узнать, как я сотворил такое. И Сергей Иванович ему объясняет подробно. И его многословие очень точно передает невозможность выразить словом то, что уже случилось и может случиться опять.

– Ну ладно, Герман. Ты лучше спроси меня одну или деда. Или, еще лучше, вспомни себя. Я хорошо помню… Я вспомнила.

– Сережа, постой. Ты сейчас сумел сотворить небывалое для тебя. Ты прикоснулся теперь словом к тому, что с нами произошло. И, быть может, мне уже теперь не придется многое объяснять и доказывать.

– Дед, но ведь ты и в самом деле туда уходил. Ты не бойся. Я злюсь на себя. Быть может, я во всем виноват. Потому что, слышишь, тебе нельзя туда уходить. Бабушка, а ты что, в самом деле. Ты должна знать одно. Деду туда нельзя. Ну, я не умею сказать.

Сергей переводит глаза от одного лица на другое. Он давно ждал, когда это сегодня произойдет. Он, видимо, осознал, что если нельзя мне, то можно и нужно ему. А мы, трое, никто об этом и подумать не можем. А Федор Федорович меньше других способен понять, потому что он уже испытал. И сейчас думает вновь испытать. Но такое нельзя позволить. И остается только одно. Дать согласие на этот страшный уход. После которого, может быть, и возвращенья не будет.

И вот в комнате вновь – тишина.

Недоброта к себе самому. Это уже кое-что. Внуку за тридцать. Возраст вполне подходящий. Но я ожидал от него совсем другого. И уже давно перестал ожидать. Все-таки его звонок и приход, я думаю, остаются загадкой. Разумеется, только для меня. А для него и для Ани все и всегда – в других измерениях. Так и сейчас. Между ними свое понимание. А я, как обычно, могу остаться один.

– Не беспокойся, Герман. Уж если что произойдет, уж поверь, оно произойдет незаметно. Бабушка тоже останется. А уйду, если что, я один. Ты говоришь, нельзя. Потому что правнук. Тот, о ком я мечтал. Но ведь он оттуда. И там, быть может. Я буду ближе к нему, чем здесь. По крайней мере, он еще не отойдет от меня.

– Как я отошел. Знаю. Наперечет знаю все, что ты скажешь. Сергей Иванович, вы простите. Да, терминология наша вам непонятна. Все, кто готовы уйти – все они люди особенной крови. Я не знаю, каким будет мой сын. Он будет, и уже то хорошо. Ближе, дальше – мне все равно. А сейчас нам нужно решить, как мы его назовем. Сергей Иванович, не уходите. Так получается, но уже теперь я вас прошу.

Для Германа это слишком долгая речь. Но уж если он пытается что-то сказать, значит, я думаю, для него это имеет значение. Честно говоря, и я ему вполне безразличен. Но он думает о сыне. И это волнует меня. Потому что, если я уйду, рано ли, поздно, без меня или со мной, правнук тоже уйдет. А вот имя, я согласен, поможет его здесь удержать. Имя привязывает к тем, кто его дал.

Я перевожу разговор на другую тему. С именем спешить, я думаю, тоже не стоит. Еще впереди рождество. Еще две недели. А может быть, одна и еще несколько дней. Но мой кабинет сам по себе создает некую настороженную напряженность. И то, что дверца шкафа, в стекле которой вижу мое отражение, приоткрыта, особенно тревожит меня. Кто ее приоткрыл? Мы оба на даче. Здесь не было никого. Нужно взглянуть и догадаться, кто это был. И какую книгу он тронул. Это легко. Я сразу узнаю по тому, как поставлена книга на место. Но мне почему-то неудобно вставать и прерывать наш разговор. До того, как мы еще не решили. А ведь и в самом деле. Имя – одно из ипостасных решений. Сережа помог бы, если бы теперь  традиции и предрассудки для нас хоть что-нибудь значили. Философия – действо. Не забывай. Но есть еще один, без кого мы не можем решать. А он не здесь. И спрашивать его нужно там.

Аня вновь повернулась к внуку.

– Ты вспомни себя. И его. Все было здесь, в этой квартире. Помнишь? Кроватка твоя стояла в другой. Тут много книг. Сюда отец уходил. Они здесь работали вместе с дедом. А мама твоя…

– Не надо. Мама приедет к тебе сама, без меня. Но она ничего не решает и будет согласна со мной. Ну, так. Сергей Иванович – ваше слово. А что? Вы самый близкий. И потом. Все эти решения. Как ни странно – влияют.

Сережа встает. И уже серьезно хочет уйти. Но его почему-то в полутемном кабинете тоже привлекла приоткрытая дверца книжного шкафа. И туда же смотрит мой внук.

А, ну конечно. Это единственный раз, когда внук мой открыл дверцу  книжного шкафа. У меня в библиотеке. Я не заметил. А он это сделал, как только вошел. Новая книга. И я приобрел ее накануне ухода. И не открывал… Да, новое издание Новалиса. А рядом с ним – Лукиан. Какая из двух?

– Дедушка, точно. Я без имени от тебя никуда не уйду. А уже поздно. Сергей Иванович, помогите.

– Надо спросить вам того, кто ушел. А для этого нужно туда заглянуть. Если для вас это важно, скажите. Я попытаюсь. Мне можно и не опасно. Лазурный цветок имени или разговоры богов. Или вот еще. Федор Федорович. Ваша книга еще и еще раз пока не готова. И ее нет в этом шкафу. Такие вещи нужно спрашивать у нового деда. А старый – вот он. И все же скажу – имя ни к чему не обязывает. Но решение, если только оно так важно и неизбежно, поможет уже сейчас.

 

6

 

Получается, я моим безумием заразил кое-кого. Аня человек своего мира. Но она со мной, и никогда – без меня. А вот Сергей и Герман. А теперь, пожалуй, Герман и Сергей – это уже совсем другое. Во всяком случае, они, кончив наш разговор, ушли вместе и, я думаю, будут встречаться. По этому поводу. И теперь уже Сергей серьезно меня беспокоит.

Лазурный цветок имени. О нем надо спросить нового деда. А я, старый, уже ничего не решаю. Господи, что он задумал. И как он сможет отправиться без меня. Герман, конечно, от него не отстанет. Но чтобы туда заглянуть, потребуется – чего не знает никто. Или пока не знает. Но вот они ушли. И я внезапно почувствовал, что не только рождение правнука, не только его рождество, но и сговор внука и аспиранта в равной степени  рождают во мне непонятную боль. И, уж по крайней мере, не дадут мне уснуть в эту первую мою петербургскую ночь.

Аня убирает чашки на кухню, возвращается и тоже готова не спать. Круглый стол очищен для книг, наших ночных разговоров, наших молчаний. Моего молчания. Потому что вообще-то пришло время открыть моей Ане секреты уходов и возвращений. Теперь в самом деле пора. Уж если внук подключился, и уж если Сергей Иванович – в помощь ему, –  никаких тайн, все мои секреты нарушены.

Остальное – недели две, до правнучатого рождества.

У Ани измученное лицо. Нечего даже сравнивать ее страдания и мои. Она ждет, как будто сама родит, вспоминая, как это было. Годы уже не те, но вся женская сила собирается в ней. И такого мучительного ожидания вообразить невозможно. О чем говорить? Лучше молчать. И мы молчим. Но с каждой минутой приближается тот немыслимый срок.

Полночь. И вот уже заполночь – два часа. И в нас ничего не сдвигается от невыносимого  ожидания. И только с нами незримо еще две женщины. Та, кто должна родить. И та, кто уже родила. Милого внука. Они тоже за круглым столом. Но мы не глядим друг на друга.

Аня встает, зажигает свет. А потом подходит к шкафу и прикрывает его слегка отведенную дверцу. И вот исчезает мое отражение. И теперь я не вижу себя. Мы уравнялись. Одна только Аня. Она по-прежнему хороша. Никаких следов прожитых лет. Вот она проходит от шкафа к шкафу. Трогает стекла, дверцы, ключи. И как будто одна с ними прощается. Она уходит, а мы остаемся. И я пытаюсь позвать ее и не могу нарушить какую-то горькую и зловещую тишину.

Кабинет большой. И она в отдалении, у моего письменного стола. В глубине. Там все равно полутьма. И только белеет голова античной богини на высоком четырехногом станке для скульптуры. Голова большая. Они очень похожи. Но я никогда не видел их рядом и не мог разглядеть. И вот теперь эта белая голова – тоже еще одна жизнь и еще одно ожидание. И она ждет чего-то особенного, своего. И напоминает о том, что она всегда будет ждать.

Аня стоит рядом, вровень с ней, там, далеко. И я не могу ее позвать. Как будто наложен белый запрет на каждое произнесенное слово. Ну, что ж? Так и есть. И те, кто рядом со мной и кого я не вижу, согласны с этим белым запретом гипсовой головы.

Я молча встаю. Оглядываюсь. Опять никого не вижу и молча иду в глубь кабинета. Что это значит? Боже. Там, где стояла Аня, там ее нет. Я не верю своим глазам. Ну, конечно. Плохо вижу. Гомер приходит на помощь. Но я чувствую всем телом. Нет. Верить нельзя. Протягиваю обе руки. Одна из них трогает скульптурный станок, а другая движется в воздухе и не может найти. И, наконец, я понимаю. Аня ушла, и я не заметил. Хотя неотрывно смотрел. Может быть, я и в самом деле ослеп. Ну, скорей опусти свои руки. Я ушел или ты? Всматриваюсь. И становится все равно – вижу я или нет. Аня, как всегда – рядом со мной.

Нет, все-таки я, наверно, ушел.

Со мной такое бывало уже несколько раз. На минуту, на час, на день, на лето, на целых три года. И я всегда упускал возможность возмещения одного сознания другим. И что для этого нужно сделать мне, а что происходит само по себе. Сегодня совсем небывалый случай. Я должен вполне осознанно проверить себя самого.

Возмещение очень простое. Куда проще, нежели обычная смерть. И главное свойство его – незаметность. Вот первое, что нужно понять. Я первый ничего не могу заметить в себе в момент перехода, вернее – в момент ухода и возвращения. Как же быть? И в чем каждый раз предстоит совершить усилие?

Это как в пении (а мне приходилось петь). Какой-то образ приходит на помощь. Он придет, и ты делаешь верный внутренний жест. А потом усилие на пределе. И прорывается то, что нужно. А когда смерть, наверно, ты не успеваешь включить это усилие. Воли, сил уже нет, или ты согласен все предоставить природе.

Я философ. А философия – действие. Я всегда успевал и тут же, одновременно. Радовался, что природное, когда его точно повернешь и направишь, еще сильнее тебя. И ты можешь ему отдаться. И это счастье. Так было всегда. Но теперь нужно совсем другое. Образ. Какой он, и как его вызвать. И как научить Сергея, чтобы он сумел вызвать свое и отдаться ему. А потом найти в себе опору. Для такого же точно возврата. Ну, хорошо. Я все это продумывал множество раз. Но теперь нужно сделать рывок всего моего сознания. И запомнить изменения образов, все переходы и усилия воли.

Итак, что, что сейчас еще происходит со мной?

Прежде всего, обостряется мое запредельное зрение. А  оно есть у каждого человека. Такие детали раньше бы я не замечал. А я вижу все поры и все щербинки белой гипсовой головы. То, что вообще вовсе не нужно видеть. А рядом одновременно – кожаные переплеты моих раритетных книг. Сгибы, разрывы, трещинки – то, что никогда не интересовало меня. А тут, оказывается, все интересно.

Это мне дано. А теперь нужно мгновенно сделать усилие и сосредоточиться на одном человеческом. На том, что во мне. И на том, что во мне, кроме всего моего существа. И прежде всего Аня. Почему я не вижу, что она была именно здесь. Там, где я сейчас. И так же трогала черный крашеный угол станка для скульптуры. Я должен это увидеть, ощутить и ни в коем случае не вообразить. Да, вот она. И все-таки с ней что-то случилось.

Она уже там. Или это я делаю тот самый невообразимый и неописуемый жест, после которого можно уже не совершать никакого усилия. Да, слава богу. Я один. Аня осталась. И, кажется, я могу теперь кое-что запомнить и объяснить. А это значит – могу вернуться, когда захочу.

И вот удивительно. Мне уже теперь никуда не нужно спешить. Могу вобрать в себя весь мой кабинет и каждую книгу. И то, где и когда мне удавалось ее читать. И что в ней заметил я или еще не успел разглядеть на любой странице. И это легко охватить.  И я удивляюсь, почему раньше я не умел так собирать и помнить, чтобы сразу двигаться дальше. Спокойно, медленно. Потому что сейчас произойдет самое важное. Ради чего я осознал такую способность.

Книги. Предметы. Аня осталась. Но ее нет в кабинете. Я не знаю, что мешает мне вызвать ее. Но здесь, я чувствую, в воздухе живая преграда. Вот, оказывается, обманчивы мои образы и ожидания. Все обманчивы, если нет ее рядом со мной. Нет, она рядом. Но я почему-то не вижу ее. И, значит, я не увижу сына. Аня осталась. А он тут. Но почему его нет в моем кабинете?

И вот я понимаю, что это он видит меня и все предметы своим особенным зрением. Какого никогда не было у меня. И притом никакой мистики. Это я могу подтвердить и объяснить любому, кто захочет узнать. Мистика точно – выдумана. Какая тут мистика, если все происходит во мне и со мной. И не нужно протягивать руки. И не нужно смотреть. Кое-что сделано. И его уже делать не надо. Конечно. То, что я разглядел, могу не увидеть. А то, что предназначено мне, сумею один разглядеть.

Кабинет пропал. И с ним вместе белая гипсовая голова. Аня ушла еще раньше. И теперь не надо искать ее там, где ты оказался. Но где это? И неужели вновь нужно разглядывать? Как вывести его, отделить от меня. Как зрение сына отлучить от моего. Да, я готов ослепнуть, а он – увидеть по-своему. Он готов, но ведь он только во мне. Как быть? Невыносимо. Роды. Надо спросить у Ани. Разница в том, что там, в той стороне можно еще умереть. А здесь. Не получается. Он отделяется вместе со мной. А ведь я должен где-то остаться.

– Ты прости. Но я так. Без имени. Потому что здесь ты не хочешь, чтобы я по-прежнему тебя называл. Но ты скажи – имя что-нибудь значит?

– Больше, нежели вы могли бы сообразить. Отделяй от себя, отталкивай эти слова. И постарайся не присваивать себе откровения. А оно возможно только сейчас. Тем более – все очень просто. Изначальное слово «Бог» — это имя. И его с тех пор, как оно появилось вначале, и поныне еще никому не дают. Михаил – божий воитель. Имя далекое от меня. Отвлечение от настоящего имени. И теперь ты спрашиваешь меня, чтобы я разрешил.

– Миша, мои слова понемногу пропадают совсем. Как мне сотворить их,  без помощи слов, так, чтобы они стали твоими словами?

– Нет, не волнуйся, отец. Говорю – не волнуйся, потому что здесь все, как у вас. Но здесь есть еще кое-что. И ты это знаешь. И все вы знаете, но не хотите узнать. Посмотри на меня очень быстро. Мгновенно. И запомни то, что увидишь. Белые цветы на ветках, прежде листьев. Помнишь? Почему ты не взял на память хотя бы один белый цветок? Это я возвращался к тебе ранней прозрачной весною. Вы не поняли. А теперь вы меня ищете здесь.

– Вот это уж точно мои слова. Не твои. Но я почему-то спокоен. А тот, кто должен родиться.

– Не обгоняй себя. И не задавай лишних вопросов. После того как я весной появился, тебе уже незачем уходить от себя и от меня. И ты не обгоняй мое рождество. А имя… Пусть оно сохранится. Как всегда. Прежде меня.

Я успеваю мгновенно увидеть. И прикасаюсь к нему. И он, как тогда, кладет на плечо мне свой подбородок. И я чувствую то же тепло. И оно входит в меня помимо воли моей. И это все, что я хотел и чего сделать не мог за целые три года пребывания здесь.

Бог, Михаил, воитель, вишня. Теперь я убедился в том, что Аня отпустила меня. И, может быть, я теперь уже не смогу возвратиться. Да. Не смогу или не захочу. И теперь новое ожидание того. Что уже невозможно. И удивительно то, что я помню все. И внука и правнука. И Сергея. И то, как он будет пытаться повторить мой уход. И не дай бог тут повстречаться. И вот мне кажется – он что-то уже понял там у себя.

Ну что ж? Мгновенье ушло. И теперь уже незаметный уход отсюда. Вслед за мгновением. За теплом подбородка. На плече у меня. За этим жестом и возможностью прикоснуться к нему. Мгновенье ушло. А возможность – вот  она, остается. Но там, куда уже возвратиться нельзя.

Бог, Михаил, воитель, правнук, вишня, прикосновение. И вдруг на какой-то миг я вижу снова мой кабинет. Как будто зрение угасает и в последний раз, перед тем как погаснуть, оно вспыхивает резко и точно. И нельзя уследить за всем, что увидел.  И кое-что, при всем желании, уже нельзя разглядеть. Полное повторение. Того, что было там. Все детали. Резкость мгновенная. Потому что все равно не охватишь.

И вдруг неожиданное усилие воли. Так бывает перед тем, как уйти. И это самое горькое. И самое страшное, что еще остается. Но теперь я вижу отсюда. И уже своими глазами. То же движение сделал мой сын и ушел. Тает его тепло. И я тоже согласен уйти. Но чувствую – мы разминулись. И я ухожу неизвестно куда. Потому что я точно знаю. Ани уже нет в моем кабинете. Это я успел разглядеть. Может быть, это конец.

Или спасение?

 

7.

 

На этот раз я вернулся, оставаясь там, откуда пришел. Теперь ничего не страшно. Необходимое знание для всех, кто боится. Говори проще. Для всех. Вообще для всех. Ну что ж, придется обнародовать, сообщить. Кафедра. Но это потом, потом. Прежде всего – тем, кто уже посвящен. А ведь я не могу сделать ни шага. Связан по рукам и ногам. И еще – я не попытался ничего сказать, моим голосом и на моем языке.

Первое движение – страшная боль. Но я хочу этой боли. Первое слово – еще больнее. Как будто я отрываю что-то от мозга. А он понадобится. И потому – нельзя отрывать. Но губы шевелятся против воли. И незнакомый голос мой произносит первое слово. Аня.

Оглядываюсь. Ани в комнате нет. Штора просвечивает. За окном белая ночь. Трогаю предметы. И, одолевая боль,  иду от шкафа к шкафу. Как будто навстречу невидимой Ане. Боль мешает. И опять нужно сделать ее незаметной. Вообще пока не замечать ничего.

Выхожу в коридор. Дверь в комнату Ани полуоткрыта. Шаги мои очень слышны. И никакого ответа. В нашей общей комнате кто-то не выключил свет. Я, опасаясь прикоснуться к бронзовой ручке, осторожно толкаю приоткрытую дверь. Звук очень явный и мне совсем незнакомый. Заглядываю и вхожу наконец.

Аня сидит на кровати. Ко мне спиной. Торшер. И все равно она кажется четким силуэтом на фоне окна. Я вижу – она услышала мой голос, мои шаги, прикосновение к двери. То, как я вошел и вновь стою неподвижно. Она слышит и не оборачивается ко мне.

Дойти до нее почти невозможно. К такой боли не привыкают. С каждым шагом  сдерживаю мой незнакомый голос. И вот вплотную. Слышу ее дыхание.  Протягиваю ладонь. И не могу прикоснуться. Это ведь будет прикосновение – первое после того, которое было там. Надо об этом сказать. Предупредить. А я не могу.

– Аня. Ты ведь слышишь.

– Да, слышу.

– Я только что видел его.

– Я знаю.

– Но мы разминулись. И, слава богу, ты куда-то пропала. Перед тем, как это случилось.

– Да, случилось. И я пропала. И не заметила. Мы оба с тобой. Не заметили. Ты видел?

И я начинаю рассказывать ей. Совсем не о том. Аня все может понять. Но это… Аня слушает, не поворачиваясь ко мне от окна. Слушает и понемногу, слово за словом, узнает мой знакомый голос. Вот узнала совсем.

– Нет, прошу, не говори о том, как ты видел его. Я тоже видела, когда вы разминулись. Не знаю, как. И не спрашивай. И до меня долетел ваш разговор. Не надо. Я знаю. И я пока не могу на тебя посмотреть.

– Аня. Вот эта моя ладонь…

– Что? Ты все-таки прикоснулся.

И тут она резко поворачивается ко мне. И вновь силуэт. И я с трудом различаю. Черты ее молодого лица. Да, это она спасала меня и спасла этой белою ночью. Но теперь между нами все равно неуловимая разница. Она видит мою ладонь и, как я, боится к ней прикоснуться.

– Но ты ведь трогал предметы,  и трогал там у себя.

– Трогал, Аня моя, но не этой ладонью. И я теперь уже не совершу никакой ошибки.

– Не совершишь.

И она осторожно соединяет мою ладонь и свою маленькую ладошку.

И меня пронзает небывало острая боль. И она не стихает и остается во мне.

– Ты мне скажи. Ты чувствуешь – невозможно вынести. Не ослабевает. А я все равно выношу. Так сильно, что я не умею скрыть. И это не жалоба.  Нет надежды. И я понимаю тех, кто уходит. Но ты чувствуешь… Я хочу спросить. С тобою то же самое, что и со мной?

– Уже давно. А ты признался. И хорошо сделал. У меня такое раньше. Не помню когда. Еще раньше, чем это случилось.

– Что? Раньше чего? Того, как мы уходили. Да? Или того,  как он…

– Раньше всего. Ты бы сказал – изначально.

– И ты не призналась?

– Я уже давно поняла. И терплю. И буду терпеть. После такого уже ничего не заметишь.

Ее черты яснее. А я как будто вижу их там, откуда пришел. Думаю открыть и не признаваться.  Получается. А она. Боль все та же. Ничего. Жить – значит испытывать боль. Не всегда. У меня запоздало такое. Мы вообще намного чувствительней к боли.

Аня целует меня в лоб. И понемногу мне становится легче. Я вспоминаю тепло подбородка и то, как мы разминулись. А потом уже его слова о том, что везде одинаково. Там и здесь. Философ, умерь свою философию. Аня вновь целует меня, в лоб и в губы. Как будто хочет пробудить ото сна. И теперь опять наплывами. Та же самая боль.

С нами все ясно. Хотя я не спросил о том изначальном. О том, что Аня знала всегда. И в тот день, когда мы решили. И когда еще оба не знали, что будет сын. И что он там. И не согласен вернуться. И ушел оттуда неизвестно куда. И еще об имени я не спросил. Аня ведь слышала наш разговор. И что она теперь знает об этом сама? Я не спросил, потому что боль мне ответила. Наплывами отвечает. Как будто повторяет одно и то же. И станет всегда повторять.

С нами все ясно. И вот мы стоим у окна, как в те молодые годы. И я спрашиваю себя. Что было во мне такого, что я знал изначально. И что я знал, когда предчувствовал то, что случится. А ведь только это и есть сознание. То, что знаешь всегда.

Разминулись. Надо искать. Как такое могло там произойти. То, что здесь, понятно. А ведь он сказал, что везде только одно. И вот об этом я могу беседовать в особом моем состоянии – там и здесь. В том состоянии, в каком я вернулся. Но Аня знает об этом совсем другое. И я полагаю запрет разговаривать с ней. Тем более аспирант и внук. Да, только там и здесь. Только с ним. А мы разминулись. И его надо найти.

Белая ночь кончается. А вместе с ней тает наша первая петербургская ночь. Наша. А не только моя. Первая после того, как мы поспешили сюда. Все, ради чего мы спешили. Все состоялось. За окном забрезжил срез нашего соседнего дома. Окно выходит во двор, и этот срез почти рядом с нами. Он был холоден целую ночь. А теперь на нем теплое весеннее утро. И от него блики брошены в нашу комнату. Здесь Миша тоже любил стоять у окна. И здесь виден сейчас его прозрачный утренний силуэт. И я даже боюсь всмотреться в него.

Да, мы уже отошли от окна.

– Аня, видишь?

Да, Аня молча всматривается, узнает, отворачивается и шепотом произносит:

– Но только не всматривайся и не спрашивай ничего. Потому что если он двинется…

– Да, понимаю. Ты видишь лучше меня.

– Разминулись. Но ты не думай, что он к нам вернулся. Ты его видел там, а я вижу здесь. Но ведь и ты. Ради бога, только не спрашивай. Если кто-то еще увидит. Если он двинется.

Я закрываю Ане лицо руками. А сам смотрю неотрывно. И я точно знаю, что это плохо и страшно для нас. Блики утра пронизывают его силуэт. И вот он двинулся и оборачивается к нам.

Нет, не может быть. Но он все-таки обернулся. Почти незаметно.

Вот все пропало. Это воспоминание о давнем. Когда он вернулся ко мне в первый раз. Ко мне одному. И побыл со мною два дня. А потом. Но теперь совсем другое. Предупреждает – не надо искать. Потому и обернулся ко мне. И потому все пропало. Нет силуэта.

Аня повторяет мой внутренний шепот:

– Нет, не надо искать. Если хочешь с ним говорить, спроси у меня. И будет все как сейчас.

– А он что-то сказал тебе? Что-то ответил?

– Нет, он только тебе. Я не спрашиваю ни о чем. Никого. Даже тебя.

Боже мой. Вот отчего боль. Это боль расставания. Мы будем рядом. И мы останемся далеко друг от друга. На расстоянии моего ухода и возвращения.

Все по-иному. И мне тем более надо его найти. И он все-таки может назвать мне имя безымянного бога. Чтобы я когда-нибудь передал это имя правнуку моему. И уже сейчас я могу его знать. Пусть оно остается.

Самое время вернуться в мой кабинет и записать все, что я видел и принял. Но это значит проститься. И долго не приходить. Аня уже простилась, когда прикоснулась к приоткрытой дверце книжного шкафа. Там у меня. И мы теперь будем жить рядом и врозь. И я никогда не думал, что это может случиться… Но теперь – после того, как он стоял у окна.

Теперь я войду в эту комнату уже совсем другим человеком. И неужели Миша не может понять. Разминулись. Имя пусть остается. Мой силуэт. Еще немного. И все бы решилось. Аня стоит в двух шагах от меня. И боится что-то сказать. Наверно,  боится она своего тихого голоса.

Кажется, я могу немного задерживать время.   И без философии. Каким-то особым способом. Гомер. Он помогает. И сейчас вдруг пошли бы гекзаметры. Один за другим.  Оглядываюсь. Вот угол. Моя кровать. Над нею икона. А под ней – бетховенский бюст. Черный, тонированный. У меня в изголовье. А рядом с ним – первая книга. Моего аспиранта… Раскрыта. На той странице.  Еще до того, как мы вместе ушли. И три года пробыли там. Время растянуто. Я умею. Но теперь – только здесь.

– Мой голос чужой тебе. Я поняла. Как только ты закрыл мне лицо. А сам смотрел и смотрел. Но ты послушай пока еще. То, что я сама боюсь от себя услышать.

– Я слушаю.

Аня решается говорить. А я ничего не могу расслышать. Но почему-то мой голос в ответ становится громче и громче. И я напрасно усилием воли пытаюсь его сдержать. И получается, как будто говорю я один. Каждое слово. Громко, отчетливо. А тебе хочу объяснить, и все пропадает. Сколько можно длить это время? Но я не разрешаю себе. Ни взгляда, ни жеста, ни выдоха. Длится и продлевается. И я как будто ослеп. И потому хорошо вижу каждый предмет. И ту страницу раскрытой книги. И там вполне  могу прочитать первое слово. И там. Вот. Умная мысль. Но она никому не поможет. Особенно в эту минуту. Горечи, боли и расставания.

– Я слушаю, Аня. Ты очень много сказала. И, наверно, только так можно прощаться.

– Но ты не слушал. Или не захотел. Много сказано. И все же пока ничего не случилось. Ты уйдешь и будешь писать. Гекзаметры. Или одни слова. Одни имена. И я согласна. Откладывать больше нельзя. Приближается день и час. И мы опять будем вместе. Но только все. Понимаешь? И здесь, и там. А сейчас. Не уходи.

И она говорит. Что-то еще такое. И я опять не слышу ни слова. А может быть, не хочу. И вот остается мне. Оно. Мое знание и продление времени.

Да, конечно, день и час приближаются. И я могу. Замедлить или убыстрить. Пока умею. Уйти и остаться. Здесь и там. Аня падает мне головою на грудь. И не пускает. А я чувствую. Она уже отпустила. И потому шепчет и говорит. И все те же слова. И в них мой вопрос и никакого ответа.

И вот вижу. Там у окна вновь. Прежний прозрачный тот его силуэт. И теперь он уже совсем обернулся ко мне.

 

8.

 

Сын и правнук. И того и другого нет в мире, который у нас называют реальным. Один ушел и только порой возвращается. Другой уже есть, но еще не родился. И оказывается, между ними уже поединок, соревнование. Или, я не знаю, как выразить изначальными знаками Кабалы или хотя бы одним стихом слепого Гомера. Поединок или новое, и мгновенное, сотворение мира.

У сына я спрашивал. И теперь нужно спросить у другого. У  того, кто все-таки есть и лучше других знает, как все начинается.  И что такое начало. Там я уже побывал, а здесь нужно дождаться. Философия пока еще далека от этих обоих миров. Нужно действовать, а я не знаю, как остановить поединок.

Да. Кабала рождения и гекзаметр поединка и возвращения после него.

Аня моя меня отпустила. И теперь она догоняет меня. Она идет за мною в мой кабинет. Садится рядом. Заранее включает компьютер и готова сразу читать все, что появится на дисплее. Да, теперь я уже ни на минуту не останусь один.

А ведь она, Аня, там, в нашей общей комнате. И точно так же она рядом со мной. Это наше новое состояние, и к нему пора привыкать. И я привыкаю. Но только чувствую. Как больно и невыносимо ей там оставаться и в то же время ни на секунду не оставлять меня одного. И теперь я не знаю, с кем говорить и надо ли произносить слова шепотом или громко и все ли во мне соответствует ее словам и движениям. А представить, что испытывает она, вообще невозможно. Тем более – слышу я, что говорят сын мой и правнук. И каждый – на том своем особенном языке.

– Отец, позабудь о нас. Мы сами вдвоем разберемся. А ты, напротив, начинаешь нас понимать. Это я говорю. А младенец, тот, нерожденный, тот просто понимает, что от всего придется избавить себя и тогда будет новое и это, кажется, очень больно. Я переживаю суть поединка и возвращения. А он согласен вытерпеть все, что ему предстоит. И не хочет угадывать, как воюет и возвращается дед.

– Отец, не записывай. И не думай. Оно будет очень просто и больно. И у меня, и у него. Но ты хотя бы вообрази, что мы с ним вдвоем не любим друг друга. Со мной легко. А он ведь пока еще ничего не может сказать.

– Мама включила компьютер. Но ты не соглашайся, не подходи. Никому не может быть интересна первая тайна, раскрыть которую мы не хотим. Никому. И особенно ему. А он верит, что я отдам ему свое имя. И уже так себя называет. Заранее. Без моих и твоих мучительных слов.

– Отец, отец. Почему ты сел за компьютер. Мама прочтет, а я это хочу скрыть от нее. Вот она уже прочитала. Слава богу, не так прочитала, как мы с тобой. Но еще раньше – он прочитал. К тому же и читать не надо. И он опять впереди.

– Мама не может вынести. Ты подумай о ней. Прекрати. Останови свой компьютер. Ты ведь сам еще не успел перечитать, что написал. Да, у вас есть защита. А у нас, понимаешь, нет ничего. И вот я тебе объясню. Уж если я, против собственной воли, вижу мой силуэт. Вижу твоими глазами. Значит, спасение одно – то, что у меня под запретом, а у него неизбежно. День и час. И я знаю точно, когда. Спасение – то, что вы называете жизнью.

– Отец, вот это, пожалуй, записывай – так, чтобы мама прочла. Она верит в совсем иное спасение. В то, которого нет и не будет. Ну, ты записал. Но мама хорошо знает. Мои слова. А твои не хочет узнать. Ладно. Я передам. А она скажет их той, кто готова родить. У нее совсем не то на уме. И она уже все равно сама не услышит. И ей уже не до слов. Я вскрикиваю и соображаю. Да, спасение – жизнь. И правнука надо спасти незаметно. А ему пока не нужны никакие слова. И опять, опять – поединок.

Аня потому и осталась в нашей общей комнате. И потому одновременно возле меня. Да, потому что знает – нельзя меня отпускать. Но она уже поступила так. И пока еще не может поправить. И ей кажется – правнук все решит и поставит на место. Он приходит. И теперь он победитель. И кроме того, Аня умеет одновременно. Когда мы уходили вместе, она там научилась. А мне еще надо учиться. И я не уверен, что надо.

Победитель. Мне, философу, доступен голос того, кто еще не рожден. Вот скоро он придет, и все подтвердится. Мой недостаток. Я всегда уверен в том, что делаю как философ. А он, правнук, именно так и поступает сейчас. Никаких слов. Знание. Одно изначальное знание. Оно есть. И ты счастлив. А ведь оно постепенно будет переходить в то, что знает мой сын. Постепенно и одновременно. И вот победитель окажется побежденным.

Слова бегут. Одно за другим. И я уже ловлю себя на том, что читаю их вслух. И при этом слышу, как повторяет Аня каждое слово. А для нее нет границы между тем. Кто ушел, и тем, кто появится вдруг. Боль одинакова. А слова почему-то разные. Что мне делать? Я уже не могу оторваться от этих слов. И вот она кое-что поправляет. И я изменяю строку на дисплее. И все переходит в мою прадедовскую и отцовскую боль.

А та, что сидит в нашей общей комнате, сжимает виски ладонями и только шепчет, что ей уже не поможет никто. Она сама себе уже не поможет. Правнук ей говорит, отгоняя слова, что нельзя уходить и возвращаться. Он своим будущим криком гонит прямо туда, назад. А сын ей напоминает о том, как он выходил на свет, и уже не может остановить свое появление. Как я мой компьютер. И она ждет, что я сумею что-то остановить.

И вот я откидываюсь на своем кожаном кресле. И мне жалко всех и в итоге себя. Что сейчас происходит, вынесла Аня, и все это было со мной. И теперь нужно спросить у того, кто приходит впервые. У него можно учиться тому, чтобы слышать его. А он, я слышу, никак не может понять, почему сейчас мы вместе и врозь. Я спрашиваю, но правнук никак не умеет ответить. Сыну легко, но такого не может быть. А у правнука будет все это, если он так же решит возвратиться. Но уже сейчас он мне говорит на своем языке.

– Я не знаю, как тебя называть. Но ты есть и должен остаться. И остаешься. А он. Ты ведаешь, зачем он приходит. Очень трудно самому оттуда прийти. Пусть приходит, если ты хочешь. Мне все равно. А ты уже захотел. Имя его мне совсем не подходит. Еще нужно вытерпеть. И ты напрасно воображаешь, будто мама сможет вынести все то, что вытерплю я. Она отмучается и отдохнет, а у меня все только начнется. Но силы моей хватит на всех. И на меня самого.

– Это мои слова. Миша. Идут они слово за словом. Как я сказал? Миша. И без твоего согласия. Это воля того, кто уходит и возвращается. Да, сейчас ты против. А потом. Я предвижу твое «потом», и все будет не так. Но ты ведь и сам предвидишь, как я. И лучше меня. Видишь, как будто уже увидел. Слышишь, как будто оглушил себя самого.

– Нет, мой прадед, или как ты сам себя называешь. Названия, имена. Ничто не имеет значения. Слышишь? Воля. Только одна воля моя. И мне хорошо. Тепло. И потому я готов. А ты сейчас не видишь моей мамы. И это значит не видишь меня. А очень хорошо видишь того. Хотя он и не появляется вовсе. Только его силуэт, как ты записал. А она, кто его уже родила.

– Нет, малыш нерожденный. Он готов появиться опять. Как ты. Одновременно и вдобавок – изначально. Все будет у тебя, как у него. Но если ты перестанешь его не любить. Он придет. И ты почувствуешь. Происходит совсем невозможное. И оно произойдет все равно. Где ты? На каком расстоянии от меня?

Аня прочла. И она испуганно. С горечью. Сожалением глядит на меня, оставаясь там, в нашей комнате. И здесь, отойдя от компьютера и от стола моего. Отойдя к стене. К стеллажу моих раритетных книг. А он продолжает. На каком расстоянии? Да, на каком?

– Он отталкивает пустоту. А я изначально и одновременно. Толкаю то, что хочу и не могу оттолкнуть. То, что само уйдет от меня. И то, что я все равно верну. Ради себя.

Он продвинулся. Аня чувствует и решает, чтобы я записал. Она решает. А мы врозь. Но я делаю, как хочет она. Потом поправлю. Уже не плавает. Потягивается. Упирается. Но еще далеко. Продирается мысленно. А вот уже и по-настоящему. Ну, еще, и еще. Когда-нибудь встретимся. Помогите. А именно вам вдвоем  надо бы разминуться.

От меня зависит. Произойдет или нет эта встреча. И я знаю, зачем. Аня там, в нашей комнате. Впадает в отчаянье. А здесь она твердо решила. Как поступать.  Прочла на дисплее. И удивилась. Как все совпадает… В моем начале начал. И в ее надежде на встречу.

– Аня, что нам остается.  Ведь неизбежное происходит. И произойдет.

– Не торопись. Не обгоняй того, кто спешит. И ведь я уже тебе говорила. Ты не послушал. И неизбежно их первая встреча произошла. Пока еще там. А затем рождество. И здесь. Последняя встреча.

Я жду. Минута. Еще минута. Сами себя убыстряют секунды. И вот их уже нельзя отделить. Непрерывная. Смертельно опасная быстрота. Я вскрикивал. А теперь боюсь услышать оттуда. Из нашей комнаты. Крик Ани моей. И вот он – страшный. И непередаваемый крик. Дождался. А в моей комнате Аня спокойна. Слышит свой крик. И даже не дрогнет.

Ну что? Неужели уже началось?

– Нет, еще далеко. Не думай. И не вспоминай. Ты видишь? Я спокойна. Как никогда. А ты оставайся. И не ходи в нашу комнату. И прежде всего. Не вспоминай. Как это было.

Может быть, я один. По-настоящему виноват. Ну, конечно.  Я всегда заглядываю в то, откуда все происходит. Заглядываю. Опережая события. Вот и сейчас. Крик повторяется. Аня стоит у двери и не пускает меня. Я делаю все, чтобы не вспоминать. А они там рвутся друг к другу. С тем, чтобы потом встретиться здесь.

Круглый стол. В полутьме кабинета. У противоположной стены. В углу.  Почему так темно. Аня моя, точно, здесь. Прикрывает собою дверь. А сама все посматривает на этот пустой круглый стол. Никого за ним. И я до него не дойду. Компьютер вытягивает. Каждое слово. Само собой. А там, в углу, в полутьме. Спинки стульев. Диван. Круглый стол. И нет никого.

Вот. Мне кажется, отпустило. Крики утихли. Аня что-то ставит на стол. Отсюда не вижу. Ваза, цветы. И что-то еще.  Да, отпустило там. А во мне опять наплывами. Нестерпимая боль. Но и она так болит, как не было раньше.

И вот я вижу – в самом углу. Появилась она. Мама правнука. И я как будто прозрел. А ведь я не видел. Как она появилась. А вернее всего, она и не уходила отсюда. И мой круглый стол. Не был пустым. Ну, вот оно – мое утешение. Здесь она. И здесь он. Мой нерожденный. А я думал – он еще далеко.

– Света, я ничего не помню. Объясни, кто кричал. Или нет, не объясняй. Об этом я знаю. Но я спросил – знаешь ли ты.

– Я здесь была всю ночь и целое утро. Нет, никто не кричал. Я не кричала. А ты сидел у себя за компьютером. И ничего не случилось.

– А ты зачем не легла. Тут у нас, в Аниной комнате.

– Я заходила туда. Когда все уходили. Зашла и осталась. Герман приедет за мной. А то, может быть, я одна возвращусь. Здесь,  в этом углу, мне стало намного легче. Беззвучная белая ночь. Тихое утро. Так хорошо. Но ты не бойся. Герман приедет.

– Миша спокоен?

– Кто? А, понимаю. Вы добыли имя. Ну, что же? Да, он спокоен. А я все ждала и ждала. И, сидя тут, задремала немного.

Света совсем изменилась. И стала еще красивее. Левый глаз прищуривается. Как мой… Ни в коем случае. Не признавайся в том, что болит. Но крик я слышал. И Света, наверно, слышала тоже. А он меня упрекнул… Что я не вижу маму и, значит, не вижу его. Господи, ну разумеется, я во всем виноват. Он меня упрекнул. А мне было очень больно. Даже подумать. Мы всегда во всем виноваты. Подумаешь – больно.

А это рядом с тобой. Кричала она.

 

9.

 

Светлана одна. У себя там в отдельной квартире. И здесь. Целую ночь. В углу моего кабинета. Она уходила в комнату Ани. Помнишь полуоткрытую дверь? А потом незаметно вернулась ко мне.

Герман, конечно, бросил ее. Да, они разошлись. Но все-таки вспомнил. От кого он узнал? Что приближается день и час. Почувствовал или давно следил за собой. Не знаю. Но ко мне они вчера приехали вместе. И потом – его звонок. Я вообще ничего не могу понять. А мне кажется. Он почувствовал сам.

Светлана.  Света. И ты всегда была мне близка. Но тебя как будто бы нет. Близка. Но я почему-то забывал о тебе. И все же именно он, Герман, позвонил и вспомнил. Нет, разумеется, я не могу допустить, чтобы ты уезжала. Невозможно. Даже если Герман приедет. После всего, что было, я не могу. Правильно он упрекнул. И я даже думаю – слепота моя неслучайна. Та слепота. Вот что она значит. А теперь пора просыпаться.

Вообще Света одна их моих студенток. Вот уж точно. Судьба. Три года одна. И пока мы уходили, все совершилось. Вот сейчас попробуй уйди. Она молчалива. И будет молчать и соглашаться. Обязательно с тем, кто скажет последнее слово. Она всегда соглашалась. Но разрыв с Германом. Тут ее решение, как только она узнала. И вот сейчас такой же момент. Потому что приближается день. И она точно знает когда. И – боже мой. Правнук с ней. А не с нами. А сегодня она здесь. Целую ночь. Да, конечно. Я один во всем виноват.

Света не ждет никаких признаний. И всегда глядит исподлобья. И всегда – прижмурив свой правый глаз. Очень красива. Незаметною красотой. Исподлобья. И не выдает своих скрытых переживаний. И ничего никогда не хочет. И ни о чем не попросит. Аня читает ее возможные мысли. И она соглашается. И неважно. Думает она или нет. Вам кажется. Пусть будет, как хочется вам. А я не знаю сама. Я как он. И только чересчур толкается больно. Хорошая сладкая боль. Я согласна.

– Но ты понимаешь, Света. Пойди, отдохни.

– Вот наконец – вы на меня посмотрели. Дайте и мне, хоть немного, на вас поглядеть.

– Ты права, как всегда. А сейчас даже не знаешь, насколько права.

– Знаю. Да, я пока побуду у вас. А пока хорошо.  Вы лучше расскажите мне, что вас мучило этой ночью. Хотя я догадываюсь. Анна Васильевна мне уже все рассказала. И теперь она здесь или там?

– Света, что с тобой. Как ты спросила. Там и здесь. И неужели эти три года…

– Нет, сейчас не об этом. Герман, конечно, приедет. Но вы решаете. А мне было бы лучше у вас. Можно – я еще на вас погляжу. А потом уже уйду к себе. Если только он успокоится.

– Но ты говоришь – он спокоен.

– Как видите. А то мне уже какие-то сны. Прямо тут наяву.

– Какие? Скажи. Очень подробно. Как получится.

– Нет, не могу. И не хочу говорить. Но хорошие сны.

– Там и здесь. Что это значит?

– Нет, не так. Там или здесь. Там она уже мне объяснила. А тут мне с вами уже хорошо. Посидим. А то, если я уйду. Опять объяснения. И даже будущий крик. Но я ничего не слыхала. А, может быть, просто иногда не слышишь себя.

Я не выдерживаю. Встаю. И готов уйти в нашу комнату. Прислушиваюсь. Нет, не слышу ни крика, ни стона. Светлана и Аня друг на друга посматривают. Потому что я никак не могу понять. И дело не в том, что Света хочет на меня посмотреть. Она уже опустила глаза. И не смотрит. Аня подходит, стоит у нее за спиной. Обнимает. И они как будто готовы обе что-то ответить.

Аня очень внимательно вглядывается в меня. И я уже на пороге оборачиваюсь и шепотом спрашиваю то, что я хотел бы спросить у себя.

И в ответ:

– Успокойся. Не думай. Там нет никого.

И я все-таки выхожу в коридор. Шаг за шагом. Приоткрываю плотно закрытую дверь в нашу комнату. Осторожно. Тихо. Чтобы никого не спугнуть. Здесь их двое. Но я не вижу ни одного. Ни того, ни другого. Ни одного силуэта. Штора отброшена. Книга у изголовья. На той же странице. И та же способность помнить ее и читать от слова до слова. И та же икона черноликой тихвинской божьей матери. Опять оборачиваюсь к окну. И в самом деле. Нет никого.

Что мне делать? Нет силы стоять. И нет силы двинуться с места. Вообще нет сил оставаться в этой комнате одному. Она как будто чужая. А я ведь и в самом деле здесь не был целых три года. Заглядывал в полусне. И вновь уходил. Богоматерь. Черноликая. Тихвинская. Бабушкина икона. Да, я заходил сюда и не просыпался.

Еще немного, и стану сам для себя силуэтом. Очень реально. Тем более там, в кабинете, мать и правнук, и моя молодая жена. А что было здесь, останется тайной.  И в ней по-прежнему оживет наша бессонная белая ночь.

И вот я снова чувствую – кто-то сзади коснулся плеча моего. И сразу вернул мне жизнь и движение. Я прихожу в себя. И только еще боюсь оглянуться. Да, здесь опять меня отпускают. Прикосновение. И я впервые ничего не хочу постигать. А тем более спрашивать о будущей встрече. Но шепот неслышный мне все разрешает:

– Спроси. Ну, спроси. Я отвечу. Я пока еще все могу. Спрашивай осторожно. Все поединки на свете – ничто перед этим. И больше ты никогда не сумеешь его пережить. Мама со мной говорила. И даже раза два закричала от боли. Спроси. Пока не обернулся ко мне.

И я расспрашиваю обо всем. И не вслушиваюсь в ответы. Потому что запомню. И всем существом осознаю, что это из памяти не уйдет. Прикосновение исчезает и вновь ощутимо. И вот наконец реально вполне. Можно слегка повернуть голову и увидеть руку твою. Пальцы, которые так хорошо я знаю с тех пор. Как это было в последний раз, когда я там дотронулся до тебя.

– Спроси. Спроси,  –   шепот его затихает. И я уже чувствую, что могу обернуться и выйти из комнаты. Я пошевеливаю плечами и вполне осознанно, по воле моей, ожидаю, когда мгновение уйдет от меня до конца. И теперь я знаю, что будет. И зачем поединок. И почему все случится одновременно. И сколько еще продлится. Наше общее ожидание. И мне дано одному поручение все это знать.

И я ничего не боюсь. Оглядываюсь вполне свободно. И за моей спиной нет никаких примет мгновенного появления или отсутствия. И я обнаруживаю, что там, где он был, я могу свободно двигаться и ходить. По его следам. И могу повторить все незримые движения его. Повторить все движения за всю эту ночь. Вообще восполнить мое отсутствие здесь.

И я повторяю. Хожу туда и сюда.  Останавливаюсь. И меня он опять подводит к иконе и к бюсту Бетховена. А потом опять мимо пианино. Прямо к окну.  И даже по времени я могу точно убыстрить или замедлить мой шаг. А то и остановиться надолго. Там, где ночью шел разговор без меня. Могу, но я не делаю так. И только спрашиваю, спрашиваю. И сам отвечаю себе. Все тише и тише.

Вот откуда меня отпустили. И вот что открыто мне, чтобы я вернулся назад. И вот последний шаг. И дальше – отсутствие шага. И я останавливаюсь у порога плотно, очень плотно закрытой двери. И физически ощущаю, что здесь он долго медлил и потому я не могу задерживаться и стоять неподвижно. Скорее. Скорей. А то я не буду знать, как выйти. А это все впервые. Откуда мне знать?

И тут как во сне. Или в миг засыпания. Хочешь и не можешь заметить. Еженощная тайна. И лучше ее не трогать. И я не трогаю и выхожу в темный пустой коридор.

– Спроси, спроси,  –   запоздалое слово. Шепчу. А потом вполголоса. Трогаю. Бронзовую рукоятку, ту, которую когда-то ставил Миша… И наконец признаю, что одна благая весть приходит на смену другой.

Признаю. То, что уже давно в жизни моей надо было признать. Две комнаты рядом. Одна – куда Светлана уйдет, еще раз посмотрев на меня. А другая – общая наша. Где скоро начнется, и уже начался поединок сына и правнука. А если отбросить пустые слова, это больше, чем живой поединок. Это моя и твоя новая жизнь. А в ней поединки, примирения и то, что выше того и другого.

– С кем разговор? И для кого ожидание? Все уже состоялось. Первая встреча. Пока идешь к своему кабинету, приведи в порядок все свои мысли. Я тебя не оставлю. И ты не узнаешь, кто я.

Знакомый голос. Но я слышу его очень редко. И впервые – в детстве. Еще во время войны. Там, в Киргизии. Ранним счастливым утром. Таким, как сейчас. Мне было шесть лет. И там, под навесом. Рядом с погребом и сараем, когда я пробовал помолиться, еще не зная, как это делать, вдруг этот голос осчастливил меня. И потом. В самые лучшие дни и минуты. Еще раза два.

До сих пор. Одна только Аня слышала этот голос. Вместе со мной. А теперь. Там и здесь. Тайна моя откроется многим. И уже сейчас много отзвуков, пока я иду туда, где оставил Аню и Свету. И его. Правнука. Если только я способен услышать его.

И только я открываю дверь, Света глядит на меня тем особенным взглядом, который соединяет нас и которым кто-то впервые узнает меня. Аня понимает значение этого взгляда. И она готова заплакать. Или вновь закричать. Она стоит за спиною у Светы и не видит ее лица. Света, как до моего ухода, сидит за круглым столом, сложила руки и легла на них подбородком. Губы сжаты. И на всем лице мгновенное выражение счастья. И в нем – живое напоминание о том, что было со мной.

– Вы не слышали голос, который только что мне говорил о первой встрече и о том, что это великая и редкая радость. И о том ожидании. О котором надо  молчать.

– Голос? Да, слышала. Но мне показалось. Что это вы говорите.

– Нет, нет, нет. Ничего не было слышно. И мы не должны слышать. Особенно я.

Аня сжимает губы. Рука дрожит на плече у Светы. И это прикосновение и дрожь напоминают мне ту мою внезапную дрожь, которая охватывала меня там. Когда она добиралась до моей груди и я не мог двинуться с места. Я стою сейчас и даже боюсь положить руку на этот мой круглый обычный стол. Не дай бог, Аня почувствует и подымет на меня свои заплаканные глаза. И все, что было в эту особую ночь, придется вновь пережить.

– А я слышала. Вы спросили, для кого ожидание. И в самом деле – во мне что-то сейчас происходит. И это не только он. А еще кто-то другой. Кого я не знаю. И кого только что видели вы.

Света спокойна. Ее подбородок лежит на кисти руки. И она отводит взгляд от меня и прямо смотрит перед собой.

Редкое спокойствие. При таком ожидании. Видимо, да. Они встретились и впервые поговорили друг с другом. Света слышит их разговор. Аня как будто слышала прежде. Знает заранее. Чем кончится и как разрешится. Ну так и есть. Она уже все услышала и все поняла. И только словом пытается отогнать то, что случилось.

Домофон. Еще и еще раз. А я не могу выйти из комнаты. Теперь все происходит сейчас только здесь. Уже состоялось. И я силюсь вообразить и услышать опять мой спасительный голос. Все, что угодно. А на это одно – запрет. И я сейчас его нарушаю. И переживаю радость, эту детскую радость, для какой когда-то я появился на свет.

Домофон. Кто-то хочет еще войти в наше счастливое утро. Ну, конечно, Герман. Еще бы минуту назад, и приехал бы кстати. А теперь невозможно прервать и отложить первую встречу.

И вдруг вся ее светлая боль перебрасывается ко мне. Да, нужно им отдохнуть. А мне бы крикнуть. Но я не могу, не должен кричать. А мой стон еще больше усилит и без того запредельную и постоянную боль.

 

10

 

Они приехали. Герман с моим аспирантом. Вот очень кстати. Он. Как  он узнал. Как почувствовал. Неужели опять Герман. Подсказка? Неважно. Или это будет очень важно. Потом. А сейчас уже двенадцать часов дня. Все естественно. Тем более наш разговор с Сергеем. Но это опять потом. Если можно его отложить. Ну, что ты? Медлить нельзя. Или ты забыл? Тот решительный повод.

Сергей осунулся. Похудел и побелел. За эту нашу белую ночь. А ведь он причастен к тому, что случилось. Он был готов на любое. Он заметил, что уже три года не было нас. Может быть, он что-то сказал внуку. И вот они вместе. Но ведь и Герман ему что-то ответил. То, что не знает никто. Кроме него самого. Незачем уходить. Тайны эти здесь. Между нами.

Герман прячет лицо. И хотел бы спрятать себя самого. Если бы это было возможно. Тайна главная. Кто мой правнук. И как его разгадать. А что если только за этим Герман приехал. В самом деле, он отец или нет. Или он чего-то не знает. И неужели он о том сказал аспиранту? Нет, я думаю. Мы никто разобраться не можем. А Света ни слова не скажет. Никому. Даже богу. В которого истинно верит.

И вот мы опять. Поневоле. Все за круглым столом. Даже смешно. Как будто кто-то придумал. И молчим. Потому что все – под запретом. И запрет об одном – нельзя говорить. Да, об этом нельзя говорить.

Я повторяю про себя только одну эту фразу. И не скрываю, что готов нарушить запрет. Света с трудом встает и хочет уйти. Герман – за ней. Высокий, статный. Он поможет ей. Дойти до двери Мишиной комнаты. Но Света стоит и не торопится уходить.

Ничего себе. Хорошая трапеза. Молчание после того, что случилось. И что нельзя объяснить.

Я затеваю. Долгое рассуждение. Рассказываю какую-то притчу. А на самом деле – придумываю все. От начала и до конца. Сергей морщит лоб и слушает внимательно от слова до слова. Он умеет придавать смысл всему, что услышит. Притча о том, как встретились, повзрослев, прадед и правнук. Что-то очень торжественное. Но тихим голосом. Шепотом.

– Это случилось когда-то. Еще во времена Гомера. Или евангелия. Но только один раз. Было такое. Чтобы прадед и правнук. Так повзрослели. Прадед ослеп. А правнук вернулся откуда-то. Издалека. Они встречались и раньше. Но это случилось после очень долгой разлуки. После отсутствия. Того и другого. Их уже забыли давно. А они все равно повстречались. И вот им какой-то голос промолвил. Еще раз произойдет это необъяснимое чудо. И до этого чуда. Оба они доживут.

– А скажи мне, дед, зачем происходят подобные чудеса? Ты мне прости. Я технарь. И никогда не пойму твоих откровений. Встреча как встреча. Больше нет ничего. Но у тебя какая-то мысль. И она мне кажется очень здравой. За все эти годы. Первая мысль. Гомер. Евангелия. И вот еще один раз. Историческое решение. После того, как их позабыли.

– Да, в этом все дело. Забыли. И уже сейчас. Опять забывают. И потому происходит встреча. Тех, кто еще не пришел.

– Язык непонятен. А голос. Ну, скажи, Света. Слышала или нет?

– Мы не о том. Федор Федорович говорил в коридоре. Это все, что я  могу объяснить. Какой-то голос. Какая-то встреча.  Ну, подождите еще немного. Все мы ждем того, что будет. Через несколько дней. А то, что будет, мне одной выпадет переживать. Как никому. Понимаете? Нам вдвоем.

Герман оглядывается. Подымает руку. Ладошка. Растопырены пальцы. И снова собраны. И раскрыты опять. Он прислушивается. И ничего не слышит. А Сергею плохо. Он совсем побледнел. Обмороки сейчас. Редко бывают. Но вот. Может случиться. Он пытается встать. И не может. Первый раз. Он смотрит перед собой и не видит. Руки опираются в стол. Рывок. Еще рывок. Напрасно. Ах, аспирант, аспирант. Ах, Сережа. Аня прикасается сзади к его голове и затылку. Перегибается через его плечо. Заглядывает в лицо.

Герман хочет увести Свету. Но она не торопится. И спокойна, как никогда. Вот, вот оно перед нами. Завершение встречи.

Мы очень долго сидим. И ни единого слова. Герман оглядывается много раз. А Сережа наконец приходит в себя. Нет, помощь ему не нужна. И мне кажется, он лучше нас предвидит: что-то еще должно и не может произойти. Но почему? Если возможно и только что было, почему не случится как-нибудь совсем другой разговор. Сын и отец. Мы подошли вплотную к тому, чтобы это случилось. Но Герман чувствует. Нечто немыслимое нужно сделать с собой. А это сверх его отцовской природы. Вот он дождется. Никаких чудес не бывает. Особенно с ним. Особенно в это время. Сегодня. Когда каждая минута – шаг к разрешению.

И удивительно. Каждому теперь нужно побыть наедине с собою, закрыть глаза, отключиться, уйти. Но я знаю – уйти можно только туда, уйти, оставаясь тут. А мы друг без друга не можем. Как разорвать нам этот заколдованный круг?

Сказать слово – значит сделать неверный шаг. И разрушится ожидание того, что вот сейчас кто-то войдет. Я знаю теперь, что это возможно всегда, в любую минуту. Сумей всей душой, всей волей, всей возможной природой своей – понять, захотеть и вызвать оттуда. И вдруг для меня очевидно, что он уже здесь. Ведь только что была невозможная встреча. Вот она кончилась. Попробуй это всем объяснить. Аня отошла от Сергея. Бродит по кабинету. Дверцы шкафов, письменный стол, компьютер, скульптурный станок, на нем голова белой богини.

Нет, не то, не здесь. В окно бьет солнечный свет. Но там, за окном, купы деревьев, за ними другие купы на той стороне проспекта, за ними крыши, а над крышами далеко-далеко, отчетливо – купол Исаакиевского собора. И все это уводит отсюда и не дает вернуться назад. А между тем Аня всей душой ощущает, что происходит у нее за спиной.

Я мысленно прошу ее обернуться. И знаю, как трудно это. Как невозможно сейчас. А скоро солнце продвинется к нам и осветит голову белой богини. Царица ночи, той ночи, которая никак не хочет уйти. И все же, Аня, собери свои силы, обернись, вообрази цветы белой вишни, белые цветы, без листочков на ветках. Купы деревьев еще только слегка одеты прозрачной листвой. Вообрази наше белое чудо. И обернись.

Аня с трудом оборачивается. Как тот силуэт. И я сразу встаю ей навстречу. Теперь мне легче ее позвать в полный голос. И я повторяю то, что мысленно говорил самому себе. Слова тонут в тишине. И как будто никто их не слышит. А на самом деле я опознаю в воздухе просторный прозрачный ток. Этот особенный воздух, неразличимый никак, тянет меня за собой. И как будто открывает мне путь. И я, как тогда ночью, делаю шаг и другой шаг сначала к окну. Оборачиваюсь. Прохожу мимо стола и белой богини, беру Аню за руку. И вот мы вместе идем туда, где спиною к нам стоят Света и Герман, туда, где Сергей снова сидит с опущенной головой. Идем, и я хочу, чтобы они тоже к нам обернулись. И, если получится, то и произойдет совсем невозможное.

Нет, никто из них. Никак. Ничего. И я зову его:

– Герман.

А он стоит и как будто не слышит. Нужно, чтобы кто-то к нему прикоснулся. Я протягиваю руку. Но Аня опускает ее своею рукой. Я еще раз. И она повторяет. И даже теперь. Герман обернуться не может. Светлана садится. А Сергей уже все знает. И не вправе сказать.

Ну, все окончательно. После такого. Наша трапеза кончена. И вот наконец мой Герман оглядывается. Но уже успокоенно. И даже с улыбкой. И эту его улыбку я знаю прекрасно. Еще бы. Он только что много узнал и убедился. Все это правда. И все подождет. Ну, еще несколько дней. Ну, еще неделя-другая. И он согласен ждать и дождется.

– Федор Федорович. Так бывает. Приоткрывается то, что закрыто.

– Сережа. Приоткрывается – что?

Герман его прерывает и выспрашивает меня. Так подробно, что любому было бы интересно. Я отвечаю кратко.  Любой ответ – отдельное слово. И если бы меня спросили вновь, я не смог бы собрать эти слова.

– Федор Федорович, я узнаю притчу, которую вы не досказали. И я продолжаю слышать. Их разговор.

Мы тоже слышим. И с каждым словом они ближе и ближе друг к другу. Люди создали много мифов, религий. А это реальность. Как то, что правнук скоро, очень скоро придет. И сейчас еще нет листочков, но белые цветы уже появились. И прозрачные, и незримые, зеленые листья уже выходят следом за ними. Там и здесь. И теперь только одно. Кто-то явится, а кто-то останется там.

– Вот они, кажется, услыхали. Уже хорошо. Но ты повторяешь мне безмолвием и движением, что я напрасно появляюсь раньше тебя. Я преждевременно. А ты помнишь – нужно одновременно. Помнишь, я тебе говорил. И ты мне в ответ потягивался и толкался и отталкивал что-то и был согласен со мной.

– Помню. А ты забыл. Да, я отталкиваюсь и гоню от себя эту скорую боль, скорую, и такую, какой пока я не знаю, гоню, ловлю и хватаю. А ты это  испытал, но ты забыл обо всем. И тебе легко появляться. Раньше меня. И ты бросаешь меня и являешься раньше. И ничего не выходит. Пойми. Помедли. Сумеешь. И все получится. А не сумеешь – будет все, как обычно бывает. И я это помню. А ты забыл.

– Мы без конца повторяем. Одно и то же. И никак не можем понять и забыть. А о том, изначальном, даже мы не скажем друг другу ни слова. Ты больше меня знаешь об этом. И не согласен мне ответить на своем языке.

– Отвечу. И, если запомню, потом признаюсь тебе. А сейчас это может нас отвести друг от друга. И ничего не получится. Я появлюсь. А ты останешься там.

Господи. Мы ничего не можем выведать и поведать. А им все понятно. Вернее другое. То, что важно для нас, им почти безразлично. И они каким-то чудом о том догадываются и как будто хотят заранее нас успокоить. И вот один поневоле торопит себя. И что-то ему удается. А другой рвется навстречу и согласен вынести невозможную боль.

Герман садится. И уже не прячет лицо. Света опять стоит как прежде и смотрит поверх наших голов. Она чувствует – сейчас кто-то скажет о том, счастливом, тайном. Да, о том. Она предчувствует и все равно уже ни за что не объявит свой готовый ответ. Никому. Ни за что. И все-таки она почему-то ждет, когда ее спросят. И спросят ли наконец. Может быть, и не спросят.

Губы Германа движутся. Но без шепота. И без никому не нужного звука. Движутся. И по ним легко прочитать, о чем он хочет спросить. И меня поражает, почему он раньше молчал. Еще до того, как мне позвонить и приехать ко мне. И уж если он спрашивает, значит, все-таки он пока не знает ответа.

Сергей поднимает голову. Он еще бледнее, чем был. Но держит себя крепко. И впился пальцами в окружность стола. Я вижу, пальцы побелели до косточек. Аня моя опять прикоснулась к его плечу и затылку. Сережа не замечает прикосновений. Губы свои он сжал деснами и зубами.

Я продолжаю рассказывать притчу, зная, что никто не слушает и не слышит меня. Подробно. И буквы моей Кабалы ровным звучанием голоса плавно и неприметно переходят в гекзаметры. И я отвлекаюсь ими, чтобы хоть как-то отстранить от себя то, из чего я должен выйти. Неизвестно куда. А в этой притче. Придумано все. От слова до слова. Но она такая, что мне хотелось бы записать. И мне стыдно моего желания. И, слава богу, его никто не заметил.

Три года отсутствия. Как было сейчас. Нет, никуда не уйдешь. Вернешься. И от тебя зависит воспоминанье об этом. Тайна – то, что известно кому-то. И может быть открыто. Всем остальным. Но проходит минута, секунда. И опять все исчезает. Вы понимаете, что именно вам предстоит. Встреча с тем, кто родится. И встреча после очень долгой разлуки.

И вы доживете. Я говорю. Единственное. Что еще не ушло от меня. После обморока. Или того состояния. И вот оно уходит. И вот ушло наконец.

Мы садимся,  медлим, встаем и расходимся. А поток воздуха, который вел нас от окна к разговору, тихо веет назад. К окну. Он оставляет нас. Тех, кто встал. И дает нам уйти. А сам у окна сгущается. И становится вновь силуэтом.

 

 

 

ТРОЕ

И опять. Новый звонок. Беру трубку – жду, хочу услышать мой прежний отроческий голос. Но слышу другой, тоже родственный мне и совсем иной, и такого я еще не слыхал. И что-то подсказывает мне: это мой правнук, тот, который пока еще не родился. Ну, конечно, это он. Откуда? Из какой эпохи? Из будущего. Но из каких времен и пространств?

– Не думай об этом. Лишнее. И хорошо то, что без удивления. К чудесам пора привыкать. Бытие – чудо. И я привыкаю. И ты мне поможешь.

– Спасибо. А мы что? Увидимся?

– Да. Если ты захочешь. И не волнуйся. Узнаю и позвоню.

Забегая вперед, скажу. Этот голос меня обрадовал и не удивил. Потому что я давно ожидал. Такого звонка. Даже кое-что видел во сне. Только это было уже очень давно. В детстве моем. Сны глупые. А теперь – вот она, явь. И как это ему стало известно именно то, что я сегодня подумал.

– Как? Откуда известно мне?.. Спрашивай. Может быть, я отвечу. А может быть, нет. Бесполезно. Ты сам понимаешь.

И я, действительно, понимаю. И забываю вопросы. Давай, спрашивай у себя. А теперь клади трубку и занимайся делами. Не жди. Все равно – бесполезно.

 

Мои дела. Ежедневно. И очень уж много. Иное делаешь, не замечая. Посмотришь – вот оно уже сделано. Когда? Как? Пропустил, не заметил. А еще недавно было совсем по-иному. И малейшая мелочь – с трудом. И как будто впервые. А ныне… Прежний вопрос. Что со мной происходит?

Кафедральные дела идут хорошо. И как будто сами. А что любопытно – записи. Целые страницы появляются неизвестно как и откуда. И не могу сказать, что это какие-то пустяки. Нет, многое из того, что прежде казалось мне вообще не под силу. А теперь – легко. Незаметно. И не только страницы, а идеи, замыслы. Даже религиозные озарения. Хорошо? Едва ли. Прежде бы обрадовался. А теперь. Удивляюсь и только. И никаких эмоций. Свободен.

А кроме того – книги на полках. Появляются неожиданно. Те, которые я бы очень хотел иметь. И не знаю как – вот они под рукою. И не надо искать. А прежде я терялся в библиотеке моей. Как в лабиринте.

Не знаю, в чем дело. Но это что-нибудь значит.

Самое непонятное. Строфы стихов. Появляются тоже сами собой. Это уж совсем из области. Непонятных фантазий. И горько то, что они даются мне вдруг. Без моих усилий. Много всего… но это самое горькое.

Привык. И не скажу, что жизнь моя сделалась оттого легче и лучше. Нет, горькое чувство никак не изжить. И теперь труднее всего то, что раньше давалось легко. И я трачу напрасное время. На прежние мелочи. И как будто не успеваю. И, главное, боюсь не успеть.

Да, да. Именно так. Я не жду никакого звонка. И не хочу разгадывать таинственный голос. И почему он совсем небывалый и такой родственный мне.

 

Вот новая особенная идея. Не могу ее пересказывать. Вроде вечного возвращения, которого Ницше боялся. Но в ней – радостная благая весть. И только я подумал о ней, вот он вдруг, неожиданный новый звонок.

– Что? Не ждал и не думал? Правильно. Сегодня буду в гостях у тебя.

Ожидание, голос, идея – соединились. Время как будто исчезло. Все, что запредельно сегодня, быстро и, я думаю, точно сделано. Появилась нужная рифма. Дописал очередную статью. День воскресный. Кафедра завтра. Там проблемы. Но я заранее знаю – они решатся на месте. А теперь воскресный день, и о них можно забыть. Куда важнее спасительная идея и то, что она подтвердится его появлением.

Кто он? И как он выглядит? Интересно. Повторяй себе то, что уже записал. И старайся видеть каждый предмет. И чтобы ни один из них не исчез неизвестно куда. И все потому, что ты перестал его замечать. Оказалось, что это задача самая трудная. Гильгамеш не мог победить сон. А я сплю наяву. И как будто вообще перестаю видеть предметы.

Компьютер. Принтер. Новые книги. И, помимо статьи, распечатаны еще две страницы. И как раз на них попытка передать словом это мое последнее приоткровение. Две страницы. Не перелистывай. Не читай. Жди. Он придет сегодня. И ты все увидишь. Понял? Но я почему-то перелистываю и вчитываюсь. И никак не могу понять ни одного предложения и ни единой фразы моего запредельного текста. Потому что он и возник неизвестно откуда. И не было никакого труда. Готов, распечатан.

Тихое утро. И я вдруг замечаю. Прямо на глазах исчезает мой стол. Вижу отсутствие. И руками на ощупь. Кресло. Пианино. Стеллаж. Корешок непрочитанной книги. Окно. Форточка. Опускай осторожно. Алоэ на подоконнике. Рядом – забыл, как называется. Колется очень больно. Разрослось. Думал полить. Но целлофановая бутылка пуста. Полито. Как я успел? Скоро исчезнет все. И только звонок домофона вернет мне способность видеть то из предметов, что понадобится мне в момент его появления.

И вот наконец – домофон. Тот же голос. Нажимаю кнопку. Подымается лифт. И мгновенно звонок в мою дверь. Я иду открывать. И в этот момент все предметы вновь появляются в полутьме коридора. Да, это он. И сейчас я его увижу.

Новая мелодия звонка. Почему-то смотрю в дверной глазок. На лестничной площадке фигура, неизвестная прежде. Или, всего вернее, глазок искажает. И лучше не всматриваться. Но я почему-то смотрю и не могу оторваться. Новый звонок. И я, как будто не своей рукой, открываю входную, хорошо видную и ощутимую дверь.

Вот он. И я вглядываюсь и очень долго стою на пороге. Хочу и не могу его пригласить. И думаю – вот он сейчас постоит и уйдет. А он не уходит. Ждет приглашения. И я с трудом в полутьме разглядываю лицо его и не могу разглядеть. Видел уже или не видел? Молчит. И с невероятным усилием я отступаю назад. И он перешагивает через порог.

– Ну что? Узнаешь? Или невозможно узнать? Не беспокойся. Дверь я закрою сам. Без тебя. Ну, двигайся наконец. Дай мне пройти. Вот хорошо. Я тут  у тебя знаю все. Ну – в комнату. К окну. Подоконник. Что? Опусти руку. Серьезно. Он колется. Вспомнил? Кактус. Да, это кактус. Дай руку. Смело ее опускай на эти колючки. Больно? Вот я у окна. Разглядывай. Узнавай.

Никогда не испытывал таких впечатлений. Четко. Ясно. И мне видна каждая черточка. Правнук. Теперь уже несомненно. И не надо расспрашивать. Именно так. Предвидел. Предполагал. И только одно загадочно и непонятно. Сколько ему лет – не могу определить. Но ведь это неважно сейчас. Потом расспрошу. Но от того, сколько ему лет, зависит, как с ним разговаривать. А во всяком случае тот же знакомый прищур внимательных глаз. Губы, как у сына, слегка приоткрыты. Неровно. И справа морщинка. До самого подбородка.

– Ну, я вижу, ты меня узнал хорошо. И не выдумывай. И не воображай. Все реально. И все достоверно. Слушай. Настал момент. И как раз именно тот, какому Гете мог позавидовать. Явь. Полная, доступная. И без гениальных озарений вечной женственности. Понимаешь?

– Да, понимаю. Доступная. Полная.

Правнук замолкает надолго. Бродит по кабинету. И все, к чему он прикасается, прорезывается четкими линиями, формами, цветом. Все это вновь подарено мне. Смотри, разбирайся, разглядывай как будто впервые. И как только возникает предмет, рождается верное, точное слово. Само по себе. И правнук произносит его шепотом. Вроде бы для себя самого. Но я отчетливо различаю каждый звук и даже дыхание. Как будто все это вдунуто мне прямо в ухо.

– Понимаешь, у вас эпидемия. Вы решили – будущего нет и не будет. А на деле вы в самом начале. И все, что вокруг,  –  движение к итоговой  ипостаси. Понимаешь? В самом начале. Но если время – единая растянутая ипостась, вам дается надежда на то, что сбудется все. Я тоже в самом начале. И тоже надеюсь.

– Надежда?

– Вам надежда. А нам полное точное знание. И надежда у нас другая, особая. Она как способ разглядеть воплощение того, на что ты надеялся. И все это очень просто. Но вы блуждаете. И никак не можете посмотреть правде в глаза. А она изначально открыта вам.

– Ты говоришь – изначально. Но для тебя ведь это не так?

– Именно так. И еще больше. Посмотри на меня. Ты видишь. Я еще до начала. И еще раньше вас. А нет никаких отличий. Между тем, что есть. И тем, чего нет.

В самом начале. А мы полагаем – в самом конце. И, видимо, потому ничего не можем понять. А там, оказывается, в будущем все воплотилось. И все по-иному вновь началось.

– И что же? Ты один из тех, кто приоткрывает итоговую, вполне доступную ипостась? Один из тех? Пока не родился?

– Да. Но потом. Этот момент уйдет. И ты вновь ничего не увидишь.

 

Трудно понять, как получилось. Правнук ушел. И я не помню разговор наш. И последние слова расставания. Но как только он переступил через тот порог, возобновилась моя взрослая жизнь. Акмэ. И я как будто помолодел. И перестал быть ребенком.

Оказывается, в день его появления родился мой правнук. Это и был день его рождества. И теперь я знаю – звонков больше не будет. Но я уже обо всем успел расспросить. И получил от него окончательное точное знание. И это равноценно тому, что нам дано от природы. Выздоровление дается нам, как все остальное. Истина от нас ускользает. А на самом деле. Нужно вернуться к ней и ее возвратить.

Книги у меня пошли. Одна за другой. Внук по-прежнему от меня далеко. Аспирант завершает последний раздел диссертации. Ежедневно заходит ко мне. И ни разу не вспомнил о тех событиях белой ночи. И вроде бы никаких ипостасных решений. И, как ни странно, я ему ничего не рассказывал о новом звонке. Одном и другом.  Но он почему-то знает, что мне открылось какое-то изначальное  понимание. Оно есть, и слава богу.  А у меня три книги подряд. И в них я вроде бы все рассказал. Он в своем труде выписывает цитаты из этих книг. Но о том, что правнук в момент своего рождения был у меня. Об этом ни слова.

Аня выспрашивает. Очень подробно. А я ничего не могу ей ответить. Потому что все уже сказано. Она читает мои благостные труды. Спокойно и равнодушно. Я очень часто ей говорю, что на последних страницах сказано все. И она согласна. И откладывает книгу, не дочитав.

Опять возобновились. Мои утренние прогулки. Мимо парадной того дома напротив. Иногда я встречаю художника, того, который поселился там в нашей старой квартире. Он меня узнает. Здоровается. Приглашает зайти. И я обещаю. Но почему-то откладываю мое посещение. А он бы мог мне рассказать, как я спускался по лестнице. По ту сторону чугунных перил. Над  провалом.  И иногда он спрашивает, где мой братишка. И опять я ему не отвечаю. Потому что знаю ответ. А ему все равно.

Однажды я спросил его. О той последней картине. Которую он тогда  хотел написать. Он мне признался – картина окончена. Уже четыре года назад. И он ее никому не показывает. Никому. А то надо очень многое объяснять. Мне бы он показал. И без объяснений.

В тот день после нашей встречи с ним я возвратился домой спокойно. И почему-то не сел работать. И не работал целое утро. Аня сразу это заметила.

– Что-то случилось.

– Нет, ничего. Могу только тебе объявить, что об этом нигде не написано. Даже в последней книге. В той, какую ты пока еще не смогла дочитать.

– Я дочитаю.

– И все равно рассказывать нечего. Понимаешь, все обеспечено. Будущее существует. А время преодолимо. И как только это открылось мне, скачки в этом времени прекратились. И никто не звонит. Из тех, кто звонил тогда. И никто не приходит.

– Ну, ладно. И слава богу. А я думаю – это не так.

– Анечка, успокойся. И только помни. Все обеспечено. А мы еще с тобой в самом начале. Как Миша? Света еще не звонила?

– Подожди. Герман придет. А у Сергея скоро защита. И я ничего не боюсь. И ты молчишь. И он не звонит. А помнишь?..

– Анечка, не вспоминай. Порою кажется, не было ночи. По крайней мере – больше не будет. Когда радости много, она исчезает и сменяется ровным сознанием жизни. А у нас, как ты понимаешь, радость безмерная.

– И мы никуда с тобой не уйдем на три года? Я готова. Но ты лучше меня знаешь, нужно ли уходить.

– Если нужно, то минуя все пространство и время. А лучше, я думаю, отложить наш уход. Пока снова не появится кто-то прямо оттуда.

– Снова? А для меня он является каждое утро.

 

Много загадок. Слишком. А на самом деле все восстановлено. И это приносит. Небывалое чувство. Какого и впрямь не помню целую жизнь. Достоин я или нет? И вообще – люди, любые, достойны? Да. Похоже на то, как  после долгих блужданий ты вернулся туда, откуда ушел. И все вновь. И спасительно. И любимо.

Все вновь. Да, правнук растет. Дни, месяцы. И потом – в  течение года. Света теперь живет у меня. В Мишиной комнате. Рядом с диваном кроватка. А в ней он. Тот, кто носит Мишино имя.

Всматриваюсь. И пытаюсь поймать сходство. С тем, кто ко мне приходил. Смешно и непонятно. Свете я не рассказывал о том последнем или первом свидании. Но она подозревает. И сама хранит свою тайну. У нее что-то свое. И у меня.

Как ни странно, сходство я уловил. Как между мной и тем, с кем тогда побывал у художника. Сначала я ждал звонка. Потом перестал. Но память подсказывает мне черты, с какими, глядя в зеркало, сравниваю сегодняшнего меня. И все это не имеет значения. Так. Но я радуюсь той небывалой радостью, которая под конец жизни подарена мне.

Аня следит за мной очень внимательно. И ни о чем не спрашивает. У нее тоже свое. Но то, о чем я бы хотел расспросить… Молчу. Потому что Аня, зримо, незримо всегда в Мишиной комнате. И потому что правнук все больше и больше отвлекает меня. От моих книг и забот. Опять, как Мишу, люблю его взвешивать, пеленать на столике и держать на руках. Он прибавляет. И почти совсем не слыхать его голоса. А, может быть, это я не слышу. К сожалению, смесь в бутылочке. И я, как прежде Мишу, сам кормлю малыша. У него такой же, немного приплюснутый носик. Мне весело вспоминать, как он выпрямляется. Но тот, кто ко мне приходил, на Мишу совсем не похож.

А тут еще мама Светы. С первого дня. Почти неотлучно. После работы. И если она, то я нехотя удаляюсь к себе. Она, видимо, до сих пор не очень любит меня.  А может быть, я ошибаюсь. Но я все-таки ухожу в свой кабинет. И долго не могу сосредоточиться и понять, что мне делать. И как мне дальше его узнавать.

Мне почему-то кажется иногда, что я слышу его внутренний голос. Это бывает во сне. И по утрам. И тогда мне все понятно. Больше, чем я могу написать и сказать. И тогда неизменно Аня приходит ко мне. И это бывает почти каждое утро. И я вспоминаю ее слова о том, что он является по утрам…

И все-таки с того дня для нее началась особая жизнь. О ней ни слова со мной. Но она все ближе и ближе. И все чаще она так настороженно пытается услышать то, что слышится мне. И это возможно только у меня в кабинете. И только утром. Когда все еще спят. Кроме нас и тех, кто продолжает прерванный разговор. А я уже стараюсь не слышать его.

Аня садится рядом со мной и не дает мне работать. Как только я хочу записать кое-что, она меня прерывает. Приносит цветы или заставляет меня перечесть из того, что записано раньше. Вернее, послушать. А она помнит все наизусть. Ей почему-то важно, чтобы прежние слова ожили вновь. А я не люблю оживлять. И голос ее мешает мне услышать все то, что слышит она. И его единственный голос. И то, как он напоминает мне дыхание моего взрослого правнука.

– Аня, я никогда не писал такого. И не думал писать.

– Нет, могу показать страницу.

– Не надо. Не было этих страниц. Ты лучше послушай. То, что я мысленно пытаюсь понять. И не мешай мне записывать.

– Нет, не дам. И почему ты уходишь от себя самого?

– Ладно. Я все равно тебе все расскажу.

И она умолкает. А я не рассказываю ей ничего. Потому что мы слышим разные голоса.

 

Миша является ей каждое утро. Ей, а не мне. Она готова опять уйти на три года. А я живу здесь жизнью правнука-малыша. И не хочу никуда уходить. Но то, что он является ей, тревожит меня. Я узнаю голос того и другого. Миша-дедушка тоже, невидимо для меня, приходит сюда. Почему Аня говорит о новом нашем трехлетнем отсутствии? Неужели мы только там встретимся трое?  А что же правнук. Ему еще столько нужно прожить, чтобы встретить себя самого.

Очень запутано. Думаешь, думаешь об этом и видишь – иначе нельзя. Аня смогла бы что-то поправить. И она затем и приходит ко мне по утрам и не дает мне работать и слышать небывалый младенческий голос. Надо разорвать этот новый замкнутый круг.

– Аня, послушай. Так просто. Позови меня, когда это случится. А ты приходишь сюда.

– Брось. Не те слова. Ты не хочешь того, о чем говоришь. Понимаешь, ты, именно ты не хочешь. А я не могу. Счастье и горе живут неразрывно. И мне легче, когда я по утрам рядом с тобой.

– Послушай. Они говорили друг с другом тогда. А сейчас…

– Что? Они и сейчас хотят говорить. Но теперь они по разные стороны. Попробуй что-нибудь сделать. Я не знаю, как быть. А жить, как будто все по-прежнему, я уже не могу. Но ты находишь в себе какие-то особые силы.

– Анечка, эти силы мне дает рожденный малыш. Я бы это хотел написать и объяснить. А ты не даешь мне работать. И читаешь то, к чему я уже не сумею вернуться. Что мне эти страницы. Книги вышли. Аспирант защитился. Кстати, почему он не звонит?

– Напрасно думаешь. Он со мной говорит по мобильному. Но боится прийти. У него все хорошо. Ты это знаешь, по кафедре. Ты его видишь там. А здесь. Он чего-то боится.

– Круглого  стола? Белой богини? Вот уж больше года прошло. Даже вещи меняются. А он боится все тех же предметов. Захочет – придет.

– Придумай, найди, спроси у себя. Надо же на что-то решиться.

Аня уходит в нашу большую общую комнату. И в самом деле. Я уже давно сбежал из нее и ночую у себя в кабинете. Счастье не может быть полным. Но приходит пора, когда оно вытесняет из души все другое. То, во что не надо было бы углубляться. И я счастлив, потому что, говорю себе, то, что открылось, еще никем не записано. Кто остановится в этом счастье, тот потеряет рассудок, и такое уже бывало. А если дойти до конца. Как я…

Дальше пауза. Трехчасовая работа. Записано. Перечитываю. Никакого смысла. Как в пересказанном сне. И вдруг я цепляюсь за какую-то фразу, и меня охватывает вновь небывалое счастье. Как в детстве, когда я думал, что у меня впереди еще целая жизнь. Я так часто себе повторял такое, что поверил в это и долго-долго не терял этой веры. До того страшного вечера. Когда Миша ушел и не вернулся. И Аня раньше меня все поняла. Теперь об этом уже можно подумать иначе. И недаром детская вера ко мне возвращается.

 

Вот заплакал малыш. Ночью было тихо. Но Света, я знаю, не спала до утра. И теперь, когда уже можно заснуть, Мишин голос. Еле слышен. Коридор и обе двери. Но у меня почти материнский слух. Ничего не поделаешь. А тот, другой голос. Продолжает звучать. Но интересно, слышит ли он сам этот свой собственный выдох и вдох. Теперь только Аня может войти в Мишину комнату. Да, малыш плачет. Слышит и вот-вот узнает себя. А я записываю каждый мой день. Кто поручает мне слышать, разговаривать и вспоминать?

Итак, впереди целая жизнь. И с кем поделиться мне этой пережитой уже и единственной верой? Малыш замолчал. Я не нужен пока. И вновь пространство и время сомкнулись в том особенном смысле, какой до сих пор я не сумел объяснить. Все время и все пространство. И все, что возможно и чему никогда не бывать. И счастье мое сразу куда-то пропало. И я понял, что я тот малыш, который только что плакал. И тот правнук, тот, который ко мне приходил. Вот он во мне, и еще немного, и он станет передо мной.

Странная тишина. Почему-то она всегда настает ранним утром, после того как я уже поработал. Тишина ожидания и памяти. Равно. То и другое. А вроде бы одно с другим  несовместно. Я ожидаю то, что помню. И помню то, чего нельзя ожидать. Это неверно, будто в новой жизни возможно все. То, что возможно, совсем другое. Ну, кончай. А то еще острее невыносимое чувство. А я по утрам только им и живу.

Я бы, конечно, хотел, чтобы Миша увидел себя самого. Но он  не приходит и не звонит. А я даже не знаю, каким именем он называет себя. Для меня он правнук. И правнуком остается. А за ним, за этим правнуком, целая новая жизнь. Просто мне посчастливилось увидеть его в лицо и кое-что разглядеть. То, что уже несомненно есть в той далекой, недоступной мне ипостаси. И все-таки он приходил. А это значит, я умею оттуда вызвать его. Зачем? Но теперь он уже не спросит меня. Придет, когда захочет. А быть может, захочет увидеть  младенца-себя. Было бы хорошо. И так, чтобы я посмотрел на обоих. Ожидание, память. Пространство и время.

 

Ожидание мое накаляется почти добела. Память вообще за пределом возможного. А тишина… Никак не могу привыкнуть. Стучу по столу костяшками пальцев. Да, круглый стол. Как было тогда. Он прошел мимо него – прямо к окну. И я помню цвет моих белых костяшек. Цвет есть. А звука не слышу.

Ну вот, наконец. Пронзительный крик малыша. Да. Коридор. Одна и другая дверь. Но звук обращен прямо ко мне. Спасибо. Вскакиваю. И готов идти. Почти бежать. Он зовет. Меня. Только меня. Узнаю. Но сегодня особенно громко.

Света уже знает. Спит, повернувшись лицом к стене. Бутылочка. Смесь. Минута в минуту. Миша кричит. И сегодня он во время крика видит меня. Глотает и вглядывается. И я отвечаю таким же встревоженным взглядом. И хочу оглянуться. Почудился звук. Подвинутый стул. И как будто кто-то остановился у меня за спиной. Аня входит иначе. А я твердо уверен. В комнате нет никого. Мы вдвоем. Света уснула. Трое. И больше нет никого.

Миша глотает, глотает. И теперь уже вокруг другая, веселая тишина. Полная неслышных звуков, движений, дыханий. И я ничего не жду и не хочу ожидать. Стою. Закрываю глаза. И вижу Мишино личико. Точно такое. И, несмотря ни на что, я как будто продолжаю слышать. Его встревоженный крик.

Мишенька спит. Но по его улыбке чувствую – он знает, что я никуда не ушел. Все возвращается к прежнему состоянию. И я чуть дышу и стою над кроваткой. Стою, пока улыбка не станет улыбкою сна. И я как будто вижу его счастливый и ласковый сон.

И все-таки я очень боюсь обернуться. Такое бывает. Особенно по утрам. В любой тишине. Трое. Каким-то чудом они окажутся рядом. Да. Рядом друг с другом. И у меня за спиной. И тогда уже точно. Памяти нет. И нет ожидания. И даже неважно, есть они или нет.

Чудес не бывает. Сон, явь, улыбка. Счастливое чувство. И только стой, не оглядывайся. Все так и есть. Все сбылось. Я уверен и счастлив. Они. Трое. Только они.

И, сам не зная зачем, я шепчу над кроваткой. Так, чтобы он услышал во сне.

Вот хорошо. Мы собрались. И будем вместе. И очень просто. И никаких лишних движений. И шумов. Как хорошо. Они у меня за спиной.

Если ничего не спугнуть, начнется дыхание и шевеление. Где? В кроватке? Или… Совсем невозможно. Вот отчетливый шепот. Одного из троих.

Так сбывается. И так сбудется все. Не шуми. Все спокойно. Долго, недолго. Время пропало. Если захочешь, можешь   взглянуть.

Я стою неподвижно. Сейчас кто-то из них тронет меня за плечо. Кто? И даже это понятно. Было такое. Там и здесь.

Не шевелись. Не шуми. И сейчас.  Очень больно. Если оглянешься. Ничего. Перетерпи.

Оглядываюсь. Аня вошла. Света проснулась.

 

________________________

 

 

 

 

П О Л И Т И К

 

Р О М А Н

 

 

Ч А С Т Ь    П Е Р В А Я

1.

Вот вопрос. Любил я или не любил этого ученика. Тогда. Среди других. В том золотом выпуске. Да. Много медалей. И ни одной серебряной. Будущий спикер из многих. А я любил целый класс. Как всегда. И меня любили. И не разменивали. Помнишь? Весь десятый год работы. И мне показалось. Да, почему-то. Почудилось.  А по правде.  Все-таки я сейчас не о том. Золотой выпуск стал золотым. Во всех отношениях. Каждый ученик состоялся. И теперь известен. И помнишь, уже в сентябре. Все поступили. Кто куда. Звонок под вечер. Открываю дверь на площадку. А на лестнице  мой класс. Целиком. И не вошли ко мне. Постояли на ступенях. У перил. И разошлись.    И я понял сразу. Там внизу на лестнице – мои остальные классы. Два этажа.

Да, я любил их. И потом даже плакал один. В тот вечер. И не мог уснуть. Но  уснул и видел. Один и тот же сон. Целую ночь. И никому не рассказывал.

А будущий спикер. Был у меня любим, как другие. Нет, все по-особому. Но так же сильно. Моей любви хватало. И я научился. И вообще. Люди не знают. И не надо им знать. Да ведь и я сам забываю порой. После того, как  пытался дочке моей объяснить. А она… В первый раз. И все покатилось. После того.  Я незаметно для себя, шаг за шагом и день за днем все больше и больше оказывался  политиком. А потом и стал им на деле. И я чувствовал  –  кто-то мне помогает на этом пути. Позволь, позволь. Ты это уже думал. Сегодня. А если повторяется мысль…  Ну и что? Ничего особого. Не поддавайся.  Уже случилось. И еще один шаг. И обнаружилось. И теперь. В эту квартиру. Ко мне. После нашей ночной беседы в Думе. Один. Без охраны.

А что он понял, когда  уходил?.. Да. Что понимать?  У него рабочий день. А у меня. Внезапная пауза. И до вечера в этой комнате. Погружение. А потом. Ночью домой. Здесь отсыпаться нельзя. Почему-то страшно. Тут на белых стенах. Как на экране. Сходятся эйдосы. Днем они примитивны. А по ночам оживают. И воплощаются. И событие. Само по себе. И вопреки моей воле. И я хочу одного. А у них. Все по-своему. На белой стене.  В темноте. И если включаю дневной свет. В четыре часа. Именно здесь. Я заметил, когда мы сидели вдвоем. На диване. И теперь так будет всегда.  Без него. И без меня.  Заделают плинтусы. А на стене. Эйдосы. Эйдосы. Попробуй останови. И не  попробую. Третий этаж. Умное место. Но, раздвинув диван, тут невозможно уснуть. А у меня болит голова. И я не привык.  Политику нужно спать. Как перед сражением. Или после голосования.  В поезде лучше всего.

И я представляю, что меня ожидает сегодня. Звоню Сольвейг. Очень кратко. И вполне понятно. Задержка. А почему я не упоминаю о  московской  квартире? Той, где я сейчас нахожусь. Да. Разумно. Зачем волновать? И все равно ничего не выходит. Скрыть невозможно. «Ты там?» –  спрашивает она. И сама себе отвечает. А я соглашаюсь. Никогда не обманывал. И вот чувствую. Она очень хочет здесь побывать. И о том речь. Без слов и намеков. А я молчу. Потому что знаю: ни в коем случае. Эйдосы. Эйдосы. Калейдоскоп. Схватка. Успокоение. И сейчас будет заново. И разрешается что-то. А солнце  прямо в окно. И сквозь эти лучи. Моя стена. Ровная тень.

Инквизитор. Он. Государственник. Вот что было для меня всю жизнь мою ненавистно. И вот почему я ушел в политику. Дело не в коммунизме. У нас позабыли, что есть учение о преодолении государства. А он инквизитор. И рядом  Сократ. И вдруг оба в одном. У Достоевского. Объединились. И это одно в моем любимом ученике. Породило спикера. А он обнаружил меня. И втягивает в свое тайное дело. А тайна…  Сократ.  Инквизитор. И между ними – дефис. Перерождение.  Эйдосы на стене. Мелькают и пляшут. И все ненавистное. Прямо передо мной. И неотступно. А у него бледное вытянутое лицо. Официальная складка. Справа и слева. Там, где ямочки в уголках губ. А глаза ровного серого цвета. И прямо как эта стена в тени за снопами лучей. По идее, он может и не приходить. Но вот он. Был. И неужели я его мог любить, как других моих. В золотом классе. Да. Ничего не поделаешь.

Да, я не могу не любить. Вот почему Сольвейг со мной. А дети мои – разбежались. И никто не любит сегодня. И они разбежались. И сознают себя, как умеют. И они сознают. И у них сознание совсем не такое, как у меня.   Да. Известно. Любой ребенок сам по себе. И в любом возрасте. Нет ни отца, ни матери. А когда они есть, это взрослые. И не больше того. Понимаешь? И ты побыстрее. Обороняйся. И будь один. Вот, я думаю, спикер мой до сих пор не женился. Нет. У него семья. Он сказал. Когда я спал, но я все уловил и запомнил. А зачем он рассказывал. Припоминаю. В государстве Платона он страж. И полагает, что правитель менее обладает властью. А семья, с детьми и родителями – потому что… Еще одно испытание. Или что-то иное. Нет, непонятно. Человечество созревает. Плодами. А они оборвутся. И упадут. Ну, отрывайся.  Какая уж тут любовь. Самопадение. И государство. И все.

Да. Как сейчас, вижу его глаза. Не изменился. И соскучился по учителю. Это неплохо. Сохранилась возможность. Увидеться в Думе. Поговорить осторожно. Здесь. Без жены и детей. Понимаю. Значит, не все потеряно. Инквизитор. Без единого слова. Потому что все уже сказано в прошлом. Сказано. Там. В трактатах и в памяти. В диалогах. И в этих эйдосах. Что-то они.  Вновь забегали. И заторопились. А! Ну, конечно. Здесь картина политического противостояния. И состояния. Сегодня. Очень тревожно. Еще немного. И взорвется эта стена. А потом.  Грохот снаружи. И все потемнеет. И вот начнется. Но пока.  Можно предотвратить. Ну, давайте. Добавлю. И чтобы уравновесить. И успокоить. Ну, хотя бы немного. Вот. Мое открытие. Оказывается,  экран управляем. Стена. Сама по себе. Но я применяю способ. Как управлять. И до сих пор такое было. Только во сне. А сейчас. Явь.

Вскакиваю по-молодому. С дивана. Хорошо – не видит никто. Бегаю. Взад и вперед. Очень сердито. Пусть она видит. Стена. Я в дурном настроении. Что-то их ожидает. А я держу дисциплину. И особым жестом. Останавливаю мелькание. И сам останавливаюсь. Посередине. В пыльных снопах лучей. Ничего не вижу. Но знаю. Стена. Спокойно. И я наверно сумею. Стоять неподвижно. И что ж? Неплохо. Оказывается, у меня свое.  Разгадана тайна. И в его серых глазах. Покой. И совсем иное. И мое сознание жизни. Вот бы   сейчас проверить. Но спикер не позвонит. Не придет. Не заглянет. А я.  Не двигайся.  Можно уехать. Кажется вот он, по-настоящему лучший день.

Кажется. Двинул рукой. Вздохнул. И все пропадает. И я свободен. Хочу записать. И чувствую – лучше запомнить. Удача на белой стене. Уникальна. Оно как в стихах. Между словами. И хорошо. И оно мое, и никто не прочтет. А  воплотится, видимо, сразу. Потому что умное место найдено. И никак бы я не подумал. Здесь. В московской квартире. А воплощение – там. Что-то случилось. Не знаю. И такому политику лучше не знать. А я ведь не спал целую ночь. Нет. Не выдерживаю. Заслужил. Обеспечен. Полный покой. До вечера. А потом за билетом. И сразу в поезд. И в родной Петербург. А найти меня здесь легко. Полная информация. И только вот никому не известно, что именно здесь умное место Платона. И ему самому. И спикеру моему. И выдуманному Сократу. И тому инквизитору, который со мною сюда                                                   приходил. И целое утро ждал всего, что совершилось потом. И не дождался.

Падай на стол головой, уж если ты не можешь лечь на диване. Падаю. И не могу уснуть. Разбираю диван. Ложусь. Под шубой тепло. Закрываю глаза. Нет, ничего. Но странное ощущение. Как будто незадолго до этого кончился разговор, которого не было. А его можно восстановить. Если подумать. И вот восстанавливаю. И становится жутко. Слышу знакомые голоса. Те же самые эйдосы, но только в словах. А на стене передо мной уже нет ничего. Подымаю голову. Сбрасываю с себя теплую шубу. Голова болит. Чувствую голод и одиночество. И вот  вновь собираю диван. И брожу взад и вперед. И говорю о чем-то вслух. Безопасно. И что это? Пересказ того, что звучало в ушах, когда я лежал и пытался уснуть. Надо записывать, потому что все пропадет. Оно не осознано. А высказано сполна.  Бывало и прежде. Но  я не жалел. А теперь досадно и жалко. Почему не записывал?  Мой новый Сократ.

Инквизитор преодолен. А спикер уже не появится и не спросит, согласен я или нет. Видимо, целая ночь в Государственной думе останется в памяти у меня, а всеми будет забыта. Вот очень просто. Если я не забуду, никто и не вспомнит. Слава богу. Вот настоящее чудо в политике. И вот почему голова болела. А теперь сразу прошла. Голод еще сильней.  Преодолею. Потому что сейчас начнется работа. Вот настоящее. Когда он забыл, все восстановлено. Как будто я окружен. Прежними учениками. И он среди них. А это совсем другое. Мы начинаем сначала. Вот они – воистину знакомые голоса. Узнаю поименно. Как это получается. В пустой комнате. Я объяснить не умею. Да ведь и некому объяснять. Потому что никто не спрашивает о том. И я вдруг вспоминаю все, что сказано вами. И внимательно слушаю. Узнаю. Готов заплакать оттого, что так легко. И так достижимо. А ты. Не отпускай никого.

Проходит время. Написана целая книга. По памяти. Устно. Я замечаю, что вновь говорю вслух. Отвечаю. Ни одного голоса – без ответа. И вдруг смутно сознаю, что я не один. Вздрагиваю. И боюсь посмотреть прямо вокруг себя. Вижу комнату. Стол, на котором ничего не лежит. Отключенный компьютер. И телевизор. И все не то. Приди в себя. Повнимательней. Прямо передо мной на диване спикер. Приподнял руку. И слушает мой монолог. И в руке у него. Ключи от квартиры. Что же? Он ушел тогда и запер меня. А теперь вернулся? Объясни самому себе. Обрываю все, что хотел сказать. Но уже поздно. Главное сказано. Остальное понятно.

Ты куда уходил? У тебя ведь рабочий день. И охрана с тобою? А ты меня запер, чтобы я никуда не скрылся. И не гулял по Москве. На маленьком столике. Все, что нужно. Хлеб. Колбаса. Минералка. Мои любимые яблоки. А там на кухне – пельмени. Вот. Запах доходит. И еще что-то. Покушаем вместе. Тоже проголодался. Принес. Позаботился. Ну, спасибо. А ведь я и не хотел никуда сбегать из квартиры. Думал поспать. И не смог. А как же для тебя наша прошедшая бессонная ночь? Довольно часто. Бывало. Привык. Но объясни. Ведь я тебе ничего не ответил. А ты уже решил меня подкормить. Или надо продолжить и завершить разговор? И ты не знаешь о том, что я пережил здесь. Пока вы ездили. И были там, в магазине. Открытие. На стене. Улыбка. Официальные складки. В уголках губ. Да? Ничего не пропало?

Ну, конечно. Все услышано и заснято. И к тому же последний мой монолог. Почему-то вслух. К самому себе. Обращенный. А самое главное. Ты разглядел. Учителя своего. Тогда и сейчас. Политическое клонирование. Обыкновенная практика. Опыт. И неужели и этому ты у меня научился? Киваешь головой. А я все больше тебя узнаю. И какое-то очень сложное чувство. Ну, давай завтракать. Или обедать. Кухня хорошая. И главное – здесь я не вижу белой стены. Пельмени в тарелках. Откуда они? Масло. Покушали. А теперь то, что на столике. В той комнате. И, разумеется, там ничего спиртного. Мы политики. И  уже сегодня первое дело. Где? На письменном столе? Но ведь только что здесь не было ничего. Прихватил. Откуда? Из дома? И туда заезжал? А где охрана твоя? Вновь улыбаешься? Что? У меня  тоже машина? Откуда? Моя? Подарок? И шофер? Припаркована? Тут внизу. И он подождет? И потом отвезет на вокзал?

Какое дело? Открываю. Листаю. Папка. Другая. А третья где? Что? Удивился?  Тоже у меня на столе. Там. Обязательно третья папка. Не понимаешь? Почему не должно быть? Да? Я сам? И никаких записей и монологов? Теперь уже я смеюсь в ответ. Невольно. И тебе не понятно. Ну что же? Дело как дело. Вижу. Оно – посвящение в тайну. Слова – иероглифы. Набор – не имеет смысла. То, что между словами. Ничего себе – технология. Вот, оказывается, как усвоены уроки. Спустя сорок лет. А о тайне молчат. Инквизитор тогда говорил. И Сократ говорил. И один Христос молчал. Но теперь все они поменялись ролями. В правой и левой папке. Материал первоклассный. И все-таки я готов. Решение простое. И тебе в голову не приходило. Но ведь уже в законопроекте. Голосовали вчера. Там уже все решено. Добавь только…  Вот пишу на бумажке. И разрываю. Ты успеваешь?

Нет. Не думай, что мы будем одними намеками. Я не выдержу. И потом – видишь стену? Пока не стану рассказывать. А технологии тут бессильны.  И записать невозможно. Их не запишешь. Эйдосы. Как у Платона. Подожди. А где она – третья папка твоя? Вынимай. И что это? Расшифровки?  А вы не научились расшифровывать мелькание и движение. Схватки. И напряжение? И мою волю? И как она удержала их в равновесии? Что записано тоже. Уже в компьютере? Нет. Не то. Видишь? – Абракадабра! Не передается. Только одно. То, что ты мой ученик. Поэтому. Брось технологии. И никто ничего не поймет. А ты… Видишь? Оба дела решаются просто. И за ними. Тайна опять.

Мы говорим. Как никогда на уроках. Я с трудом повторяю, да, мысленно повторяю то, что он говорит. Чтобы вспомнить потом. Да, неосознанное и не услышанное. Получается то, что она уже разделилась. Распалась. И это выгодно всем. И об этом вслух. Нельзя. И без государства. И без политики. Вот почему Сократ. Иронично. Поправляя хитон. И почти не скрывая улыбки. Предупреждает. И его диалоги страшны, пока наша Россия  единое целое. Что-нибудь скажет. И переспросит.  Я раньше не понимал. Зачем переспрашивать. А теперь понятно. Явный абсурд. А мы соглашались. Потому что государство у нас вполне возможно. И это не шутка. И вот почему надо скрывать от самих себя. То, что его уже нет. Россияне умеют. Убеждают. Себя и других в том, что прямо противоположно. Порядку вещей. А сами знают. И сейчас еще могут. Все повернуть. Вот в чем наше дело.

Ровный московский шум за окнами утихает. И как будто все замерло. И  прислушиваются к тому, что мы говорим. Вот, оказывается, наша задача. Вполне реально. И если кто-нибудь вслух объявит, все взорвутся. Единодушно. И сразу. По-новому. Натерпелись. И сами собой. Принуждая себя. И тогда стражами станут все. Но пока. Нужно точно выбрать момент. Рассчитать. Приготовить. Понимаете?  И вот его шишковатый лоб можно потрогать. И почему он сбрил бороду?  Я так любил. В мраморе. Пряди его бороды. Инквизитор – ирония. А вы почему спокойно? Что? Не догадывались?  Оказывается, путь к единению прост. Погружение. Само собой. В итоге. И вот почему оно под запретом. Да, оно, понимаете,  самый страшный и самый противоестественный грех. Протяните руку. Прикоснитесь. Потрогайте лоб. Посмотрите в глаза. Предупреждает. А мы…

Я закрываю глаза. Не нужно. Ни спикеров. Ни Сократов. Проголодался. Хочется есть. Невыносимо. Голод. Сокрушительный голод. А как же пельмени. Вот, зажмурившись. На ощупь. Иду в кухню и проверяю. Все точно. Запах. Пар из кастрюли. Тарелки под краном. Лавровый лист. Что-то осталось. Приступы голода вспоминаю. Как самые лучшие дни. Тогда почему-то охватывала радость. И я очень многое понимал. И слов не надо. А ведь я только что ел. Точно. То же мое ощущение. И воображал Уленшпигеля. И то, как он уплетает. И было мне хорошо. Откуда голод. Но я себе не даю поблажки. Два кулака сжимаю до боли. И голодный возвращаюсь назад. Опять зажмурив глаза. И сажусь на прежнее место. И чувствую тепло. Спикера и Сократа. И убеждаюсь. Тайна то, о чем нельзя говорить. И то, что известно любому. Из тех, кто замер сейчас. Вы. Тихо.

А мне. Смешно признаться. Голод блокадный. Протяни руку. Возьми бутерброд. Сыр. Колбаса. Буженина. И что-то еще. Возьми. Но ведь Сократ не берет. А спикер кушает. Один за другим. И ожидает ответа. Ну, почему. Он тоже нервничает. А ведь все безопасно. Детский мой Уленшпигель. Вот он прямо передо мной. И улыбка такая. Но отчего дух Фландрии и дух России не сходятся. Умру, а не притронусь больше к еде. Шум за окном. Понемногу возобновляется. Вот. Управляю. И на стене. Ровная лиловая тень. Полный покой. И еще немного. И мой голод проходит. И я опять в забытьи. И только слышу. Монотонный и уже настойчивый голос. Политика. Ученика.

 

 

 

2.

Боже. Одновременно. Говорит. Говорит. Ну, завершил. Пора. И его монолог очень хорош. А то иначе бы я проснулся и вздрогнул. На каком-нибудь особенно диком сочетании звуков. И смыслов. Но вижу. Все в порядке. Все правильно. А на стене. Одновременно люди сами себя собирают в единства и множества. И, как в свое время заметил Шопенгауэр, слушая, видят  общий, для всех  утомительный сон. И вот они уже единое существо. И воля у них одна. И одно представление. И меняется мир. Да, умница Шопенгауэр. Точно предвидел. Такое по временам. Было и будет. Но мы  отвыкли. И нам невдомек. И опять кругом тупики, тупики. Вообразили. Нет. Наступает пора просветления. Время политиков. Такие вот монологи.

Что? Сказано громко. В буквальном смысле. Потому что я вдруг… Полным голосом.  Неожиданно для себя. А мой спикер услышал. И умолк. Он добился. Разбередил.  Вырвал.  Громко и окончательно. Сказано. И теперь наша работа. С папками и бумагами. А я, уже по опыту, умею вникать в документы. И одновременно думаю совсем о другом. Да. Лучший способ. Не делать ошибок. И сразу вникать. Опережая. И уже в самом начале я знаю  точный итог. Могу поправить. Любого, кто мне объясняет. И вот сейчас. Поправляю. Тоже вслух. А спикер еще не дошел до конца. Быстрей. Быстрей. Ну, прямо как ускоренное кино. А он молодец.  Удивленно и легко догоняет меня. Поспевает. И никаких разногласий. А то иначе бы я притормозил. Нет, не придется. Принимаю заранее. И уже продумал тысячи раз. И все-таки панорама распада  поражает меня. Она, панорама, и есть наш общий сон.

Последнюю папку спикер откладывает, не раскрыв. Даже я хотел бы взглянуть. Почти очнулся. Перепроверить? Нет, не надо. Ясно, как адвокату.  Который дело выучил наизусть. А мой ученик. Ошибок не допускает. И вот уже кому-то звонит по мобильному. Правильно. А то полдня, как вырублен телефон. Подозрительно. Впрочем, это нормальный режим для спикеров обеих палат. Распорядок дня. Удивительно. И как мы хорошо уложились. Что? Уже сегодня? Свидание с президентом? И еще два часа? К вечеру. Пауза. Мы готовы. Но подождем. Конечно, я избегаю таких приемов. А для политика вредно. И еще втроем. Говорить. Опять и опять. Заранее знаю. И неужели так надо? А ты ведь мне предлагал. Полгода. А может быть, год… И когда же домой? Потом? И не самолетом, а поездом? Но зачем? И вообще – не мое амплуа. Идея сама, без меня, пробивает путь. А тут… Что такое?..

Привычное дело. И каждый раз – неимоверная тяжесть. И как будто перед уроком. Но в школе я волновался больше. А  теперь. С президентом. Уже не в толпе делегатов. И не на общих приемах. И с глазу на глаз. И это, по-моему, нам помешает и повредит. А ты вопреки…  Разведка боем? И тогда? Как раз. Неизбежно. А ведь я еще нужен. Моим дорогим и близким. И ничего хорошего. И я могу предсказать. И в каких словах. А все-таки. Необходимо. Да. Пора. Момент. Мы не опаздываем. После вчерашнего голосования.  Положено. И никуда не уйти. Втроем…  Особенно тяжело. Тебе, дорогой. Потому что рядом учитель.  А мне без разницы.   Ну, ты сам понимаешь.

А на стене. Мелькают. Мелькают. Уже не эйдосы. Президенты.                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                 Четвертый. Пятый. Неужели поодиночке? И тот, кого я предвидел? Или еще кто-то один? И тоже на белой стене. И опять. И опять. По кругу. Пляшут. Прыгают. И оказывается, я хорошо поработал. Ничего не делая. Разобрал уникальные папки. И тоже – предусмотрел. И предсказал. И, по крайней мере, не удивился. И вот устал. И на примере вижу. Столько сил забирает. Политика. Но годы уходят. А всего один час. Был бы один – посмотрелся бы в зеркало. И вот они,  –  вот. Морщины. Там и здесь. Появились. И почему-то губы стареют. Больше, чем лоб. И мешки под глазами. Больше. Но зеркала нет. Воображаю. Предвижу. А спикер мой. Такой же, как был. Та же складка. У кончика губ. С правой стороны. Чуть побольше, чем с левой. Ну, конечно. Так и было. У него живое лицо. И не может быть одинаково. Он политик.

С нынешним президентом.  Никаких у меня договоров. Мы виделись редко. И не тет-а-тет. А в массе. И ничего. Даже заочно. Тут. И на расстоянии. Тоже. И  если бы меня спросили, как я оцениваю. Президента. Ей богу. Я бы испытал затруднение. Перед камерой телевидения. И даже в простом разговоре. Нет, я не думал. Не замечал. И это принципиально. Такой человек.  Не замечаешь. И не так уж и плох. Но дело в том, что он очень опасен. Именно своей незаметностью. Я бы не хотел. Сближаться.  Лицом к лицу. И лица не увидишь. А это уж точно. И не только его лицо. Но и свое куда-то исчезнет. И недаром в его кабинете зеркала нет. Ни одного. Иначе было бы видно, как все пропадает. Прямо новый Платон Каратаев – после инаугурации. Если такое возможно. А теперь в  России –  именно так. Он круглый. Прозрачный. И неуловимый. А по возрасту – мой ученик.

Вот, между прочим. Боюсь подумать. Я ведь не всех десятиклассников помню отдельно. Может быть, затерялся. Кто знает? Спикера надо спросить. Но тут уж никак не получится. Не положено. Господи. Напрасно я так подумал. Теперь эта чушь прилипнет. И не отогнать. Каратаев? Да. Очень похож. Вот где бы Толстой ужаснулся. Нет, я цепляюсь… Образ неожиданно интересный. И надежда какая-то. Все-таки появляется. И уж тут спикер мне  сам собою подсказывает невольно. И без единого слова. Если он есть, почему бы не быть президенту. И тоже уроки литературы. И тоже какие-то зерна. И они растут. И опять загашник в душе, и там любой по-прежнему Каратаев… Нет, спикер торопится. А время еще есть. Мандат при мне. Одеваться не надо. А! Пойду – в зеркало гляну. Ванна хорошая. Бело и нетронуто. Гляжу – лицо как будто помолодело. Ей богу. Нет следов. Седина.

Вспоминаю голос. Что-то знакомое. Вот – вроде предвижу. А этого не предусмотрел. Маленькая ошибка. Но хорошо, что заметил вовремя. Спикер, спасибо. Это я вслух. Он смотрит на меня. И как будто обижен. Да, почему не по имени, а по должности. Почему? Ладно. Ладно. Поправляю себя. Называю по имени. И не потому что вспомнил. Просто имя твое не сближал с тобой.  Ну, вот видишь?  Не обижайся. А тут подожди. Голос. Та же метаморфоза. Работает память. Оживают все голоса. По крайней мере – уже десяток похожих. В прошлом. А почему десяток? Есть единственная особенность. Четкое произнесение любой согласной в конце каждого слова.

Мой  спикер выносит мусор. Из кухни. Вот он возвращается. Видит – я не в себе. И при этом спокоен. Ну, да, я догадался. Насчет президента. Значит, надо мне объяснить. Понимаете? Он ни за что вам не признается. Вообще нормально. А будет противно. И, конечно, и мне, и вам. И я скажу. Мне – больше, чем вам. А вы еще спрашиваете. И ведь я признался, а должен актерствовать перед тем, кто скрывает. И, оказывается, были такие. В том золотом, выпускном. Уже тогда он задумал. Забывать и скрывать. И теперь, когда увидит вас, проявит особую выдержку. И я скрою все от него. И сыграю. А вы… Понимаете?  Очень опасно. И я надеюсь. Выдержите. И тоже сыграете. А то ведь, я помню, тогда, на уроках, вы  не выдерживали. И вот сейчас не узнали, кто он такой. И где сидел. У какого окна. Ближе к вам или дальше. И не только вы. Даже я не помню его. Установил.  А не помню.

И что? Очень смешно? И это серьезная тайна. А вы ведь хотите жить? Или уже не хотите? Я, например, намерен. И тут мы оба должны. Сыграть. И безупречно. И так, чтобы он не заметил. А он… Вообще обмануть его почти невозможно.  И такие, как он, все видят вокруг себя. И никто, как им кажется, не умеет их разгадать. И никто. И ни в чем. Но мы выдержим, и  тут главная суть нашей встречи. Минут пять или десять. Ну, как положено. После голосования. Законопроекта. И вполне естественно. Чтобы дальше действовать и его успокоить. Да. Я уверен. Он вас узнает, а вы… Как ни в чем не бывало. И никакой актер ничего. А политик обязан. И какие-то две-три секунды. И все. Понимаете? Да что я вам говорю? Уже сейчас противно. А будет вдвое и втрое. Он поведет глазами. То на меня, то на вас. И тут легко рассмеяться. А вы – как ни в чем не бывало. Потому что нельзя.

Ну, подожди. Да, я сумею. А вы, скажи, вдвоем друг друга узнали? Еще бы. И не обнаружили? Выдержали? И забыли? Через неделю-другую. Все было забыто. Потому что первые две секунды. Его успокоили. Даже я удивился. А он человек решений. Как решил, так и будет. А иначе, вы  понимаете сами, ничего сделать нельзя. И это что-то особое. А не то, что вы думаете. Никакого доверия. Просто – дело сделано. И решено. В этом смысле с ним очень просто.  Прошел инициацию. И дальше можешь свободно общаться. И непринужденно.  Паузы. Факты. Цифры. А потом опять. Факты. Паузы. Вы уже знаете. Он все помнит. И никаких отдельных бумажек. Не то, что у вас. Потому забираем с собой нужные папки. А все, что наше, – между словами. Факты одни за себя. И не имеют смысла. Да, конечно. Разное толкование. И мы знаем, какое. И чего  ожидать. Проверим. Неторопливо.

Ну, подожди. Мой спикер. Не обижайся. Он знает. И я  должен узнать. А ты объясни. Нет, не бойся. Да, я согласен. И постараюсь выдержать. Но ты все равно рискуешь. И зачем? Пожалуй. Ты прав. Да, да. Без встречи – будет опаснее.  И подозрительнее. А он все равно пригласит меня. Как? Уже? И это пока  ты звонил?  Значит, он запланировал. Он уже, а не ты. Ну что же? Мы выполним. И вот уж действительно – трудно выдержать. Я не привык. Подожди.  Подожди. Мой спикер. Он за нами присматривает, а не мы за ним. Опередил. Ну, тогда все в порядке. И не беспокойся. И только следи, чтобы я сейчас во время приема. Не заснул как-нибудь. А то…  Будет опасно.

Все.  Подготовлено. И еще полчаса. И сама собой. Опять панорама. И                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                               занимает всю белую стену. Привлекаю внимание спикера. Он вглядывается. И ничего не видит. Вот. Лучи солнца ушли. И сиреневый оттенок пропал. Объясняю. Тут все появляется. И суетится. И пропадает. Ученик с удивлением и тревогой. Поглядывает на меня. А он хорошо усвоил, что я ничего даром не говорю и не открываю. Просит подробнее пересказать. По порядку. Что вначале, а что потом. И даже протягивает бумагу. Нарисуйте, пожалуйста. Пробую. Ничего не выходит. И она ускользает. Панорама. А я повторяю, что ничего особого – по сравнению с монологом. Но спикер следит за моею рукой. И авторучкой. И как будто читает. Иероглифы. Эйдосы. О президентах молчу. И ничего не рисую. Но ведь и бог не дал таланта. Изображать. Воображай. И тогда увидишь. А эйдосы надо знать.

Однако на лиловой белой стене уже что-то новое и необъяснимое. А спикер заметил – я рисую то, чего уже нет. А вижу другое. Пожалуйста, научите. Понять и повторить. Нет,  не вижу. Но хотя бы словами. Что ты, мой друг. Интуитивно и субъективно. И я ведь учил в свое время. И вы смотрели насквозь. Проницая меня. И на зеленой доске. Все возникало. И потом пропадало. И я говорил тогда, что это возможно. И вы умели. И, взглянув на зеленую доску, писали то, что оживало тогда. За моею спиной.  Повторяю. Вы  умели. А ты что? Разучился? Не верю. И я рисовал и не видел сам. Эти свои письмена. Потому что спиною стоял. К зеленой доске. А теперь вот… Они пляшут передо мной. Непроизвольно. И никто не умеет. А я научился. Но рисовать на бумаге… Совсем другое. Нельзя. Не реально. И я избегаю. Ну, так что? Видишь теперь? И не притворяйся. Выводи. Выявляй.

Спикер и в самом деле. Водит глазами. По лиловой стене. Ловит. И выявляет. И вот уже вполне осмысленное выражение. Может быть, он все-таки прочитает новое – все, что видится мне. Потому что умное место – не выдумка. А то иначе. Сократ не был бы третьим. А вот он сидит. Откинулся на диване. Курносый. Живой. Теребит левой рукой белые пряди. Что ему стена?  Опережает. И я чувствую запах живого. Приятный. Как от бога. И на его белизне. Отсветы. Отсветы. Прочел. Проверил. И вот его нет. И ни единого слова. По-гречески. И по-русски, тем более. Нет. А он. Что-то сказал. Надо поймать. На стене. Он и сейчас говорит. И без него. Что-то. Само по себе. Движется, медлит. И я. Кажется, понимаю. Нельзя. Только воспоминание и движенье вперед. Нельзя. А пора друг друга чувствовать и узнавать. Как я Сократа.  Вот его нет. А он все равно. Главная тайна. Спикер.

Да, мы прочитали. Оказывается, легко разрешится. Кризис. И совсем не так, и совсем по-иному. Просто. И очень страшно. И все-таки не безнадежно. Если только мы не будем. Лукаво мудрствовать. Понимаете? А в России возможно. Потому что она. Подобна зеленой доске. Или вот этой белой и лиловой стене. Подожди. Что-то опять появилось. И я не удивляюсь. Но это совсем другое. И вот пропало. И продолжает решаться. А мы не знаем. Просто  увидели. И потеряли. И уже полчаса миновало. И пора собираться. Ну. Кажется, вы проснулись. И не заснете, надеюсь. Нет, я не засну. Потому что спасительная стена. Опять побелела. И стала сиреневой. Одновременно.

Едем. Шофер поглядывает. Сбоку. И неизвестно мне. Он знает или еще не догадался. Спикер, по имени. А, между прочим. Сейчас. Мы на разных машинах. У него свой шофер. И у меня. Оказался. А мы еще не знакомы. Но он уже поглядывает. И подглядывает. И сбоку мне улыбается. Доброй улыбкой. Надо начать разговор. Первый – с шофером. Но он  понимает. Что я к президенту. Ему сказали. Конечно. Впереди машина. И тот, кто в ней. И вот особый маршрут. Мигалки. Шофер молчит. А все-таки. Что происходит? Сначала мысленно. А потом спрашиваю в полный голос. У кого и спрашивать, как у него. Только здесь такой разговор. Президент не скажет. И у того. Пустых вопросов не задают. Информация тут. У шофера. Умный человек. Но ведь и у него не спросишь. Кого он возил до меня. Тоже политика. И это неважно. А так. Отвечает. Полный распад. И пора начинать.

Обдумываю. Пока едем. Пробки. Неподалеку. Я в Кремле бывал. Всего несколько раз. Сам по себе. А на приемах – тысячи. Но с моим шофером – впервые. И чувствую – он думает обо мне. И у него что-то есть для меня. Приготовлено. И ничего не выходит. Скоро приедем. И ни одного нужного слова. Чувствую, он привыкает. Потому что надолго. И вот с этого. Надо бы начинать. А как это сделать. Если я дремлю и только сквозь сон. Пустые вопросы. Уж если распад. Пароль произнесен. Давай. Начинай. Вот уже скоро. Минин. Пожарский. Въезд в ворота. И Василий Блаженный останется уже за спиной. И вдруг происходит. То, что я бы хотел. Шофер припарковывает к тротуару. И мы стоим. А машина спикера тоже впереди почему-то сворачивает вправо. И тоже стоит. Не получилось. А шофер мой определенно. Медлит и ждет. И я начинаю. И говорю ему все. Начистоту.

Почему? И зачем? Удивительный спикер. Он  как будто бы слышит – на расстоянии. И если устройство работает, он, в ответ на свой, слышит мой монолог. Безумие. Полный провал. И что теперь?  Его шоферу ясно. Все пропало. И все равно. Прием неизбежен. Вот ворота Кремля. Два квартала. Десять минут. В запасе. Что ответит мой шофер? А очень просто. Он отключает аппаратуру. И вновь молчит, выжидая. А потом говорит. Самое важное. И, как раз, то, что надо знать. Мне одному. И вот интересно. Я слышу. И не могу воспринять. Ничего. Пустота. Попросили бы повторить, ничего бы я не ответил. А шофер повторяет. И что же оказывается. Главная  тайна – в его словах. А эти слова. Пропали опять. Впустую. А третий раз – уже невозможно. Пора. Делаю вид, что все услыхал. Клонирую дальше. За десять минут. Интуитивно.  И без ошибки. Пробую. И неужели не выйдет?

Хорош политик. Нет информации. И вот затылок и профиль шофера. Напоминает отца моего. Молодого. Как вспоминаю, такого точно. И улыбка знакома. И взгляд прищуренный – сбоку. А где же пенсне? Поневоле. спрашиваю об отце. Не понимает, конечно. И все равно сочувствует. И повторяет уже – в третий раз. Иными словами. Очень точно выговаривая согласные. Да. В конце каждого слова. Но по-особому. Нет, я понимаю. Президент иначе. Не так. А ведь и сам я привык. Выговаривать. А с годами. Не замечаешь. Но поневоле. Хочешь – не  хочешь. И я отвечаю.  Благодарю. И чтобы он подумал еще и еще раз. О пенсне. Да. Потому что. Очень похож.

 

 

 

3.

Покачал головой. Улыбнулся печально. Глянул. Кивнул. Поехал. И впереди машина. Сразу. Как по команде. Тоже. Алексей Алексеевич. Я шофера по имени-отчеству. А надо по имени. Что ж? У меня совсем другой разговор. И в той машине. Слышат и понимают. Политика. На пределе. Слава богу. Не так. Спикеру надо бы. Отменить. Но уже невозможно. Представляю. Что он прокручивает в голове. Или что-то вроде обморока. В полном сознании. И  это уже предел. И дальше нельзя. Ошибка. Не надо учителя. Но мой спикер готов ошибаться. А шофер… Откуда он знает об этом? О пенсне ничего. А о том, что учитель и ученик. Уже сообщает. С печальной улыбкой.

Вы не верьте. О президенте. И с ним осторожно. И никаких «но» и «однако». Не дай бог. Обмолвитесь. Потом  почувствуете и поймете. Говорю, надо забыть, что вы учитель. И когда-то были. Нет. Не верьте, что можно  сыграть. Не сыграете. И я не советую. Постой, Алексей Алексеевич. Помоги мне, как это сделать. А я уже помогаю. Подумайте обо мне. И об этом пенсне. Во время приема. Только об этом. И о том, почему я не знаю. Или почему скрываю от вас. Так будет вернее. Тем более, тут у меня. Кое-какая правда. Я не все вам сказал. Почему? Серьезно. Только об этом. Он догадается. Но вы забыли, и все. И обо мне. И о пенсне. И об отце. Понимаете?  А иначе я уже вам помочь не сумею. Но Алексей Алексеевич… Тише. Мы уже подъезжаем. Вот ворота Кремля. Все нормально. Все, как вы говорите. А я подожду в машине. Выйдете. Через полчаса. Минута в минуту.

Я не знаю, что происходит со мной. У спикера обморок. А у меня. Сверхчеловеческое самообладание. Или как сказать?.. Что-то совсем другое. И от шофера, и от привычки входить на урок. Он думает, что я чего-то боюсь. Он привык возить спикеров и делегатов. А я, сам не знаю, откуда и почему, но потерял всякий страх. И оказывается, это куда вернее, чем все позабыть. Ну, подумаешь. А и в самом деле. Чего опасаться?.. Моя Сольвейг дождется меня. А уж дети  – живут по собственной воле. И я почему-то знаю, что их не тронет никто. И вот я поступаю сегодня вопреки советам. И мне как раз интересно, что стало с моим учеником. В должности президента. Что стало и станет. Разумеется – и то, и другое. Ну, Сократ объявил – хорошему человеку ничего  не грозит. Боги заботятся. А уж мне… Посмеемся втроем.  И я готов ко всему. И к плохому, и к доброму. Алексей Алексеич…

Вот мы проходим. «К мандатам доверия нету». В порядке. Меня ожидают. Скрытые охранники все, от входной двери до кабинета, встречают с  удвоенным пониманием. А я безразлично. Быстро. И вот мы уже переступаем порог. Ученик впереди. А я – как положено. Знакомая обстановка. По хронике. Все вполне узнаваемо. Зеркала нет. Мебель дурного вкуса. Ну ладно. К столику. И пока спикер докладывает, я изучаю лицо. И никак не опознаю того, кто сидит передо мной. Именно – кто? И если не вспомню, то я уже не учитель. Вот соображаю. Справа – умоляющий взгляд. И голос дрогнул. Что? Президент замечает и две секунды глядит на меня.

Ровно. А  у меня – поверь – никогда не было такого ученика. Да.  Не было. Две секунды. Он вопросительно. И я ответно. Почти не моргая. Он и я. Нет. Не узнаем. Сама судьба захотела. Какая судьба? Благополучно. Он отводит глаза. На моего коллегу. А я продолжаю. И снова. И снова. Не узнаю. Ну, точно. Это не он. Кто – не он? Кого имею в виду? Прямо спросить. И назвать фамилию? Так и надо. Но вот фамилию. Не вспоминаю. По-моему, прямо передо мной. За первым столом. В тени простенка. И потому не разглядел черточек и выражений лица. И так – два года. 9-й, 10-й «В». Тот, золотой. Имя?  Фамилия? Было неважно. Сидел, не подымая глаз. И что-то читал. Постороннее. И ни разу не поднял руки. И даже, думаю,  не читал. А тупо смотрел в раскрытую книгу. Ну, как его звали… Провал.  А теперь?  Нет. Наоборот. Помнил тогда. И безразлично. А теперь. Востребовано – и забыл.

А что если прямо наоборот. И тогда не помнил. И не замечал. Проверял его сочинения. И тут же. Tabula rasa. И только сейчас. Его обнаружил. В моем прошлом. 10-м «В». И при желании. Могу разглядеть. Вот он. Разглядывай. Поправляй. Ошибку учителя. Нет, он не изменится. Тогда я не видел, а теперь доступно. Вот он сидит, отвалившись на спинку президентского кресла. То, что казалось тупым, теперь, говорят, – смертельно опасно. А я не боюсь. И тогда не боялся. Тогда – потому что не видел. А теперь – потому что все хорошо разглядел. Как интересно. Тогда – никаких диалогов. И только теперь – изначальная реплика. И я мысленно его перебрасываю. За тот ученический стол. И пытаюсь…  Почему он молчал тогда? И тупо глядел? Не подымая руки. Почему? Вот обнаружу. И сразу. Начну разговор. А пока. Напрягаю  последние силы. И постигну. И объясню.

Президент что-то проговорил. Непонятно. Пошевелились губы. Почти без голоса. Но спикер мой уловил. И слегка обернулся ко мне. Как будто ждет от меня какого-то слова. Моего подтверждения. Президент прищуривается.  Молчу.  И вот он разглаживает морщины. И тем самым дает мне понять. Что я правильно поступаю. И все хорошо. И вот, наконец, момент. Когда он обращается прямо ко мне. Почему-то зажмурив глаза на секунду. А я вопросительно отвечаю молчанием. И не отвечу. А кто задает вопросы? Он или я?  В эту вторую секунду, кажется, я начинаю что-то разгадывать. Поэтому, разумеется, мой  вопрос. И он вправе ответить. Или не отвечать. А я никого никогда не принуждал. И сейчас. Одним только взглядом выпытываю. Жду.  И, чувствую, президент готов усмехнуться. Ведь он два года глядел мимо и сумел тогда ничего не ответить.  А что же теперь?

Вот мы узнали друг друга. И понимаю – память уже не нужна. Что-то случилось. А свой вопрос. Он уже не решается повторить. А я теряю право ждать и обнаруживать и вспоминать. И отвечаю вслух первое, что приходит на ум. Продолжаю то, что недосказано прежде. И вот улыбка. Он тоже вспоминает. И  продолжает. Вслух. И все оказывается настолько забавно и мило. Что мы усмехаемся. Каждый по-своему. Я открыто и громко. А он – боком тоненьких губ. И спикер тихо, несколько раз, переводит свой взгляд. От меня к нему – и обратно. И я громко, и уже серьезно задаю мой вопрос. И мы уже все трое смеемся, как никогда не смеялись. А я собираю мысли.

Он привык видеть перед собой, как все наглы и перепуганы. Оттого что он такой. Незаметный и неразгаданный. И никакого актерства. А на самом деле. Он как в классе, так и сейчас. Нет изменений. И теперь сидит, как сидел два года. В тени. И все происходит само собой. И это его особенный дар. Его, говорю в третьем лице. А на самом деле – мое преимущество. Вот они стараются, а я ничего не делаю. Пребываю. И это проверено. И только такое. Нужно сейчас. Долговременно. Тайна. Которую знает учитель. Она такая, что ее напрасно хранить. Она сама себя охраняет. И обнаруживай в полный голос. И все равно остается. И вот, пожалуйста. Мы. Оба ученика. И учитель. И каждый в своей роли. И соединение ролей открыто и верно.  Учитель никому ничего не объявит. А спикер знает границы. Политик. И если мы будем так, и никто из нас не выйдет из роли своей. Тогда  надежно.

Дальше происходит непредсказуемо. И вполне естественно. Как на уроке бывало. Не вообще, а на открытом уроке. Когда в гостях директора школ и методисты. Было несколько раз. Вообще учителя не удивишь. Раздвоенье сознания. Сразу. Следишь за тем, что говорят. И одновременно сам себе возражаешь и находишь ответы. И – было однажды! – засыпаешь, стоя, и две-три секунды спишь и как будто теряешь слух. Здесь то же самое. Только я не стою, а сижу. Но заснул – это уж точно. И в таком особом состоянии вдруг начинаешь слышать все, что без звука. И то, что думает собеседник. Он. Один. Потому что другой временно отключился. Еще бы. Он поймал скрытую мысль президента. Поймал предвзято. Но точно. Это я понимаю. Мы научились так слушать друг друга.  Просыпаюсь. Переглядываемся. Мгновенно. Слава богу, он не заметил. Или сыграл. Ты понимаешь? Не спи.

А я узнаю все больше и больше. Да, да, это он. И говорит он одно, думает вовсе другое. О важной поправке. А на самом деле. Неизреченная мысль его… Вот уж я и в самом деле проснулся. Перебиваю вопросом. Спикер бледнеет. Вопрос не о том, что сказано, а о том… Тайном. Оно буквально и слово в слово совпадает с тем, что я думаю сам. Спикер улавливает и подстраивается. Моментальный жест. Как будто он прислушивается к тому, что мы думаем трое. Одновременно. В одних и тех же словах. И тут же взглядом – в мою сторону. Очень опасно. Самое страшное, что может быть. А мне досадно и весело. Хочется встать. И пройтись взад и вперед. Спикер взмахивает руками. Обеими. А президент косится на меня долгим взглядом. Пауза. Я понимаю. Молчи. И не озвучивай то, что и так понятно. Троим. И не отступай от решения. Не обманывать никого. И не допускать худшего дня.

Ужас. Вы что-то хотели сказать? Нет, уже сказано. Поправка. И очень точная. А за нею все, о чем не скажешь словами. Да? Простите. Дойдем. Доберемся. И всему свое время. Я сейчас кое-что вспоминаю. Кое-что. И не больше того. К сожалению. Новая пауза. Я молчу. Пересаживаюсь в кресле. И окончательно просыпаюсь. Черт возьми. И зачем это все понадобилось мне в мои шестьдесят лет. Формулировки. Никуда не деваются. Я тоже кое-что вспоминаю. Да. Кое-что. И не больше того. Слава богу. Думаю про себя. А не вслух. Да. Контролирую. Было такое. Промелькнуло тогда. Он запомнил. На первом ряду. Обычно я углублялся в класс и оставлял его за спиной. Было.

Вот почему я не запомнил ученика. Он обычно был у меня за спиной. За первым столом. И, как я полагаю, не оборачивался. А продолжал разглядывать мой учительский стол. Пустоту вместо меня. И я не знаю, слышал ли он. Меня и других. Тех, кто говорил на уроке. И меня. Хотя обычно я как будто вижу спиной. Нет, он иногда смотрел прямо перед собой. Не обернувшись. И я почему-то не беспокоился. А уже в тот год мог бы понять, что станет с этим круглоголовым. Он себе на уме. Вообразить. Вот уж теперь  передо мной. Поневоле разглядываю. И с трудом вспоминаю. Получается – открываю впервые. Изменился? Нет? Не знаю. За эти сорок лет. После школы. Да. Упустил. Перескочил. Непростительно. Зато сейчас. Наверстываю упущенное. Круглоголовый. Большие глаза. Губы не выдают ничего. Тонкие. А он их еще поджимает. Сократ.  Точно. Это он. Третий.

Даже смешно. Вот почему сегодня он вдруг оказался побритым. Без бороды. А может быть, и без шишки. Вот. Разглядывай. Непохожий. Но это он. А тогда на уроке шел разговор о «Государстве» Платона. Так. Правильно. И о том, что философ  стоит во главе. И о том, что нигде таких государств еще не было. И о перерождении. Тимократии в олигархию. А потом – в демократию. И, наконец, в тиранию. Падение. Вот почему он тогда смотрел прямо перед собой. Говорил спикер. А я соглашался. И будущий президент помалкивал.  За моей спиной. И не поворачивался ко мне.  Предпочитал  Сократа.  Того другого. Без бороды. Который изгнал бы Гомера. А может быть, он только сейчас. И увидев меня. Ну, конечно. Губы надо поджать. Философ у власти. Наконец и впервые. Хочу сказать, что он ошибается. Размышление вслух – это еще не ответ на вопрос. Молчу.

Президент замечает. Мгновенно восстанавливает ход моей мысли. Спикер в растерянности. Он тоже кое-что понял. То на меня, то на него. Теряет нить. Потому что… Где же наш тайный замысел? Что? Скачок. И все по-новому. Хуже нет – случиться такому на приеме у президента. И вот случилось. Из-за учителя, что ли? Молчат. Оба. Значит, совпали. В чем-то одном. Законопроект идеально подходит. Видимо, так. И все равно. Нельзя упускать. А тут пауза. Фантастически долгая. И ведь это смертельно опасно. Да, конечно. Они поняли что-то. А выводы разные. И тут решает политика. А не те, кто у власти. Мы все трое должны понимать. Именно здесь. Точка распада. И расхождение. Вот что значит – учитель не вовремя. Позволь. Позволь. Спикер. Что с тобой? Ты это…  Как? Вслух говоришь? В гробовой тишине кабинета?  Пауза. Дума – одно. А здесь неплохо и помолчать.

Поздно. Уже слова прозвучали. Президент смеется. Недобрым смехом. Лицо учителя не изменилось. Молчит вопросительно.  Я улыбаюсь. А сам понимаю. Все пропало. Все, что задумано. Да. Реальность политики. А мы заговорщики. Против нее. И у каждого – разные цели. А в момент понимания – единодушны. Так? Президенту нужно, чтобы мы вслед за ним. А то странно. И он такого не любит. Но пока что – поневоле – смеется один.  И снова – к законопроекту. Надо снять возражение. Поправка теперь не нужна. Зачем? Учитель отменяет ее. Жестом руки. Философ? Тимократ? Олигарх? Президент откидывается на спинку своего президентского кресла.

Неужели такие случаи были? Припоминаю. Был один. Тоже учитель. И тоже политик. А где он теперь? Его уже нет. Совпадение. Политический фатум. Есть такое определение. Оно. Мое собственное. Фатум. В такой неожиданной сфере. Да. Да. Это реальность. И это лишнее доказательство. Она, политика, есть. И кто-то следит и решает. Как судьба у греков. Над людьми и богами. Точно. Тогда был фатум. А что же теперь. Уже не первый учитель. Правда, школьный. И все равно. Видимо, и здесь. Внезапно. Сработает чье-то решение. Скрытое от президента. Он. Школьный. Дай-ка еще посмотрю. Слышал голос. Воображал. Жесты и выражение. И тогда. Не оборачивался. Тупо в книгу. Или прямо перед собой. Что? Внимательно поглядеть на прощание. А что если и вправду Сократ? Совпадение. Он ведь произнес. Прямо вслух. И не заметил. И даже спикер пропустил мимо ушей.

Что можно сделать, чтобы он вернулся домой? Прямо сейчас? А иначе фатум. Как бы Сократ поступил? Но дело в том, что Сократ, настоящий, не поступает. У него только один поступок. Отказ от побега. В ожидании смерти. А остальное. Слушать, как тебе поддакивают собеседники. В    поздних диалогах… Привыкли. И уже не возражают. Понимаешь? Это уже положение главы государства. Он достиг. Не нарушая законов. Спрашивает и сам подсказывает ответ. В формулировке вопроса. И остается одно. Соглашаться. И все соглашаются. Иногда с восторгом. И ни одного возражения. И получается… Он уже во главе Афин. А собеседники – стражи. Само собой. Да. Политический фатум. Вот к чему привели его диалоги. Именно так я думал тогда, сидя за первым столом. И даже повернулся. И рассматривал спину учителя. И все оправдалось. Ну а теперь… Плохо.

Встаю. Прохаживаюсь. Это я, а не он. Спикер следит. Ничего. Для него безопасно. Он понимает. Я тут не при чем. И вот. Разговор нормальный. Учитывая обстоятельства.  Правильно. А не хорошо то, что я засмеялся один. Учитель сразу – по  сторонам. И неужели он все во мне разглядел? И  понял. И вспомнил. Видимо, так. И думает – слово в слово со мной. Да, нам неловко. И это втроем. Каждый по-своему. Шепелявит. И мы не глядим друг другу в глаза. Прямо. Невыносимо. Как у меня с братом моим. Вот породнились. А вроде бы невозможно. Все друг о друге знать. И губы не поджимаются. И выдают. И не выходит. Потому что законопроект. Вообще, он как будто написан такими словами. И вот мы сразу втроем. Одинаково.  Заново. Прошлое. Нет. Не тот учитель. В университете. Это школа.  Совсем другое. Трудно преодолеть. Что? Оборвать прием? Нет, не получится. Да?

Они уже двое. Проговорились. И то, что думали. Выдали. Вслух. Непроизвольно. А я один устоял. И не поддамся. Но ведь надо. Фатум. Фатум. Ну, хотя бы предупредить. Ну,  сыграть. Или как? Опасно. И опять не выходит. Потому что. Школа. Школа. Вот что случилось. И непроизвольно. Когда я за первым столом. Сидел и молчал. И тупо смотрел в какую-то книгу. В «Государство» Платона. И слушал. И только по временам… Поглядывал в пустоту. И прямо перед собой.   А теперь. Ну, давай. Заставлю себя. Поздно. Поправка снята. И без единого слова. Жестом. Ну, Сократ. Помоги. Сел. Встаю. Оба сидят. Небывалый случай. Прохаживаюсь. Молча. Взад и вперед.

 

 

 

4.

Пережито мгновение. Всего лишь. Две или три минуты. Мой опыт подсказывает. Больше такое не возвратится. А я ничего не боюсь. Я политик. И я знаю, как это бывает. Всего только две или три минуты. Как у него с братом. Вспомнили. Пережили. И теперь  кто-то из нас уже обречен. Кто? Мне в мои годы уже неважно. Может быть, я. Спикер подумал. И президент. А я сомневаюсь. Кто-то из нас. Университетский преподаватель. Школьный учитель. Не все ли равно. Жертва любая. В любое время. И мгновенно. И непроизвольно. И как будто не он. И все это фатум. И вот уже мы забыли. И вновь. Та же поправка. И я засыпаю. И еще две минуты. И все решено.

Пора просыпаться. А я проспал. Прослушал. Что решили. Знаю одно. Такая поправка. Уничтожает весь мой законопроект. И неважно, кто настоял. Уж если прослушал. Значит, и я. Ничем не лучше других. Мне безразличны. Замыслы спикера. Опасения президента. И давайте не будем. В это играть. Расклад в политике. Знаю почти наизусть. Кое-что скрыто. По тонким, поджатым губам понимаю. И никакие воспоминания здесь не помогут. Я ощущаю политику осязаемо. Эйдос ее. И она сама. Там и здесь. Как божество. Из языческой мифологии. И только чувствую. Из кабинета Сократ никуда не исчез. Он стал для меня чужим и враждебным. И самое страшное. Он сейчас. Уйдет вместе с нами. И все же останется здесь. Одновременно. И это понять невозможно. И я усмехаюсь открыто. И уже теперь мой президент ничего не заметит. Потому  что фатум решил. Когда я заснул на минуту.

Вот ученики мои на меня посмотрели. Как будто в последний раз. Как будто они со мной попрощались. А я опять и опять думаю о Сократе. Мысль мгновенна. И почему-то она ни к чему не приводит. Как у него самого. И я в душе собеседую с ним. Да, да, правильно. Его рассуждения – всего лишь попытки мысли. И в итоге – то же незнание. И опять нужно сначала. И опять и опять вопросы, в которые вложен ответ. И никто не спорит. И все подтверждают. И заблуждаются. И в самом деле. Попытки. Попытки. И каждая выглядит готовым решением. И только Сократу известно, что они, ответы-вопросы, не достигают правды.  Они как движение тела. Как вдох и выдох. Кончил и заново начинай. То же самое заново. И мой бородатый вновь начинает. И опять много мудрости. И никаких решений. Слышите – никаких. Вот что нужно знать обо всем, что сказано. А взамен законопроект.

Президент отводит меня в сторону и не стесняется спикера. И что-то шепчет. А что? Непонятно. И зачем? Он шепчет, а я ничего не слышу. И ведь на самом деле я хорошо знаю себя. Всегда говорили, что я умею слушать внимательно. А вот в таком состоянии, как теперь, я уже ничего не могу. И почему-то киваю, киваю. И вроде не сплю. И опять мимо ушей – самое важное. Президент верит, а потом понимает свою ошибку и угадывает мои пустые глаза. Перестает шептать. И опять начинает. И опять в пустоту. И все-таки он договаривает до конца. И я снова киваю. И тут уж и в самом деле происходит прощание. И с законопроектом, и со мною, и с прошлым.

Да. Все так. Но я замечаю, что президент вроде бы недоволен самим собой. Видимо, но почти незаметно. Это хорошо. Я испытываю приятное чувство. Как будто что-то узнал. И душа моя приобрела. Профессиональное ясновидение. У политиков – редко. У Сократа – ежесекундно. И мне вдруг становится жаль, что я покидаю философа здесь, в кабинете. Ну, где угодно – только не здесь. И вот он собой не доволен. И заразил президента.  И, чтобы их успокоить, я остаюсь. Но спикер, оглядываясь на меня, выходит. Потом на полсекунды снова заглядывает в дверь, видит меня, и, наконец, вот он пропал. А президент потирает лоб и как будто не замечает мое присутствие. Но ведь меня не обманешь. Он улыбается сам себе и поглаживает всю свою бритую голову. Тонкие губы в улыбке становятся длинными. И, с одной стороны, взлетают вверх. Туда, где морщины. Хитрый какой. Ну что?

Мы бродим по кабинету. Какое-то время. Каждый сам по себе. А потом останавливаемся неподвижно. Друг перед другом. Ну, где же Сократ? Очень похож. На себя самого. Хитрый. И все равно он собой не доволен. Странное сочетание. Он задает какой-то вопрос. Уже вполголоса. Громче. А я ничего понять не могу. Слышу голос. И только. А он как будто не удивлен. Все правильно. Еще бы. Вопрос не тот. Ищет формулировку. Морщины. Улыбка ползет. Он пробует слово и не понимает, что я сегодня устал и теряю способность к политике. Уж если я обречен. И уж если фатум. Какие слова. Мне ничего не нужно. Я просто учитель. Присутствие. Одно. Только присутствие. Больше я ничего не могу. И сейчас время уходит. И вдруг. Ясно и четко. И как будто сквозь сон. Все обретает смысл. И я обретаю. Сначала присутствие. А потом. Оно. Понимание смысла. Вот. Вполне овладел. Фатум.

И неужели?..  Шепот и вроде бы вслух. Говорю себе. Ты пойми. А я уже понял. Слова понятны. И все же они становятся лишними. А вопрос твой очень ясен и вполне состоялся. Ты уже спросил. И я ответил. Давно. Уже тогда. На уроке.  Ты обернулся. И разглядывал спину мою. Оказывается, я тогда уже понял, как повернется наша судьба. И моя. На последнем этапе. И то, что я не вернусь домой. Ни поездом, ни самолетом. И я отвечаю тебе. Да. Я не вернусь. И ты недоволен. И я понимаю вопрос. Ты недоволен собой. За то, что я перестал быть политиком. И ты не причем. Так получилось. Да, перестал. И все же.  Не беспокойся. Это на время. На краткое время. Пока я не вышел. Из твоего кабинета. Пока остаюсь. Потому что не могу бросить ученика. И вот  не вернусь. Если надо. Все понятно. Вполне. Ты слышишь? Я отвечаю. Да, это вслух. А теперь позовем Сократа. Он здесь. Пока не ушел.

Президент оглядывается. И перестает улыбаться. Третий необходим. Обязательно третий. Спикер пропал. Это правильно. Мы его сохраним. А из нас двоих. Кто-то погибнет. Ничего не поделаешь. Нет, мы политики. И нам нельзя возвращаться. В законопроекте есть одна фраза. Которую нужно изъять. И тогда я согласен. Поправку снимаем. Вот президент говорит, как будто кто-то стоит у меня за плечами. Оглядываюсь. Нет никого. Никакого Сократа. Умница – мой ученик. Фразу нашел. А в ней, конечно. Значение всех значений. Эйдос. Ну что ж?.. Изымай. И вот я снова политик. Услышал. Понял. Ответил. И не отступлю. Потому что. Изымешь ее. И не будет меня.

Поправка возвращает философа.  И отодвигает политика. Но он остается. И ее не заметил никто. Короткую фразу в моем законопроекте.  И никто и никак. А только он – президент. И уж если она совсем такая, то забудем о ней. Повторяю вслух. Повторяю. А он. Вновь оглядывается в своем кабинете. Раздвоение личности. Как было бы хорошо. А я созерцаю. Политическим оком. Со стороны. И мне  ясно. И впервые мысли о смерти, и такое особое чувство. Горечи. И какого-то приобщения. К необъятной правде. И то, что все мы ее сыновья. И учитель, и ученик. Редко бывает. Охватит чувство. А потом куда-то исчезнет. И вот он вернулся. И пока рядом с тобой. И в тебе. И таких минут  еще не бывало. Ну, скорей. Оглядывай кабинет. Хочешь меня спасти? От фатума. Ну, спасай. Думаю, не получится. Попробуй. Пока он тут. И вот. Мы уже все решили. А ты продолжаешь чего-то ждать от меня.

Вопросов много. А поправка одна. Сними ее. И вот он ее снимает. И я вспоминаю. Имя ученика. И то, как я к нему обращался на ты. Вот это важно.  Имя  известно. Все повторяют. А то, что это оно и что он, тот, именно тот, кто сидел  у простенка, в тени, за первым столом. Это впервые. И как раз к моменту, когда Сократ появился. Вполне осязаем. Как у меня со спикером на моей московской квартире. А он тогда на диване. Третий. А теперь за столиком, там, где я недавно сидел. А президентское кресло напротив, прямо тут перед ним. Красное дерево. Коричневая полировка и бронзовые украшения. Для бритой головы неудобно. Вообще – мебель не та. А он в хитоне, за столиком,  в профиль и вовсе не видит нас. Посетил и сидит, и все слышит, и все понимает. И больше нет ничего. И он вполне видим. И осязаем в прозрачном воздухе. И опять пропадает. Опять.

Ладно. Каждый раз, когда происходит что-то подобное, уже остальное кажется мелким. Жизнь, смерть. То, что я чувствую сам себя. И то, что есть президент. Тот самый, который. Ты понимаешь, все это уже неважно. Потому что испытано. Жизнь только затем, чтобы ее испытать. И все. А от политики. Легко отстраниться. Вот – прямо тут. В Кремле. В кабинете. Смешно. Законопроекты. Поправки. Поручения. Это уже не для меня. Потому что он, тот появился. Прежний. Он, кого я люблю. С бородой. Шишкой на лбу. И перед ним отсутствие президента.  А мы в стороне. И я даже не знаю, видит ли мой собеседник. И что он видит. Наверно, другого.  Или напрасно оглядывает кабинет.  Я не знаю. Секунды. Секунды. Уходит оно. Драгоценное время. Сжимается у меня на глазах. И вот уже от нас двоих ничего не зависит. Ровные сорок минут истекли. Шофер заждался в машине.

И вдруг опять президент переходит на шепот. На этот раз не от спикера, а от него, лишнего. Третьего. И я вполне понимаю. И узнаю каждое слово. И опять возвращаюсь к реальности. И он теперь шепчет о том, что прямо хочет меня устранить. Да. Прямо так. Прямо глядя в глаза. И тонкие губы его выпрямляются. Исчезают морщины. Поджаты. И он ждет, что я снова кивну головой. И я киваю. Спокойно и  беззащитно. Потому что он спрашивает у меня согласия и ждет понимания. И если нужно и неизбежно… И тут я в первый раз понимаю, что это… подсказка Сократа. А он  уже испытал. Он, тот, кого я люблю, он испытал, и он, именно он… подсказал президенту.

Сколько раз. Уже было так. Но чтобы Сократ. Подсказал. Это впервые. И мне уже не хочется покидать кабинет. Пока я не спросил его прямо здесь. Не уходя. Пока я не выведал у него. Как же он мог это сделать. Психология любого другого понятна. И даже если ученик и учитель. Тоже все на месте. Уж если оба политики, то, конечно… И вот он, философ, здесь, подсказывает президенту. Как меня устранить. И это не сон. И если так, то я хотел бы узнать. От него самого. Отодвинув ученика. Узнать хочу, как он, философ, мог такое решить. И что у него было в душе. Когда он решал. И вообще получается, что этот курносый, и с шишкой на лбу. Который сидит за столиком и не смотрит на нас. В профиль. Он, этот самый, и есть воплощенный фатум. И потому он. То появится, то исчезнет. Ну, повернись ко мне. Борода шевелится. Повернись и ответь. Жует пустоту и не отвечает.

А президент, наконец, видит Сократа в своем кабинете. И отделяет его от себя. И как будто спрашивает его со мною вместе. Да, спрашивает его о том же. И ему задает  тот же вопрос. И никакого внимания. Курносый профиль. Шишка. Равномерно шевелится борода. Глядит прямо. А перед ним. Пустое кресло. А мы в стороне. И как будто нас нет. И неужели. Фатум. Это и есть. Философ у власти. Я иду прямо к столу. И сажусь в чужое президентское кресло. Чтобы видеть глаза. И понять. А потом, когда пойму. Будь что будет. Прямо сегодня. Прямо тут. Если надо. Вот я сел и вот могу его разглядеть. И разглядываю. Подавшись вперед. Потому что выражение его. И само лицо не меняется. Фас и профиль. А глаза. Огромные, как у Платона. Или вовсе маленькие. И они смеются. В морщинках. И видят насквозь. И не задерживаются на мне. И не в состоянии различить. Посмотри. Это я.

Безнадежно. Античность не видит. Живые, но слепые глаза. И почему я не замечал этого раньше? Ну, хотя бы там у меня, там, на моей пустой московской квартире. И спикер тоже не замечал. И мы сидели втроем. А почему теперь именно здесь. В Кремле. В кабинете.  У президента. Подавшись вперед. Опираясь о столик. Я совсем забыл. Что я занял чужое место. Президент подходит. И вежливо ждет. Когда я пересяду. Прямо туда, где Сократ. Он что? Не видит? Ну, это комедия Аристофана. Одни слепые. Там и здесь. И только я, получается, вижу незримое. А разглядеть не могу. Эй, философ. Шевели губами. Жуй пустоту. Красивая борода. Шишка вполне натуральная. Никак не поймать выражение губ. Они шевелятся. И не замирают. Еще немного, и попрошу. Прямо вслух. Ну а пока. Надо все-таки уступить. И чувствую. Как мне трудно встать. И я как будто во сне.

Просыпайся. Ладно.  Видимо, так. Фатум. Спасибо за то, что дал себя лицезреть. Не интересно. И пусто. И я подымаюсь. И жду, что он снова исчезнет. И как будто уступит мне мое место. Зря. А на самом деле… Президент обходит меня. Садится. Привычно. Вот. Поудобнее. Локотники. Улыбка. И вдруг я понимаю, что он видит. Нашего третьего. И тот видит его. Одновременно. Взаимно. Борода останавливается. Прищур оживает. Еще и еще. Наконец-то. Он, собеседник. А я стою. И только боюсь одного. Оба они сейчас повернутся ко мне. Тоже одновременно. Заговорят. И за столиком. Вот. Место спикера опустело. Ну, садись. И сейчас. Все тайное станет явным.

Отдыхаю. От напряжения. Секунды уже как минуты. Одна. Другая. Длятся и длятся. И при желании могу их вернуть. И снова. И снова. Как во сне. Возвращаю минуты. Могу повернуть. И вновь пережить. Все, что было. Минуту назад. И две минуты. Когда он появился. И когда спикер ушел. Отдыхаю. А зрение обостряется до предела. И за пределом. Еще бы. Так всегда. Перед концом. И в конце концов. Когда предел отодвинут. Назад. Оказывается, умею. Ну и что? Могу научить. Закрываю глаза. Потому что. Передо мною нет никого. Только он. Президент. И вот я мысленно. Ему сообщаю секрет. Мысленно. Улыбаюсь. Легко. И если он поймает улыбку, значит мне удалось. И я не уйду из воздуха, не сообщив то, что понял сейчас.

Президент произносит большой монолог. Но это вне времени. Вернее, за счет времени, которое мы возвратили. В эти минуты ему нужно выговориться. Я понимаю. Но я не обязан слушать. И осознавать. Все такое – политика, та, что останется после меня. Улыбка. А он говорит, говорит. Как будто нет ничего – за пределами растяжения времени. Да, я понимаю. Это нужно ему, только ему. Но – чтобы я присутствовал. Он полагает, что если что-то зацепит меня в его монологе, то я отвечу. А в остальном – согласен. А я и не знаю, согласен я или нет. Ведь речь идет об одном. Как устранять. И надо ли устранять кого бы то ни было. Кому об этом расскажешь. Кроме того, кого ты уже устранил. Но он еще здесь. Не ушел. И может услышать. По сути сказать, я и есть для него тот единственный человек. Ну, говори, говори. Собирай свои про и контра. И раскладывай их. Передо мной.

А Сократ подсказал. И устранился. Рядом пустое кресло. Нет ни спикера, ни Сократа. Воплощенный фатум куда-то исчез. Возвращаю минуты, а он все не может никак появиться. Он хочет показать, что нам неподвластен. Или то, что его и не было вовсе. А это одно и то же. Для такого, как он. Про и контра. И прямо передо мной. Тут. На столике президента. И тут я прихожу в себя. И вслух и очень громко спрашиваю его, подсказывал он или нет. Президент прерывает свой монолог и сначала не понимает, кому отвечать. На мой вопрос. Кому, в самом деле? Он, президент, ничего не подсказывал. А тот подсказал и исчез. Кому? И все равно  –  я ожидаю ответа. А эти про и контра – видимо, не ответ…  Президент приуныл.  Начинает сначала. Впустую. А он так не привык. И что же все это значит? Остается одно. На полуфразе. Прерывать себя. И добиваться того, чтобы я продолжил и договорил.

Говорит. Прерывает. А я молчу. И теперь каждая пауза тянется бесконечно. Минута. Одна и другая. И я отдыхаю душою. Внутренний голос молчит. Ну, что же ты? Говорю президенту. Прямо на ты. Окончательно. Что же ты? Говорю. Попробуй не устранять. Первый и последний раз. Только на мне. И я согласен. Эксперимент на учителе. Втайне от всех. Попробуй. И я тебе помогу. Серьезно? Да. Очень серьезно. Улыбку поймал? Ну, видишь. Все хорошо. Чувствуешь? Вот ответ. И подсказка Сократа. И в тебе и во мне. Внутренний голос. Когда он молчит. Самое верное. Он подсказывал словом.

А поправил молчанием. Я устал. Но я согласен с тобой. Попробуй на мне.

 

 

 

5.

Шофер. Вокзал. Билет. А, собственно говоря, почему? В Питер. Прямо сейчас. На машине. Алексей Алексеевич… Почему нельзя? Очень удобно. Я посплю. Подремлю. Катастрофы не будет. И к тому же. Надо проездиться по России. Кто это сказал? Кажется, Гоголь? Точно. И все-таки нет.  Поезд уже наготове. Минута в минуту. И вот я один. И в отдельном купе. Одиночном. А ведь он,  шофер,  что-то хотел мне сказать. Но на прощанье. Покачал головой. Он понял, что я не отвечу. Да, уж такой случай. Когда не о чем говорить. А ему бы хотелось понять. Ну, ладно. Я его успокоил. Что? Подходит к окну? С той стороны? Почти силуэт. Освещенный перрон. Поехал вправо. И Алексей Алексеевич. Вот мне с ним расставаться. Жаль.

Утром вернусь в Петербург. И все будет кончено. Московскую фантасмагорию. Забуду, как сон. А теперь бессонная ночь. На мягком диване. Прямо поверх одеяла. Так я люблю. Привычка. Все как обычно. А в самолете. Не предложили. Указание и мое желание. Совпадают. Фантасмагория. По нынешним временам. Несерьезно. И вот выхожу из игры. Выезжаю. Придумали поворот сюжета, когда забывают все. Узнаю. Подобные случаи были. Звонок по мобильному. Алексей Алексеевич. Да, да. Все в порядке. Спасибо. Один. Я хочу вам сказать, что я… Ну, ладно, ладно. Вы все понимаете. Увидимся. Поговорим. Ничего не знаю. Спасибо. Спасибо. Молчание в трубке. Отключаю. Ну, хорошо. Он понял. Что я благодарен. Тут в Москве он самый близкий для меня человек. Предупредил. Конечно. Еще одна бессонная ночь. До Петербурга. А там. Отключу телефон.

Закрываю глаза. Один. И сразу же открываю. Что? Неужели? И кто-то еще есть в моем одиночном купе?  Никаких диалогов. И раздвоений. А за окном летит черная тьма. И сквозь нее как будто снежное поле. Тоже летит. Очень уж быстро. Что-то мелькает. А я не могу разглядеть. Отодвигаю штору совсем. Вглядываюсь. И все равно. То же самое. Лампа на столике. Мое отражение. А он  как будто прильнул к окну. Силуэт шофера. С той стороны. Набираю номер. И тут же слышу. Голос его. Да. Он не спит. Удивительно. Силуэт за окном пропадает. А я почему-то в тревоге. Встаю. И опять сажусь.  Ты понимаешь, нет никого. А напротив. Передо мною. Пустой диван. И соседа не будет. И я не заметил. А ведь мне казалось, что я в одиночном купе. Нет. Все предусмотрено. И, главное, все уже было. И такие поездки. И бессонные ночи. И абсолютное одиночество. И уже до самого Петербурга.

Открываю глаза. И со всей очевидностью понимаю, что вижу сон. И он длится, длится. И я в полном сознании ничего не хочу разглядывать. Хотя вокруг меня все не то и не так. Удивительное состояние. И ведь я мог бы все внимательно рассмотреть. А я знаю, что это сон, и потому ничего не хочу. То же купе. Но другого цвета. И в нем кто-то есть. А я опытный человек. И со мной такие вещи бывали. И ничего не случалось. И я засыпал. Потому что одно дело видеть сон, и совсем другое – уснуть. И эти страшилки забавны и вполне безопасны. И вот я чувствую, что уже действительно сплю. И если бы даже вдруг захотел  очнуться и отогнать, у меня бы не получилось. Опасно.

Разговор с пустотой – самое трудное для меня. Дома ее, пустоты, не бывает. Потому что Сольвейг. Она в любую минуту. Просыпается. Там. И я это чувствую. А тут что-то странное. И безнадежное. До самого Петербурга. Пустота, в которой никто появиться не может. А разговаривать надо. Именно здесь. И если рядом скрытая камера, пусть догадываются, о чем я…  Мысленно. А то ведь я умею и по-иному – говорить вслух искусно придуманную бессмыслицу. И запоминать, что я при этом в тайне от всех успеваю решить. И, разумеется, решаю, но так, чтобы об этом никто не узнал. Вроде бы  как обычно. И все-таки сейчас особая ночь. Проверяю. Купе другого цвета, но точно такое, как то, в котором я засыпал. Наяву оно красное, а здесь, во сне, темно-зеленое. И вот мне снится моя бессонница в этом зеленом купе. Воображаю соседа. И говорю с ним без единого звука.

Понемногу он, воображенный, приобретает нужные очертания. Как будто я рисую в воздухе, кого захочу. И это, конечно, Алексей Алексеевич. Точно такой. Силуэтом снаружи вагона. Он и сейчас там, за черно-зеленым стеклом. Пропадает и вновь закрывает окно оттуда, с другой стороны. И я его мысленно пересаживаю на темно-зеленый диван. И теперь главное – в сплошном пятне силуэта увидеть лицо и глаза, какие были, когда он прощался в Москве со мной у двери вагона. Я хорошо запомнил. А вот нарисовать не могу. Получается то же пятно. И наконец я догадываюсь. Поговорю с ним, как с пустотой, но серьезно. И понемногу проступят черты. Вот проступают. Он молодой. И еще моложе себя самого. Такого, каким он был наяву. Там – уже умудренный шофер. А здесь большеглазый, широкоплечий. И еще более умудренный. Такие теперь появились. Кругом.

И я во сне зажмуриваю глаза. Веду разговор. И уже много сказал.  И невольно удивляюсь тому, как изменяется внешность. Он все больше и больше похож на себя. И какой-то совсем другой. И неподвижный. Пронзительный взгляд. И ни единого слова. Кивает слегка. Особенно когда разгадана  моя нелепая речь. Нарочито нелепая. Ты понимаешь? Даже во сне. Я научился так разговаривать. Вообразив собеседника. И вот я спрашиваю, как долго он водит машину. Алексей Алексеевич  подымает правую руку. Туда и сюда. Это он делает жест. И я понимаю. Долго. Уже целый год. Мгновенно перевожу на мой особый язык. Да, да. Конечно. Спрашивать больше не буду. Много. Много. Достаточно. Больше, чем нужно. И больше, чем наяву. Пользуйся. Отвечай самому себе. И не спрашивай. Это ведь очень опасно. И не повторяй о том. Даже мысленно не повторяй. Только дома.

Вот молодой. И почему-то он выбрал меня. И я зажмуриваю глаза. Надежный ангел-хранитель. И, без единого слова. А ему неясно. Почему я нарушил наш договор. Тот, когда мы въезжали в ворота  Кремля. И тогда  он сказал. А я не запомнил. И теперь вспоминаю. А он во сне сразу кивает мне и, не докончив жест, опускает правую руку. Боже мой. Да. Какая точность. Не отвечай. И ты, многоопытный, сам не знаешь, как разговаривать с пустотой. В полночном вагоне. Когда за окном летит черная тьма. И я продираю глаза. Да, нарушил. И вот зеленая вспышка. И я опять в красном купе. И наяву. А передо мной тот же диван, а на нем он, Алексей Алексеевич.

Пробрался в вагон. Пока я спал и видел  его и зеленый диван. Долго. Часа два. А то и больше. И дверь в купе. Неужели я так и оставил. И не запер ее изнутри. Не знаю. Но все равно. Алексей Алексеевич проникает везде. И это его решение.  Поездом. Разумеется. Безопасно. А он проводит меня до Петербурга. И вернется назад. И почему? Объясните. Вот уж и впрямь. Тайна. И от меня, и от всех. Тайна. И от себя. Видимо, нужно. Да, он  почувствовал. И это его профессия. И это понятно. А может быть, тут иное. И он догадался, что я политик. И что мое участие. Началось. А ведь я выхожу из игры. Но тут еще телевидение. Сообщили. Законопроект. И вот задание. Господи. Ну, до чего все это глупо. А ты посмотри в его молодое лицо. Боюсь, он решил вообще остаться моим шофером. Ну, а машина – дело техники. Она уже в Петербурге. И не спрашивай, как. Та же самая. Да?

Алексей Алексеевич молчит. А фамилия его Романенко. Был у меня   такой ученик. Давно. В пятидесятые годы. И он меня тогда предостерег.  Если вы, говорил он, заметите, что за вами кто-то ходит, прекратите вашу деятельность. Временно. Двадцать дней, и довольно. И они отойдут. А тогда продолжайте. Какую деятельность? Я не спросил. А он сообщил, что вот кончит вечернюю школу. Поступит. И будет летчиком. А потом, когда повезет груз. Над Кремлем. Там. Продиктует волю. Какую? И я опять  не спросил. И я поверил, что он, такой молодой,  может исполнить свой план. И, не зная, в чем дело, его отговаривал. И он меня охранял. Приходил домой. И по телефону. А потом внезапно женился. И все кончилось. Но я запомнил. Алексей Романенко. А теперь Алексей Алексеевич. И такой же, как тогда. Похож. Но другой. И уже теперь умудренный. И еще неженатый. Пока.

А ведь именно  он тогда и сделал меня политиком. В те, пятидесятые годы. И  я не понял. И продолжал свою деятельность. Учил. И записывал кое-что. И складывал в папку. В одну. И она в Петербурге. У меня на столе. Материал для рассказа. Но почему-то. Когда сейчас вспоминаю, в душе профессиональная боль. И хочется плакать. И здесь уже, конечно, политики нет никакой. Романенко. Один из лучших моих и первых учеников.  И где он сейчас? И я помню. Когда он в десятом классе женился. В середине учебного года. Он сразу осунулся. И побледнел. И перестал глядеть живыми глазами. И внезапно краснеть по самую шею. И ложиться головою на парту. И смеяться. Все в нем куда-то пропало. А потом он и сам исчез в никуда.  И только один раз позвонил. И предостерег. И я его позабыл. И вот повторение.

Да.  Мы как-то остались после уроков. Поздно. И говорили о чем-то. Он еще признался мне, что женится скоро. И все выспрашивал, что я читаю и о чем думаю, когда утром по набережной иду на работу. И вдруг я почувствовал страшный жар. Температура. Озноб. И он довел меня до остановки, и посадил в трамвай,  и сам сел и проводил меня до самого дома. Ну, прямо совсем как сейчас. И как будто я ловлю полное сходство.  А на самом деле. Он другой. И вдруг вспоминаю. То, что не сумел тогда разглядеть. Да. Лицо у него…  Не такое уж молодое. А все равно. Это он. И я тогда его потерял. И вот он сам появился и приходит за мной.

Полвека. Больше. И то же самое. Как будто вчера. Приятно осознавать. Ничего не меняется. И это сейчас очень важно. Понять. А от нас, политиков, зависит немного. Совсем ничего. Смена власти, мельканье десятилетий никак не влияет на то, что я называю невидимой силой. И ее сейчас не видит никто. Потеряли способность.  И президент. И спикер. Один Романенко… И откуда он взялся? В момент, когда я, по сути, остался один. И до Петербурга. Он поможет мне выйти из этой игры.  Сам затерялся когда-то. А я буду по утрам думать и продолжать свою деятельность. А он меня подождет. И поеду в любую точку России. На моей московской машине. Там – работа. А здесь, в Петербурге. Временный отдых. Но ведь я пока еще не приехал. Остаток ночи.  У нас в запасе. И я, без единого слова, продолжаю наш разговор. Прерванный полвека назад. И как будто вчера. Повторение или чудо? Молодое лицо.

Да. Никакие проекты политики не помогут. Сила невидима. И от нее чудеса. Там, где, казалось бы, все решено и продумано. Вот Романенко. Ведь он где-то есть. И, я думаю, летчиком  не был. И бомбы не возит. Перевороты у нас другие. И все-таки. Не только одно внешнее сходство. Тут что-то большее. И если я сейчас поведу разговор, он сразу поймет и как будто бы вспомнит. И даже подскажет  кое-что из того, что я позабыл. За эти полвека. Думаю, если такое случится, оно будет нужно той невидимой силе. Что над нами и в нас. Большая политика неизбежна. Она как раз и невидима. А мой шофер уже не нуждается в памяти. И ничего не надо осознавать и подсказывать. Проекты. Проекты. Большая сила внезапно. Сама. И непонятно откуда. Обновление. Тайна. Алексей Алексеич смеется. И не понимает. А действует правильно. Проникает в купе. И провожает политика.

Я допускаю. Это его решение. Но оно совпадает. И уже есть что-то. С чем совпадают события. И все, что происходит. Этой бессонной ночью. В нашем реальном красном купе. Цветы на столике. Черные шторы. Летящая тьма. Силуэт разгадан. И я смеюсь. И все объясняю. И надеюсь, что он добавит и откроет непонятное мне. И ничего не вспомнит. О Романенко. Потому что он сам. Каким-то образом. Повторяет заново. И по-другому. И так будет всегда. И только одно непонятно. Почему нельзя было на машине. Из Москвы в Петербург. А! Потому что машину. Перегоняет кто-то другой. И вот, оказывается, удалось обмануть. Обвести. Легко.  Самого президента. И спикера. И даже меня самого. Какой молодец. Да, я бы хотел, чтобы за мной закрепился. Именно этот. Ангел хранитель. И желание совпадает. И почему-то легко и свободно. И вот я уже понял. И больше не буду. Все. Запрет.

И все-таки спрашиваю. Какая у вас фамилия. У тебя. И тут, пуская все под откос, объясняю прямо вслух, да, объясняю, почему я спросил. И о том, что где-то сейчас. Мой ученик. И что с ним случилось. И что было тогда. Алексей Алексеевич смеется и отвечает. Как на духу. А вы объясните. Как догадались. Моя фамилия? Романенко. Отец погиб. А дед – пропал. Куда? Не знаю. И не знает никто. А он как раз и есть ваш ученик. Вы так думаете. И ошибаетесь. Нет совпадений. И это закон. Если бы нас поставили рядом, вы бы увидели, какие мы разные. Вот представьте. Он сидит. Рядом со мной. Нет, не пойдет. А жизнь куда веселее. И это лучше. И для вас. И для меня.

Стоп. Остановка. Не предусмотрено. И так внезапно. Мгновенный тормоз. Так что я качнулся вперед. И Алексей Алексеевич, вытянув обе руки, пытался меня удержать. И такой же толчок.  И вновь неожиданно.  Тронули в путь. Вообще-то, невероятно. Так поезда не тормозят. И не трогают с места. Алексей Алексеевич? Мы переглядываемся опять. Недоумение. Верю. Мой шофер ничего не знает. И первая мысль его. Совпадает с моей. И мы усмехаемся. Как-то невесело. И не обращаем внимание. А поезд опять набирает скорость. И вот уже летит над снегом. Во тьме. Как самолет. А это как раз нам и нужно. Вдвоем. И уже как будто под нами. Земля далеко. И облака не скрывают. Ее далекую темную белизну. Груз у нас в головах. И сейчас. Алексей Алексеич. Продиктует волю свою. Нет. Наш самолет. Летит по земле. По рельсам. Как будто он уже приземлился. И сбавляет скорость.

Какая воля? У меня совсем другое. И не надо ничего диктовать. Сила невидимая действует лучше. Когда ей не мешают. И сейчас она в полную мощь. Ночью. На земле. Одолевает снежный простор. И тьма летит ей навстречу. Какие мы разные. Были и остаемся. В начале и в конце полувека. А для меня – целая жизнь. Вот разбросала нас. И снова соединила. Романенко смеется опять. И красный отсвет вспыхивает на его бледном лице. Играет по ходу поезда. Очень похож. Неужели все то же самое?  И я возвращаюсь к началу? А ночная сила. Меня бросает вперед. Вот хорошая фраза. И надо прямо спросить. Прямо такими словами. Сразу и вслух. И вот как будто спросил. А он ответил. Как будто. И продолжает глядеть на меня. Выжидая. Нужный момент. А на самом деле. Он думает. Почему поезд притормозил. А я не забочусь. И вдруг он встает. И запирает зеркальную дверь из купе.

Глубокая ночь. И в коридоре, я думаю, нет никого. И я уже давно перестал бояться. И тут вдруг мне приоткрывается тайна. Моего Романенко. И я понимаю, куда он пропал. Молодой дедушка моего Алексея. Шофера. И я бы даже мог ее сообщить. Ясновидение. Воображение. Или простая догадка. Алексей Алексеевич. Боится его шагов в коридоре ночного вагона. И он не знает, кто может сейчас появиться. И на всякий случай. Хорошо. Дверь на запоре. Он не знает. А я догадался. И почему-то боюсь. И рад, что дверь на замке. Страх меня заразил. Очень забавно. Что я? Впадаю в детство? Не знаю. И только жду. Вот-вот опять заскрежещет. Неожиданная остановка. И кто-то войдет или выйдет. Прямо здесь. В ночном безлюдном просторе. Снежного поля. Когда ни одного огонька за окном. Там. Далеко. В полуночной тьме. Но поезд ровно летит. Поет. И вот еще набирает скорость.

Между нами зеркальная дверь. Между тем и этим. И вот. Сквозь пение рельс и колес. Различаю. Шаги удаляются. И я не могу понять. Почему так спокойно сижу. Вот опять шаги. А если я встану. Алексей Алексеич позволит? И вот я встаю. Поворачиваю защелку. И сразу. Прямо.  Распахиваю зеркальную дверь. Там нет никого. И сразу меняется. Мое состояние. Нет удвоения красного интерьера. Нет моего отражения. И Алексей Алексеич пропал. Оглядываюсь. Вот он. Вот. На месте. И даже не встал. И голову не повернул. Сидит на красном диване. И я  выглядываю из двери. И только тут замечаю, что коридор темно-зеленого цвета. Пустой.

 

 

 

6.

Живу тихо и незаметно, как будто меня и вовсе нет. Разумеется, не может быть, чтобы обо мне позабыли. Как же. Если бы я включал телевидение – прямой эфир, дискуссии, комментарии – то, уж конечно, только бы и слышал имя свое. Но я опытен и знаю – споры идут не по существу проблемы, а по мелочам и частностям. Нечего слушать. И я не включаю. Телевизор забыт.  А  в законопроекте формулировки такие, что ни одна запятая не будет поправлена. Рейтинг хорош. Народное мнение на  моей стороне, за меня – подавляющее число голосов, и телевидение того не скрывает. И ведь недаром никто меня даже не приглашал на такие дискуссии. Упоминают все, цитируют и не приглашают. Как будто я уже в другом измерении. И в самом деле: законопроект меня исключил из реальной политической практики. Пока. Передышка. Отдых. Небытие.

Вот оно. И не знаю, как в жизни, а в политике так. Ну что же? Есть время подумать о существе того, что предстоит. Вот она – свободная мысль. И никто и не подозревает о ней. Ни спикер, ни президент. С текущей политикой она связана мало. Да. Превосходный способ исчезнуть. Параллельно жизни. И вот незачем тебя устранять. «Прекратите деятельность», – мне советовал  мой Романенко. А внук его, в сущности, повторил тот же совет. И зато у тебя наготове деятельность в другом измерении. И как будто бы и нет ее вообще. Политики поняли.  Имя склоняют, законопроект обсуждают. А меня и в самом деле – не существует для них. Самое интересное – близкие  ощущают мое отсутствие, как и все остальные. А ведь я для них не политик. И это счастье – достичь  незаметно искусства подобного исчезновения. И я напрасно пытался бы объяснить, в чем оно состоит.

Шапка-невидимка – лучшее объяснение. Зигфрид, победивший дракона. И уже невидим, и даже скрываться не надо. И тебя обнаруживают и вроде бы смотрят насквозь. И с тобой разговаривают, но всерьез не принимает никто. И ни слова о том, что обсуждалось и принято в Думе. И воистину прямо небытие. Для тебя одного. А другому не посоветую.  Один. Так  отдыхаю. И это уже не впервые. Но тогда, прежде, не было крупных побед. И  чего-то ждали еще от меня. И сам я от себя ожидал. Относительный отдых. А теперь. Вот самое время подумать. И поразмышлять, на чем обычно обрывается мысль. Потому что слова здесь почти бесполезны. Особым способом. Вот, наконец, она – условно говоря, третья папка твоя. Тогда я начал ее и так ничем и не смог заполнить.  Вот она – передо мной на столе, почти пустая.  Несколько записей, еще до того, как это случилось.

Долой. Разрываю их, даже не перечитав. А ведь это, по существу, первая часть из того, что вошло в мой роман. И что ж? Все. Обойдемся. Будем жить, позабыв о том, что я готов уничтожить. Как приятно! Какая свобода.  И ты слышала, Сольвейг, мой монолог?  Это все я произнес.  А ты меня поняла. И  сразу незаметно ушла и оставила здесь одного, тут, в моем кабинете. Так что я даже не знаю, была ты или нет рядом со мной. Была. Конечно, была. И ты понимаешь,  нужно молчанье сейчас. Только оно. А я  говорю и вижу тебя. Говорю и не буду записывать. И это самое лучшее в политическом небытии. И тебя никто не услышит. Произноси отчетливо, громко. Произноси.  Каждое слово. Так, чтобы могла услышать дочка и даже сыновья, которые после твоей победы и возвращения живут отдельно, каждый у себя и каждый – по-своему. А ведь прошло с тех пор всего несколько дней.

Дочка пока еще рядом. Она присматривается ко мне. И у нее какие-то замыслы. Чувствую. Вызревают. И скоро она объявит о них. Потому что и теперь она продолжает во мне видеть политика. Но по-особому. И я почему-то спокойно жду неизбежного разговора. Сольвейг знает, о чем. Вот почему и ушла. И вот почему я говорю отчетливо, как будто она слышит меня. Да и дочка  сквозь эту стену. Слышит. И ни звука в ответ. Затаилась. Притихла вся ее молодая жизнь. А то, что меня склоняют на телевидении, это ее не касается. Она так умеет. И слава богу. Продолжаю вслух. Себе самому.

 

Да. Уже несколько дней живу, не выходя из квартиры. Это после ночных приключений в поезде. Романенко-внук тогда довез меня домой на своей машине. Ее успели за ночь перегнать из Москвы в Петербург. И так я таился два или три дня. Уж не помню. А позавчера вышел в первый раз и прогулялся пешком. До Эрмитажа. И повернул домой. Постеснялся. Но сегодня войду в Эрмитаж и там привычно поразмышляю о предстоящем. Дальнем и близком. Поразмышляю. И если при этом останусь в политическом небытии, лучшего отдыха быть не может. Гуляй, смотри, думай и ничего не записывай. А если запишешь хотя бы два слова,  –  сразу тебя заметят и выявят. И сразу ко мне обнаружится тот интерес, которого я не хочу.  И если узнают меня, плохо придется. Ничего. Рискнем. И вот я уже в музее. Полупустой первый этаж. Бархатная скамья. Как в детстве. Незримо.

Тогда, ребенком, я воображал себя политиком, и здесь, в Эрмитаже, обдумывал судьбу моего народа. Я, ребенок,  воображал себя новым царем.  И уже после того, как императора свергли и расстреляли. Мама рассказывала. И я представлял себя незримым воплощением совсем другого царя. Себя самого. И  действительно, никто о том догадаться не мог. Да и посетителей в Эрмитаже после войны было немного. А я учился  в четвертом классе. И вот после уроков. Приходил. А меня знали и пропускали в музей. Бесплатно. Потом. Потом объясню, как такое случилось. Пропускали – не то, что теперь. Зато сейчас воображаемое почти вовсе сбылось. Нет, я не царь, но и впрямь обдумываю именно здесь то, что не понял тогда.  Или понял. Но это не тот мой законопроект, который сегодня  главная победа в политике. Нет, продолжение моих детских мыслей. Надо их вспомнить и довести до конца.

Попробуй. А это все равно, что возобновить только что виденный утром сон, который взял и растаял. И я много раз пытался в детстве и не умел. А сегодня, может быть, что-то получится. Решения, конечно, лучшие,   приходят во сне. И как их оттуда взять, перенести, перебросить.  И ничего не подменить в них, и ничего не забыть. А главное, приспособить к реальности, и к современности, и ко всему, что именуют политикой. Ну, попробуй?  И вот я воображаю, воображаю. И чувствую – что-то всплывает из памяти. Улавливай и не утеряй. Что-то связанное вот с этой статуей Марсия. Он, пригвожденный           к дереву и висящий на своих слабых руках. Мрамор тогда находился вот здесь направо, прямо у этой скамейки. А я не очень любил сидеть, но тогда почему-то присел на скамью и увидел статую сбоку. И вот  я  подумал и по-детски представил себе дальнейший ход нашей истории.

И вообще вокруг что-то жестокое,  страшное. И еще бы. Аполлон срывает кожу с того, кто с ним состязается, а его самого прибивает к стволу и подвешивает. Его или кожу его. Белая некрасивая кожа и я с нею рядом. Как понять богов и людей? Что-то было еще. Неуловимое. А! Я усомнился в античности, которую очень любил. Марсий мне напомнил Христа. Но только тут не человек приговаривал бога, а бог распинал человека. И я очень живо представил себе, как это было. Стало еще страшнее. И вдруг я заметил тогда, что  я один, один сижу рядом с этой мраморной статуей. И даже знакомой старушки охранницы, той, что  сидела у двери, той тети, которая, как я думал, знала и любила меня, и ее тогда не было рядом. Но и сейчас нет никакой старушки, и зал почему-то абсолютно пустой. И в его пустоте и скрывается тайна, и вот она, тайна, вновь прямо передо мной. И опять ускользает. Именно здесь. А это значит, здесь и ответ. И со всей очевидностью. И просто я сам вновь оказался в другом измерении.

Да. Опять. Оказался. Вот. Некрасивое тело или кожа Марсия и античные позы мраморных статуй. Тогда была мысль, а сейчас пронзает острая боль. И мне хочется, чтобы кто-то появился и понял мое состояние. А вокруг. Нет никого.  И в этом все дело. И никто не следит. И никто не готов меня устранить. А может быть, потому и полная пустота, что я один в этой анфиладе и галерее. Зеленой, прохладной. Где так  много белых фигур.  Холодных и неподвижных. Удобно как раз. Устранять. И вот я встаю со скамьи и разгуливаю по залу взад и вперед.  Натыкаюсь. Постой. А ну-ка выйди из забытья. Ты ведь умеешь и можешь. И мгновенно зал уже наполнен людьми. Шум присутствия возобновляется. И я вижу – все меня замечают. Вот перешептываются. Вот кто-то хочет ко мне подойти. Но я делаю жест рукой и указываю на скульптуру пригвожденного Марсия. И вновь стихает шум. И я шепчу ответ на мой давний вопрос.

 

Ответ очень простой. Он проще евангельских истин. И легко исполним. И только в моем измерении. Вот. Надо людям открыть способы и приемы перехода в него. Попробуй. И будет совсем другая политика. И вообще не то и не так.  Ибо уже нет ей никакого особого применения. А я  всматриваюсь в лицо античного Марсия. И почему-то  представляю себе искаженный лик Аполлона.  Бог совершил расправу и заново издалека любуется жертвой.  Как прогнать этот образ? У меня есть один затаенный способ. Я воображаю себя тем, на кого смотрю. А у него спокойное лицо – Марсий как будто не чувствует боли. Никаких мук. Его голова свесилась, упала на грудь. Борода и спокойные губы. Да. Эта статуя лишена сострадания. Нет в ней и страха. Молитва Аполлону, и только. И я содрогаюсь. И как будто с меня содрана кожа. Вот и все. Вот он –  мой способ уходить от политики. И вот  оборвалась моя детская мысль. А теперь она ясна до конца.

Остается немного – перевести эту мысль в слово. И проговорить  вслух, иначе ничего не получится. И я пытаюсь шептать вполголоса – в своем измерении. И шептать себе одному. И так, чтобы никто не заметил. Шепчу. И все больше и больше удивляюсь, как все ясно и просто. Я вновь себя вижу учителем. И это одно из тех редких состояний, когда я счастлив, оттого что  все происходит как сон, и оказывается, я уже пережил, в каком-то особом виде, и буду еще много раз переживать это внезапное состояние. Все то же самое и совсем другое, и неожиданное, и как будто бы  самое лучшее из того, что я переживаю сейчас. Вот все так просто, и все так счастливо и хорошо.

Объяснить? Шепотом уже не поможешь. Приходится говорить в полный голос. И это возможно. Люди привыкли. Мобильные телефоны. В Эрмитаже нельзя. Но исключения… Почему бы и нет. И я говорю все громче и громче. Отчетливо – каждое слово. Измерение меня охраняет. Я чувствую, что я недоступен. И это придется признать. И  признают. И кажется, даже Марсий исподлобья глядит на меня и слушает мою странную речь. И так бывает во сне, когда слышишь узнаваемый голос откуда-то прямо из яви. Да, да, конечно. Меня давно окружили. И я уже целый час, наверно, объясняю мой знаменитый законопроект. И все понятно. И все согласны. И никто не спорит. И даже вопросов нет. И сам я задаю вопросы и сам отвечаю. И все как будто усвоили эти ответы, и очень рады, что сами правильно поняли их.

Стоп. Невозможно. Как  все это могло получиться. Эрмитаж позабыт. И скульптуры уже нет, и музея не существует. Но выглядит – как положено, по-эрмитажному. Экскурсовод и группа. Четко и внятно.  Громким голосом. Простор поглощает звук. А группа все больше и больше. Но и такое возможно. И вот уже как будто  небытие. А в то же время – сплошная политика. Попробуй уйти. Не уйдешь. Попробуй выразить словом. И все равно все вернется в прежнюю знакомую жизнь. Из твоего измерения. А как же Марсий? И как это чувство радости? Вновь несовместны друг с другом? Да, несовместны. Фраза какая-то странная. А на самом деле вот, оказывается, полная совместимость. И так, я чувствую, будет везде. И я свободен. И все-таки нужно, чтобы зал не переполнялся народом. И опять я  указываю на Марсия. Но вижу – никто не понимает мой жест.

Пора уходить. Иначе как бы чего не вышло. Помнишь, сказал Панург – я  ничего не боюсь, кроме опасности. А я и той не боюсь. Но в Эрмитаже нельзя. Из уважения  к детству, к Марсию и к моей тишине и пустоте зеленого зала, где я был счастлив еще до того, как оно, счастье, пришло. И  уже тогда я узнал, что буду подобное переживать много раз. А теперь? Неужели в последний? Острая боль. И я прошу расступиться и ухожу.   И догадываюсь – кто-то за мной идет. И я убыстряю шаг. И все равно. Он. Кто-то за мной. И точно повторяет мою походку, и как будто хочет, чтобы я обернулся. Хочет и, напротив,  не хочет. Ради той конспирации. Той, что в поезде из Москвы в Петербург. Ну, разумеется, это он. Мой Романенко.

 

 

 

7.

Да, уж точно. Теперь он долго не оставит меня. Выхожу из музея – он  рядом со мной. И повторяет мой шаг. И уже ни единого слова. И даже странно. Почему Петербург для меня  –  город молчания.  В поезде говорили, а потом… вокзал,  машина, и сейчас по дороге домой. Что?  Неужели все сказано там, в Москве и в Кремле? Пытаюсь что-то спросить. А он кивает поспешно и не отвечает.  Молчи. Надо молчать. Понимаешь? С самим собой. А я так не умею. Ну что ж? Я выполняю советы, и пока – все  хорошо. На молодом лице Романенко  не вижу тревоги. Вглядываюсь и удивляюсь, как  он похож на своего милого деда. И так же краснеет, и такая ж улыбка – выражение любви и доверия. Смелый. Умный. Решил меня охранять. И, уж конечно,  деда не помнит, потому что не видел. Ну, я ему расскажу потом. Как-нибудь. А сейчас у него за улыбкой сокровенная, тайная мысль. Какая?

Вот. Пока мы идем, я как будто отсутствую. Люди меня узнают, но, взглянув на моего молодого шофера, сразу обо мне забывают. Они проходят мимо и дают мне пройти. А если кто и пытается остановить меня и спросить, Романенко сразу быстро встает между нами и еще что-то делает незаметно, и вот  прохожие мгновенно мелькают мимо и отпускают меня. И даже когда я хотел бы ответить. И это забавно. И – странное дело – я привыкаю. Мы идем по набережной Невы, и ничего не случается. И не может случиться. Все как надо, и дай бог, чтобы так оставалось. И я понимаю, что Алексей Алексеич  перешел в мое измерение. И потому с ним хорошо бы начать новый большой разговор о том, что я продумал там, на бархатной красной скамейке, у статуи Марсия, пока еще никто меня не узнал. Хорошо бы начать.

Дорогой Алексей Алексеич.  Вы перешли ко мне. Попробуйте объяснить, как это у вас получилось. А Романенко молчит и вроде не слышит. Алексей Алексеич, объясните, прошу. Нет. Он краснеет. И та же улыбка в ответ. Говорю, что он очень похож на деда. И что дед у меня учился в десятом классе, когда был молодым.  И вдруг с Алексеем происходит что-то неладное. Он мотает головой и делает жест. Одновременно. И головой, и рукой. Отрицание.  И ни слова об этом. И молча. Одним только жестом. И сразу выходит из роли, или что-то иное случается с ним. Он отстает от меня. И смотрит совсем другими глазами. И я останавливаюсь. И теперь уже  мы без  охраны. И беззащитны оба. Или мне показалось. И хорошо, что пока рядом нет никого. Я поворачиваюсь и возвращаюсь к нему. Как он похож.

Мы стоим. И ни шагу, пока он овладеет собой. И уже теперь очевидно. Разговора не будет. И в моем измерении все без реплик и слов. Как было, пока мы шли. И ничего не надо. И задавать вопросы, и отвечать себе самому. Нет, не надо. Иди. Отдыхай от мысли. И от прежних воспоминаний. А если не можешь, не втягивай никого в эту свою особую жизнь. А я на ее границе. И, конечно, приду на помощь. И не трогай деда, отца. И свои молодые годы не трогай. А то иначе – как в Эрмитаже.  А ты и сам не заметишь. Иди и молчи. А если  был счастлив, то забудь об этом теперь. И не трогай, не трогай, прошу. Алексей Алексеич. Успокойтесь. Да, я все понимаю. И знаю, что это серьезно. Пойдемте дальше. Вот скоро мой дом. И уж конечно. Вы сразу куда-то исчезнете и пропадете, пока я забуду все, что надо забыть.

Искренно. Понемногу. И все же мне интересно, как он у парадной оставит меня. Куда пойдет. А все очень просто. У парадной машина. Его машина.  И я ее узнаю. Как в Москве. Но, впрочем, таких машин сколько угодно. Стекла немного другие. И, когда он садится, над ним какой-то особый звук. Он внутри салона. И то  же было тогда. Я запомнил. Точно. Он.  Этот звук. А перед тем, как уехать, шофер опять взглянул исподлобья. Спокойный. По-прежнему. И мне было жаль, что он уезжает. Я уже хотел  сказать. Но вовремя удержался. И все же меня охватывает какое-то счастливое чувство. И никаких признаков боли. Потому что. Боже мой. Как он похож.

А кому он служит? И кто ему платит? И как могли допустить, что он вдруг исчез из Москвы? И почему его ждут в Петербурге? А ведь и я обязан ему за работу. И вообще мне, политику, надо бы все это знать. Но, видимо,  я не вникаю. Потому что… И об этом тоже надо молчать, как и обо всем остальном. Привыкай к измерению. А уже  граница охраны тебе обеспечена. И все как сегодня. Хорошо. Согласен, пока отдыхаю. А потом… Был бы молод – не выдержал. А теперь охрана – годы мои. И спокойное отношение к смерти. Вспоминаю невольно  разговор с президентом. Спикер и то избегал таких прямых объяснений. Потому и скрылся.  Пропал. Помнишь?  Да, пропал и не объявился потом. И все же я  думаю и допускаю, что мой шофер обречен перейти на особое положение. Или, по крайней мере, откуда-то появляться внезапно.

Вот примитивная логика. И уже не похоже на правду. И подобные технологии в политике опоздали. А сейчас другое. И я знаю, что. И откровенно и просто. И потому что народонаселение в России куплено и разбито. И кругом революции. Так или иначе – по нашим следам. Но мы уже не хотим.  До поры… И вот Романенко вроде бы предчувствует, что мы скоро догоним Африку и Китай. Да, и Китай. И это я говорю как политик, профессионал. Из моего измерения. И в нем уже готовы российские предведения и ответы. Но пока бесполезно. Или повторяется твой Эрмитаж. А в законопроекте… Впрочем, теперь это уже не проект, а закон. И что же? Новая революция, как и всегда, –  ниспроверженье законов. Разгон Думы и 18-е брюмера. А Наполеон и Сталин мгновенно обнаружат себя. Нет. Романенко знает что-то иное. Иначе он бы не улыбался, как дед. И не охранял бы меня.

Вот машина отъехала. А я продолжаю стоять на крыльце парадной и смотрю ему вслед. Почему он так уверен, что я сразу открою наружную дверь, подымусь по лестнице, уеду на лифте и войду к себе в кабинет? Да, он  уверен вполне.  И отъехал решительно. Как в Москве. И куда – не сказал. И мне вдруг становится невыносимо грустно. И я грущу не только о нем. Ведь все они ученики – и спикер, и президент, и даже он – Романенко. Внук. Повторение. Он. Третий. А мне только третьего и недоставало, чтобы установилось в душе равновесие и та особенная грустная тишина, в которой невыносима любая внезапная боль. И ты теряешь всякое представление, где ты и почему  оказался таким в конце всей своей жизни. А она, жизнь, точно, подходит к концу. И так мне еще никогда не бывало. Ученики – всякие, лучшие и не самые лучшие… И дело даже не в них. Все, с чем расстаешься… А как это удержать. То, что было. И то, что теперь.

Вот я стою у парадной двери и двинуться не могу. Только домой. Неизбежное сделано. И все вышло благополучно. Есть о чем повспоминать и поплакать. Но я, конечно, плакать не буду. Вхожу в парадную, поднимаюсь на лифте, открываю дверь и сразу к себе, в свой кабинет. А потом к Сольвейг. И к моему одиночеству. И, видимо, смерти мне пока удалось избежать. И есть еще те, кто спасает меня. Ведь вот в законопроекте, который сегодня у всех на устах, там для внимательного читателя многое спрятано в тексте. И там есть фраза. В четвертой статье десятой главы. Ее никто не заметил. Один президент предлагал ее исключить.  Но и он как будто бы согласился, если меня устранят…  И я был согласен. И вроде бы мы договорились вполне. А тут Романенко и мое политическое небытие. Но все равноценно. Какая разница? Небытие или смерть. Или случайная катастрофа.

А почему в Эрмитаже никто не задавал мне вопросов? И какие из них я сам к себе обращал? Не помню. Может быть,  им, кто слушал, я предлагал перейти в мое измерение? И никто не спорил и не возражал. И теперь я понимаю – люди не слышали и не замечали вопросов. И только один мой шофер все слышал и все замечал. Но и он теперь куда-то уехал. Оставил меня. Потому что пока все в порядке. Да,  он спокоен. Порядок не нарушит никто. Сольвейг сегодня в каком-то особенном настроении. Жалеет меня и готова сказать то, что я знаю почти наизусть. Нет, не тоскуй. Потому что скоро все кончится. А пока, слава богу, с нами благополучно. С нами двоими. Телевизоры отключены. А случилось другое. Ну, как же я догадаться не мог. И жена молчит. И я понимаю по тишине кабинета. И неужели решилось? Да. Произошло. Моя дочка ушла от меня. И уже навсегда. И по тому, как жена молчит, понимаю – она, уходя, ничего не сказала.

Ушла. Но ведь она уже уходила не раз. И возвращалась. И, наверно, теперь возвратится.  Нет. Навсегда. Потому что совсем другое. И что? Опять мой законопроект? Перестань и забудь, наконец. Есть кое-что поважнее и посущественнее. И ведь когда-то она должна была решить. И я уже давно ожидал. Но теперь случилось, и я понимаю – случилось то, страшное, то самое страшное… Сольвейг раньше меня поняла и предупреждала. Но я ничего не слышал. И теперь дождался. Что? Объясни. Что оттолкнуло детей?  И  окончательно. Всех. Да, я оставался как будто во сне, и она, дочка, жила рядом, вот за этой стеной, в своей узенькой длинной комнатке – там, где она захотела. Она сама выбрала эту комнату. Рядом со мной.  Конечно,  пустяк. Но я все время по-детски чувствовал – здесь она, здесь, и войдет ко мне, если надо. И она входила в такие минуты. И мы были втроем.

Сольвейг, ты понимаешь? Ты, как всегда, понимаешь. И так же, как я, уже не знаешь, наверно, что нам теперь остается делать. И уж если  не знаешь… А она?  Так – ничего не сказала? И не хотела сказать? Молчание. И снова молчание. И это день моего возвращения в жизнь? А ведь им еще не известно, что со мной происходило в Москве. И кто такой Романенко. И то, что он сегодня вывел  меня из Эрмитажа. И хотя о таких вещах никому говорить не положено. Сольвейг уже поняла  –  без моих рассказов. А дочка и знать не желает, потому что вообразила себе и догадалась. А ее догадка – тайна. От Сольвейг и от меня. Хороша тайна. А я видел. И вчера. И позавчера. Как только вернулся. И меня забавляла подобная конспирация. Женские тайны легко разгадать. А дочь я изучил – почти наизусть. И уверен. И не потому ли она и ушла?

Нет. Вот я стою в ее узенькой комнатке. Все в порядке. Все вещички на месте. Моя фотография на столе. И это  странно. Такого не было раньше. Зачем фотография? Ну, зачем?  Ведь вот он я – прямо тут за стеной.  И только тут замечаю, что это снимок… особый. Давний. И  на нем я еще совсем молодой. Да, таким я был в первые годы моего учительства. Там,  в той школе, где у меня учился мой Романенко.  Ну, конечно. Я узнаю. Это мама ей подарила. А почему он сейчас в рамке и на столе? Загадка. Оборачиваюсь. Но Сольвейг нет.  Она в моем кабинете. Сюда, за мной не пошла. Да и в самом деле. Что спрашивать? Уж если не знаешь, то спроси у себя самого. И я спрашиваю и не тороплюсь отвечать. А вот еще фотография. На другом, на маленьком столике. Уже не стоит, а лежит. И как будто прикрыта случайной книгой. Не хочу видеть. А в ней разгадка, быть может.

Разгадка… А это почти начало жизни моей. Той особенной жизни, когда я радовался любому точному слову и  верно воображал, как они, слова,  пойдут  одно за другим, и все ближе к тому, что радовало меня изначально. Разумеется, это счастье мое,  а все остальное – предчувствие, предположение. А я тогда и не мечтал, что со мной будет Сольвейг и такая, только мне верная дочь. А потом произошло, и она, помню, сказала, что навсегда останется рядом со мной. И я поверил, но ей ответил что-то совсем иное. И она повторила тогда еще раз, что убережет меня от всех опасностей в жизни. И не дала мне себя обнять в ответ на эти слова. Да, я не должен. Слова необычные. И вообще произносить их нельзя. Была такая минута. Прошла. И я подумал, что это, быть может, больше не повторится. Быть может. А произошло это здесь, в  узенькой Машиной комнате, у круглого столика.

И на нем теперь лежит разгадка всего, что случилось. Что-то она хотела мне объявить до моего отъезда в Москву и сразу, как только я возвратился. А к тому времени я уже почувствовал, что она думает об уходе. И все-таки поверить не мог. Братья ушли, а она остается. И неужели я вышел бы в Эрмитаж, если бы знал. А сейчас не хочу подвинуть книгу и открыть фотографию. И на стенах, смотрю, ничего лишнего. Только  вот здесь,  висел египетский барельеф. Отливок из гипса. Белая копия. Гвоздик остался.  И я невольно плачу, но вовремя вспоминаю – буду плакать потом. Вот оно расставание. Страж. Египтянин. А может быть, фараон. Стоит на одном колене. И обе руки протянул вперед. Красивый. И почему-то понятный. Родной. Да, фараон. В молитве и в обладании властью. И такой спокойный. И улыбка знакома. И  весь белый. Помнится, я ей подарил этот египетский барельеф. Давно. И сам не знаю зачем. Нет, уже теперь. Догадался.

 

 

 

8.

Да, и теперь не позвонит,  не появится. И сегодня было в последний раз. Он знал обо всем. И о том, что после Эрмитажа дома ожидает меня. Вот и молчал. И мне советовал тоже молчать. Все объяснимо. И все понятно. Может быть, это не самое худшее. Но как они встретились? Как узнали друг друга? Москва. Петербург. Машина. Исчезновение. И появился и скрылся внезапно. Чудеса да и только. Но это чудо, простите, даже меня, хочешь, не хочешь, ставит в тупик. Ладно. Пока позабуду мои подозрения и догадки. А этот египетский барельеф она взяла с собой и на память оставила гвоздик. Она знала, что я вот так буду стоять в ее комнате и сличать пустую стенку и фотографию. А как же насчет конспирации? Видимо, она верит в меня.

Но вообще этот уход что-то значит. И я уже с особым вниманием рассматриваю комнату Маши. Нет ли каких примет и следов. И все подозрительно чисто и аккуратно. А ведь я к ней захожу очень редко. И всегда стараюсь ничего не разглядывать. И так, поспешно – зайду и кое-что сообщу, и сразу назад. И мне достаточно беглого взгляда, чтобы увидеть, как эта комната изменилась. А теперь – смотри, изучай. Каждый предмет. Из того, что есть. И даже отсутствие трудно определить. Было не так. Но я ничего не запомнил. А теперь воображай. Или придумывай. И все равно. Вот почему горечь в душе. Хочется плакать, но и это будет потом. Продолжаю.  А вот, наконец, явный конспиративный прокол.  Вижу. На кровати забыта моя третья папка. Развязываю. Да, вот они. Разорванные мною записи. То, что я хотел уничтожить утром сегодня. И не успел. А она прочитала.

Да, несомненно. И теперь она уже не вернется. Еще бы. Такое случилось. Она забыла. Взяла и не положила  на место. А может быть и нарочно. Знала, что я замечу здесь. На кровати. Увижу, раскрою и все пойму. Вот уж теперь ясно. Есть о чем помолчать. И я выхожу из ее комнаты с папкой в руках. Я кладу ее аккуратно к себе на письменный стол. Теперь выбрасывать поздно. И я перечитываю то, что записано, а сам представляю, что же  творилось в ее душе. И что она могла здесь прочитать. Что? Эти глупости? Лучшие, худшие дни. Боже мой. Что за вздор. И то, и другое. И лучшее, и худшее недостойно меня и всех моих тайн. Конечно,  полезны такие заметки. А для дочки, для Маши  это все пустота. И даже что-то обидное в том, что я записывал и скрывал от нее. Люди заняты делом. А я… Лучшее, худшее. А самое важное так и не понял и не записал. И она прочитала.

И, как всегда бывает, вот это самое важное и не пишешь и даже не видишь, если записано. Вот оно. Удивительно. Как же я  хотел его уничтожить. Вот. Прямо сказано о моем измерении. В общих словах, но предсказание. Все, что со мной случилось в Москве. А вот строчка о том, что пора бы вспомнить многих моих лучших учеников. Географию их российских и зарубежных судеб. Так и написано. И ничего конкретно, а все же предсказано. Как будто я знал. И оно подтвердилось.  Умница. Все поняла. Но это значит, что у нее тоже есть какая-то особая тайна. А может быть, и совсем особая жизнь. Которую надо скрывать от меня. И вовсе не то, что мы думаем. И чего обычно боимся. Нет. Кое-что пострашнее. Вот. Неужели.  Лучше не думать. И я не думаю. Бегаю взад и вперед. И вдруг вижу – она стоит на пороге. Прямо передо мной.

И я сажусь за стол и закрываю глаза. Только что бегал. И вот спокойно сижу. И ничего не вижу, не слышу. Такого не может быть. Это опять оно – мое измерение. И я не хочу из него выходить. И пусть будет все вокруг само по себе. Только бы она оставалась и не уходила. А то, что она здесь, не думай, не знай. А лучше вспомни о чем-нибудь из того, что было уже. Но я ничего не могу вспомнить, да, не могу – слышу ее шаги. Ну, конечно, вот она подходит  к столу, стоит надо мной. И вот – шаги удаляются к двери. Подыми голову. Останови свою дочь. Нет, не в моем характере так подымать голову и открывать глаза. А она знает. И потому спокойно уходит совсем. Уходит. Но еще не ушла. Нет, ее не удержишь. И тут я вспоминаю. Да, вспоминаю. И не прогнать. Но это не нужно сейчас. Не нужно. Останови свою память. А она, память, властно ведет меня за собой.

Дочка уходит сейчас. А ведь она  всегда, и в мечтах, и в яви, понимаешь, в яви, она всегда была рядом  всю мою жизнь. И еще до того, как родилась. И я даже представлял ее внешность, какой она будет, когда ей исполнится двадцать лет. И все, все сбылось в этом году. Похожа и не похожа на маму. А это для меня важнее всего. То, что она похожа и не похожа. Пытался и никак не мог себе объяснить. А сейчас, потому и ведет меня моя память, что я, наконец, объяснил. И удивился, как это просто и невыносимо болезненно для меня. Нет, не хочу. Надо же. Так все предсказать. И ее неправильные черты. И высокий лоб. И эту сдержанность и молчаливость. И уверенность в том, с кем она говорит. И твердость решений. Она еще ни разу не поправила себя, даже когда совершала ошибки. А их было много. И мы терпели все. И особенно братья. И, не исправив, она поступала как надо.

Видишь? Характера не хватало братьям. И они дружили по необходимости. И не больше того. Младшая сестра. Почти что погодки. По-своему гармонично. Жили, не мешая друг другу. И каждый загадка. А она была всегда яснее других для меня. Все для меня. Вот главная моя беда в жизни семьи. Насколько я умею с другими, – и в самом деле учеников моих надо еще посчитать, –  настолько с детьми я оставался политиком – в самом худшем смысле этого слова. Теперь я понимаю – они все кое-чему у меня научились. А она тоже. Но по-другому. И я думал и думал о том, какой она станет в свои двадцать лет. Я думал и воображал. И вот мне казалось, что она, если и оставит меня, то ради того, кто мне понятен и дорог. И она будет еще ближе, чем прежде. Воображал. И так совпадало все и подтверждалось, что я временами и совсем забывал о детях своих. И даже о ней. Точно.

И я решил,  что она, в конце концов, поведет своих братьев. И выведет их. Потому что мне становилось ясно – они заблуждались. А я различаю чужие мнения, когда они возникают сами и когда под воздействием, под влиянием кого бы то ни было. Хотя бы и  Господа Бога. С Машей такого случиться уже не могло. Правильно, дочка. И вот я стеснялся высказывать мои отцовские чувства. И любовался ею, не прикасаясь даже словом и взглядом. Избегал. Не поворачивался. Не подымал головы. Такая привычка. Всю жизнь. И она от меня научилась. А по природе… Кто знает. Наверно, я так и не понял природу ее. Нет, не хотел понимать. Ведь все получалось, как я предчувствовал и предсказывал. Но к двадцати годам она повзрослела, и я кое-что задумал ради нее. И не мог признаться, и нигде не записывал, но все, что я делал, все было ради той сокровенной цели. Какая цель?

То, что я сейчас вспоминаю, а она уже стоит на пороге, но еще не ушла, я понимаю – это невероятно. И никто не поверит, если расскажешь, поэтому ни в одной из папок такого быть не могло. Только она, Маша, умела понять. И, по-моему, понимала и без моих объяснений. И вот получалось – это наша общая тайна. От которой мои сыновья бежали неизвестно куда. Впрочем, я догадываюсь. Да и не трудно о том догадаться. А она без всяких слов знала, что задумывал я. И она меня одобряла. И одобрила бы, если бы я все ей сообщил сполна. Если бы… Но осторожность политика сыграла со мной злую шутку. Я стал сомневаться. И больше того, я  зашифровывал каждую запись. И в той, и в другой папке. И  единственное, что выдавало, –  разрыв  и готовность их уничтожить. Разорвать. Уничтожить. Записи. И это уже несомненно. Разорвал. И почему-то не уничтожил. Возобновляй. Складывай.

И вот она почувствовала. И пока я был в Эрмитаже, не удержалась и сделала то, чего никогда не делала в жизни. Взяла, прочитала и забыла у себя на кровати. А теперь вернулась, постояла надо мной и вот уходит уже навсегда. Не убегает – уходит. А я не могу поднять голову. И все вспоминаю и вспоминаю. Потому что случается что-то совсем невозможное. Ее как будто бы нет. И нет меня. А есть  одно мое измерение, и в него только одна моя дочь могла бы всех за собой повести. Фантастика. То, что у меня не получалось  и не получится. Ну, вспомни сегодняшний день. Да, не лучший, не худший. Вспомни Москву и то, как на твоей московской квартире, на белой стене собирались эйдосы, и спикера, и его пельмени, и президента, и поезд, и Романенко. А он, в итоге, тоже мой ученик… И все летит под откос. Дочка моя уходит к нему. И пока еще не ушла. На пороге.

Открытие, первое узнавание в жизни так же сильно по чувству, как и прощание с  бытием. Нет, мы, надеюсь, будем видеться, говорить, может быть, даже больше и чаще, нежели прежде, но что-то оборвалось, и теперь наступает прощание. И оно продлится – и чем дольше, тем горше. Вот –  случилось. И вот почему ее нельзя останавливать. А время как будто замедлилось, и как будто оно повернуло вспять. И вновь – лишь для того, чтобы я больнее переживал расставание.  Произошло. Над моей развязанной папкою и над этим столом. И я вспоминаю, когда впервые пережил подобное чувство. Маша еще не родилась. Ее еще не было. Но я уже знал, как буду с ней расставаться. Тогда стояла очень красивая осень. Я жил в деревне один и дописывал диссертацию. И вдруг потянуло в лес, на берег нашей извилистой  речки. Низкое солнце уже заходило. Холодная позолота.

Все тонуло в яркой, прощально позолоченной зелени. Прибрежные кусты. Березы. Осины. А Сольвейг моя  в душе. Но я воображал и другую близкую душу. Ту, которая когда-нибудь отойдет от меня. И угаснет. И оденут ее  со всех сторон, как эту ель, синие тени. И повеет холодом ночи. И я потеряю и не узнаю во тьме тропку мою. И пойду все дальше и дальше. И холод реки будет мне окончанием и даже концом. И я пойму, что ничего  не вернешь. И какая-то враждебная тишина и тьма охватит меня. И я  это знаю и все равно иду по знакомой тропе,  наугад,  потому что уже давно ее потерял. Вот когда  нужна другая душа, а не только та, что меня возвращает к дому и вернет наконец. Это самое  страшное – остановиться и повторить обратно мой путь. И вдруг  –  там, вдали, знакомая сосна, которую я всегда узнавал за поворотом реки, вижу, пропала в небе и совсем слилась с темнотой.

И я зачем-то пошарил в кармане и обнаружил, что у меня нет ключей от нашего деревенского дома. Да, неизвестно как, но где-то здесь я их потерял. И даже днем при свете  вряд ли нашел бы их здесь, на заросшей тропе. А в темноте и подавно. И вот я останавливаюсь и стою, и невольно и на ощупь, чувствуя справа берег реки, поворачиваю назад. И однако. Прощай, мой теплый натопленный дом. А я так хотел поработать за столом ночью сегодня. Посидеть до утра  за машинкой. И я даже знал, что нужно сделать и записать. А она. Другая душа. Вот куда меня увела. И все равно я ее потерял, как эту сосну в полной и окончательной тьме. Но она где-то есть. И где-то лежат и мои ключи. И не надо спешить. И шаг за шагом. По интуиции. Вроде бы та же тропа. Еще немного и… Вот они. Я их нащупал ногой. Невероятно. И так просто быть не могло. На ощупь. Да. Пора возвращаться.

И  шаг за шагом я вернулся домой и хорошо поработал. И что-то самое важное было написано. Что? Я не помню точно. И только одно ощущение. То, что я вернулся один и знаю каждый мой шаг. И теперь у меня одна, только одна Сольвейг моя. Но и она далеко, в Ленинграде. И неужели она оттуда спасла меня в ту холодную осеннюю ночь?.. Или кто-то другой мне подбросил ключи.  И душу эту я потерял и с нею простился. Конечно, смешно. Вот бы дочка моя посмеялась, если бы это прочла. Но все получилось точно, как я сейчас рассказал. И это уже никому нельзя говорить. Нет, не поверят. Мелкий случай. Богатое воображение. Да и то – примитивно, по-детски. А все случилось именно так. И я почему-то вспоминаю сейчас. И в такую минуту. А она еще на пороге. И еще не ушла. И что же? Остановить мне ее? И это все повторить? Кто-то сумел бы. А я…

И вдруг – понимаю. Гвоздик в стене. И мои ключи. Одно и то же. Если правильно знать и догадаться, что Маша уходит в совсем другую, особую, опасную жизнь. И меня в той жизни быть не должно рядом с ней. Ведь уже сейчас Москва, эйдосы, президент, поезд. И она узнала. А от кого? Да, конечно, от стража.  И кое-что из того, что я и сам знать не могу. И захотела прочесть. И прочитала. И вы думаете, что я вас так и оставлю на этой темной дороге. И не пойду за вами. И не дойду до конца? Это я вслух. Могу записать, если надо. Маша не оборачивается. Она уверена. Я поднял голову. И гляжу ей вслед. И это все. И вот она у самой двери на книжной полке оставляет свои ключи от квартиры.

 

 

 

 

 

Ч А С Т Ь    В Т О Р А Я

1.

Как хорошо. Камин. Папки летят в огонь. Политик. Виден со стороны. Мне самому. А ведь я раньше не замечал никакого камина. Будто бы он внезапно возник. И сразу над ним – аккуратная полка. С лучшими книгами. Ну, кто придумал? Неужели я сам? Книги. Видимо, я еще не зажигал огонь в моем очаге. А только сейчас, когда нужно сжечь эти папки. Они сгорят, и  камин пропадет. Значит, я предчувствовал и предвидел. И потому встроил его в капитальную стену.  И забыл. И не зажигал. И еще не было. Ни дочки, ни сыновей. А, может быть, это отец. Он. Для себя. В своей петербургской квартире. Вот над огнем и книжною полкой висит  громадная фотография в черной дубовой раме. Отец. Артист. Баритон. Повесила мама.

Он глядит со стены. Он за стеклом. И отлично видит.  Политик. Сын. От которого все ушли. Кроме жены. Знаменитый. И тоже какой-то странный. В колбе отсутствия. Так сказал бы отец. Он любил. Подобные выражения. А я согласен. Отсутствует все за пределами колбы. Даже само стекло. Иногда. Пропадает. И сейчас. Его нет. Потому что горит и исчезает из памяти то, что я думал запомнить. Это мой домашний способ. И время от времени. Я прибегаю. Нет, кажется, первый раз. А дрова давно положены. И ожидали минуты. И вот политик принимает решение. Да, первый раз. И отец как будто бы ожил. Там, за своим стеклом. В круглой дубовой раме. На серой стене. И над книжною полкой. И над горящим камином. Ожил. Отблески пламени. Проникают. Сквозь граненую по кругу толщу стекла. В комнате понемногу тепло. Согрето отсутствие. Хорошо. С самим собою расстаться.

Надо  предусмотреть. Куда они все ушли от меня. И почему заблудились. А это еще впереди. Минуло две недели. А знаменитый законопроект уже позабыли. Конечно. Он стал законом. И перешел в политическое небытие. Как большинство наших законов. И как я сам. После Москвы. Мир стремительно катится к пропасти. Но он живуч и удерживается на краю. До сих пор. И пока сгорают мои дневники, при свете огня, вечером, в темной комнате. Все хорошо.  И московские эйдосы  прячутся по углам. А где мой Сократ?  И когда он появится вновь? Оглядываюсь. Нет, не хочу, чтобы он появился. Да, мой дорогой. Оставайся в политике. Приглядываюсь к темноте. И обнаруживаю. Книга исчезла. Кто ее взял? Или там уже другие лучшие  корешки. И скорее память, чем зрение. «Государство». Невероятно. Где оно? Я бы не мог отлучить его от других – любимых, заветных книг.

А ведь как было бы верно. Главное – цель. А она – полнейшая ликвидация государств. И совсем, совсем другие способы регулировать жизнь. И никаких утопий и антиутопий. И все реально и возможно.  Вижу. Сгорают записи,  лучшие  дневники, и кончается пауза. И я абсолютно один. А все равно готовлю. Правильно, точно готовлю мой первый ход из глубины кабинета. Я знаю, какой. А ты, Сократ,  отныне мой демон. После Москвы.

Ну что? Камин еще не пропал? И не пропадет. Электрический свет выключен в кабинете. Горят, горят и сворачиваются угольки. Вот уже совсем темнота. Приятный запах сожженной бумаги. Понемногу тепло уходит и, как эйдосы, укрыто по черным углам. Пожалуйста, говори. Но мой демон пока молчит. И пока не видно, что еще нужно бросить в камин. Полежи до времени, первая спичка. Что? Нужен особый способ? А как же иначе уничтожить бумаги мои? Теперь, как у Гейне, все здесь, в одной моей голове. И непременно записывай и поджигай. И для отца роскошь, а для меня – жестокая необходимость. Он встроил. А потом я повторил. Он грелся по вечерам, принимал гостей. А у меня – конспирация. И никаких технологий. И ничего из того, что можно взломать. И это первое правило. А второе – начинаю работу. Надо успеть. Через два дня,  – депутатские будни.

Уже сейчас. Попробуй включить мобильный. И вообще телефон. Сольвейг убрала трубку. Оберегает меня. Проклинает политику. Преувеличивает. Я уже давно умею жить одновременно в двух измерениях. Вот и сейчас в темноте, как Гамсун, что-то пишу из того, что безопасно и не надо сжигать. Пишу на память. Компьютер светит. А уже завтра – сразу в дело. Электронная почта. Книга. Статья. Все продолжается. И незаметно. Как будто бы нет ничего. А тут опять Москва. Разговоры. Поездки. И еще хорошо, что у меня Петербург. Телевидение. Пока никуда не зовут. Великое дело. Законопроект. Но вообще. Срок истекает. И какие два дня. Забывают успех, и все. Конец одиночеству. Сумасшедший ритм. И ведь у меня – структура. Офис. Припомни скорей. Машина. Какая машина? И где мой шофер? Боже. И все это рухнет на меня одного. И уже сейчас. Подступает.

Да уж. Я затеял что-то не то. Годы не позволяют. Но учительская привычка. Делать все. И ничего не откладывать. А то позволишь себе. И сразу впадаешь. Туда. В детство. И в это мое измерение. И одиноко. Ночью. Сжигаешь всю мою жизнь. И, как ни страшно, она уходит из памяти. Вот уже и сегодня я позабыл в темноте, и даже компьютер меня не спасает. Что? Снова остаться там?  Нет. Меня оттуда швырнуло назад. А где ключи? Вот.  Они лежат на книжной полке у двери. А та, что над камином. Опять выпадает куда-то из памяти. Хотя знаю – книги стоят. И только исчезло «Государство» Платона. Маша взяла и унесла. Как египетский барельеф. А, ну значит, в полной сохранности. И, наверно, скоро увидимся. Когда придет за ключами. И приведет за собой  Романенко. Снова шофер. Это она мне обеспечила отпуск на несколько дней. Ну, спасибо. Я так и знал. А теперь – за дело.

Подожди. Подожди. Ты помнишь. В одном из мифов Аполлон раскаялся в том, что содрал с Марсия кожу. Да, он раскаялся и уничтожил кифару, на которой только что победил  силена из Фригии.  Да, Диодор. Миф о Кибеле. Как хорошо, что я вспомнил об этом. Вот что нужно было додумать тогда в Эрмитаже. Усомнился в античности, потому что пропал этот миф. Или, вернее, тогда я не знал, что он существует. Ну а теперь. В темноте. Вспомнил. И вот восстановлено. А что он значит? В политике – очень многое. Да, Аполлон создал гармонию. И ее уничтожил. Надо возобновить. И гармонию, и кифару. И возродить фригийский экстаз. Ипостась Диониса.

Все уже сделано. И остается то же самое и в политике. А я хочу объяснить себе самому, зачем я, литератор, учитель, вошел  в эту реальность. И если уж главная цель политики – ликвидация государств, то зачем, объясните, зачем такое  призвание. И зачем Сократ… А он, как видите, не устоял. Потому что все-таки творчество, общее дело. Неправда. Было бы жаль разрушать. А я хочу преодолеть, обезвредить и создавать что-то совсем другое. Но только без нынешней оппозиции. И вот мои сыновья. Разбрелись. Примыкают. Или создают новые партии. Думаю, создают. А иначе бы уже  всплыли их имена. Создают. И чтобы я ничего не знал. Бесцельно и произвольно. Попробуйте. Рядом с политиком. Что-то выстраивать. По своему усмотрению. И когда мы последний раз. По-семейному собирались. Тут. И зажигали камин. И читали Платона. И предлагал ответы Сократ.

Россия могла бы подать пример. Если бы мы берегли то, что было уже завоевано. Помимо всяких планов и политических воль. И крови. И озверения. И в какой-то миг. Все может вернуться на круги своя. Парадокс. А ничего нет реальнее. Именно так. Сразу. И без подготовки. И при одном условии. Кто-то из богов должен раскаяться. Ну, какой Аполлон? Единобожие – предрассудок. И  уже не имеет значения. Сколько храмов мы успеем построить. И какие монастыри. Бог никогда не раскается. Если он один. Только один. Божество живет неисчислимой россыпью ипостасей. Вот что надо понять и признать. И вот какие церкви надо построить. Аполлон раскаялся. Дело за нами. А почему я сижу в темноте. Камин погас. Уже прохладно. Приятный запах исчез. Ночь на исходе. Щель между шторами. Понемногу светлеет. А я утверждаюсь в правоте. Моего плана. Спасения.

И тут вдруг я понимаю, что Машу нужно вернуть. Любой ценой. А для этого пойти за ней. И за Алексеем пойти. Так, чтобы не заметили. План мой хорош. Но только после того, как дочь вернется ко мне. Сольвейг что-нибудь знает. Начнем с нее. Сегодня же утром. Как тяжело. А ведь мой принцип. Не отступать ни на шаг от правды. Или это я сжег. В полуночном камине. А утром окажется, что его и нет в моем кабинете. Он из того измерения появился. И снова пропал. И это все проделки Сократа. Он, оказывается, может быть Мефистофелем. А я отношусь очень серьезно. И попробуй тут что-нибудь изменить. Камин пропадает и появляется. Но папки сегодня сгорели. Так я думаю. Проверим сейчас. Откинуть штору боюсь. Ведь все исчезнет. И полка любимых книг. И фотография в круглой дубовой раме. И даже ключи у входа, на стеллаже. И вот уже она. Третья папка. На ощупь.

Увы. Никуда не уйти. Реальность превыше всего. И ничего не приснилось. Память моя полыхает. Ярко, мгновенно. И понемногу стирает границы. Всех измерений. Тех и других. Предполагаю. Проверка потом. Придирчиво. И беспощадно.  А все очень просто. Пример – прошедшая ночь. Маша, конечно,  оставит. Приметы. Следы. Подсказку мне, как ее отыскать. И где-то здесь на столе. Полный комплект. И я отбрасываю лиловую штору. И замираю.  Снова предвидел все и все предсказал. В темноте  хорошо. А  на свету. Камина, разумеется, нет и не было никогда. Папки на месте. Ключи никуда не пропали. Но как будто бы все произошло и имеет прежнюю силу.

Произошло. Здесь. Омоложение. И так всегда, если пронзила душу. Молодая идея. Замечаю. Последние годы. Несколько раз. Получалось.  В душе.  Поглупеть. Иными словами. Побывать в кухне ведьмы. До нового опыта. И до погружения. И неизбежного опережения этих новых реалий российской политики. В ней всегда. Что-то наивное. И откровенно грубое. Молодое. А я не люблю отставать. И теперь нужно там, впереди. Размывая границы. Любых измерений. А их уже.  Неизмеримо. Не сосчитать.  Соединяй. Переступай.  На исходе жизни. Пропадай и вновь появляйся.  Вооруженный. Такой идеей. И обнаруживай. Новое свое возвращение. И озадачивай. Милых коллег. А если какие разборки. Пропадай. Ускользай. Недоступен. И недосягаем. И никто. Вслед за тобой. Туда не проникнет. И обновляй. Обновляй. Молодые силы. Всеми забытый. Как твой законопроект.

А все же. До чего приятно было.  Они сгорали в камине. И я тебе скажу.  И не шутя. И серьезно. Они сгорели дотла. И вот, уже отпылав, лежат на столе. Как хорошо. Сколько у нас было. Самосожжений. Освобождались. А ничего не сгорало. Такая замена памяти. Новая социальность. России не повредит. И об этом евангелие. Первое дело. И очень легко. И поскорей. Объявлять и показывать. И себя не жалеть. И голгофы такие. Уже не причиняют страданий. И как будто. Крестная мука. Давно пережита. И стала. Благою вестью. Предосторожности. Как то, что написано. И не сожжено. А ты своими руками. Бросил в огонь. И потом пожалел. И память. Уже не поможет. А вот оно все. Лежит на столе. И при желании. Развязывай. Читай. И снова туда. И оно приходит к тебе. Да, ипостась Диониса. Экстазы Марсия. Взвизги флейты. Апофеоз прорыва к новой и небывалой свободе. Реально.

Ну, если так, разрешите проверить. Что-то меня волнует. Невольно подхожу к дубовому стеллажу. Вглядываюсь и проверяю. Место, где только что целую ночь был мой камин. Полки с книгами. Авторские экземпляры. И ни один из них никуда не пропал. Хорошая память. Я бы заметил сразу. Брошюры. Тезисы конференций. Особый отдел – секретных изданий. Прикрыт публикациями в переплетах. Это чтобы сразу найти. То, что за ними. И получилось пятно. Особого цвета. Как раз по форме заметный и разноцветный квадрат. Краски обложек и корешков напоминают пламя. А над ними черная полоса однотонных книг. Верхний выступ камина. Вот все понятно, откуда. И внизу такой точно видимый ряд, и такого же темного цвета. И по бокам. Как будто обуглено. Или какой-то мореный дуб. Я уж не знаю. А над этим камином – такая же полка из корешков. А над ними круг.

И вот пробел. Исчезло «Государство» Платона. Вот место, откуда  Маша взяла. Все верно. А я почему-то разглядываю. Этот пробел между книгами. И как будто книга появится от моего долгого взгляда. И вот уже, кажется, мелькнул корешок. Протягиваю руку. Неверный Фома. И долго, долго проверяю отсутствие «Государства». И вот вижу. Так получилось. Мне – отсутствие. А заблуждение Сократа – себе. Она взяла. И такое чувство, что темный круг смотрит на меня глазами отца. И я не боюсь опять превратиться в ребенка. Еще немного, и стукнет крышка рояля. И я обернусь. И увижу его. И услышу голос. И сумею надолго задержаться в том, ином измерении.

 

 

 

2.

Москва. Только там. Консультации. Переговоры. И почему-то все в каких-то новых, особых формах. Будни как правило проходят иначе. И никто, ей богу, не замечает, что изменилась и даже преобразилась наша до мелочей знакомая депутатская жизнь. Президента  как будто бы нет. Министры не  появляются. Телевидение сходит с ума. Корреспонденты снуют. Глупые интервью. Одно за другим. Потеряли всякие ориентиры. Брошены и вроде бы никому не нужны. И о чем информировать? Выдумывай сам. А терпение.  Уже иссякает. Люди перестают смотреть. Учет включений по всем каналам ошеломляет. Цифры невероятные. Затраты на телевидение прогорают. Когда? Информационная катастрофа? Что? Агония? Или начало?

Межпартийные консультации депутатов. Я понимаю, зачем. Возня. Копошатся. Бегают. Снуют по лестницам взад и вперед. А вообще   достаточно проанализировать состав книжной лавки на втором этаже. И это в Думе? Поинтереснее любой букинистический магазин. Видимо, затяжной процесс распада завершается. Или в самом начале. Пустые глаза. Испуг. Один и тот же на разных лицах. Поспешно. Вполголоса. И не договаривают. Бегут. Навстречу друг другу. И сразу же – врассыпную. Тут не имеет значения, что происходит. И что это в целом. Начало или конец. Вообще, в такой ситуации ничего не стоит взять и поднять упавшую власть. Но это видно со стороны. А депутаты заняты. Очередная волна. Устанавливают контакты. Между партиями. Личные в Думе. Зачем – непонятно. Потому что. Результат нулевой. И не происходит смешения. И те же границы. Везде.

Но вот у меня сегодня. Разговор с коммунистами. Там недавно произошла. Смена вождя. Молодой. Экономист. Идеолог. Из тех, кто решил обновить. Методы и задачи. Давно пора. Обновление. Омоложение. Все как надо. Как будто. Ищет контактов со мной. А в книжной лавке. Новое издание совсем другой монографии. О советской цивилизации. Роскошный том. Цветная обложка. Что-то абстрактное. Автор – молодой публицист. Лидер и вождь. Едва ли не самый сильный ум. Современной России. Об этом сказано в аннотации. Больше никто о нем. Однако. Молчание многозначительно. Что-то есть, очевидно. Сегодня встреча. И без свидетелей. Прямо так. Один на один. В моей депутатской комнате. Прямо сказано. Большие надежды. И одно условие. Не размывать никаких границ.  И поэтому. Первая встреча – со мной. Вспомнили вдруг, что я, по сути, вне партий. Сам по себе.

Телефоны звонят. Мобильные тоже. Не беру. И не подхожу. У меня с коммунизмом. Особые счеты. И еще бы. Все-таки. Ликвидация государств. И еще кое-что.  Ну, я понимаю. Вера в коммунизм. Не изжита. И возрастает. И сейчас. В молодежных кругах. Осторожно. Прежняя форма объединения. И давно знакомый конфликт. Гитлеризм и коммунизм. И порою – в душе. Там граница. И противоборство. А на чьей стороне Сократ? Удивительно. Как он живуч. И теперь уже. Не демон  какой-то. А я в депутатской моей комнате. Ему сообщаю. Помолодел. И скоро меня окружат. Молодые. Лидер. Пора.

–  Все дело в том, насколько вы сумеете обновить. Вот уже полчаса не могу понять, чего вы хотите. И зачем контакты, если мы по-разному видим цель? Что? Опять государство нового типа? Но уж если «опять», то о чем разговор? Простите.

Молодой лидер, по-моему, выбран удачно. Он хорошо смотрится. Крупная, круглая голова. И пока сидит, кажется могуч и надежен. А когда встанет,  маленький рост. И все равно чем-то выделен. Прямо сгусток энергии. Практик. Не теоретик. А в чем задача? И зачем этот маленький рот и усмешка?  Скользит по губам и скрывает прямой ответ. Что? Он говорит о моих измерениях? Но причем здесь они? В Думе? Согласование партий? Вы  удивляете. Какой Сократ выдал меня? Тот самый? А откуда вы знаете? Это я не вслух. Такие вопросы не задают. А он. Усмешка. Полное понимание.

– Что? Время уже обновило? А все-таки что? Экономика или политика? Неужели наука? Литература? Начало начал?            И даже он, Ленин, именовал себя литератором? И вы настаиваете? А откуда вы знаете, что я был учителем? От отца? От него узнали? А кто ваш отец? Простите.

Он отвечает. А я не слышу. И ловлю себя на том, что мне уже не нужны его ответы. И никакие уже не нужны. Первая мысль – тоже мой ученик? Он ответил. Но я прослушал. И вот не знаю опять. А он внимательно смотрит. Сверлит. Пробивает мое состояние. Да. Очень удачный выбор. Наконец, коммунист. И вроде бы настоящий. А о том, кто отец и дед, лучше не знать. И я прямо вслух говорю о том, что лучше. И не влияет. Итак, литература. И литераторы. А экономика – производное. А политика. Это мы определим сообща? Так вы сказали? Или кто-то? И теперь уже.  Никакого ответа.

– Ну, вот, наконец, мы добрались до программы. Она знакома. И что-то вошло. Куда? И вы не заметили? Прямо в него. И вы же голосовали. А, ну конечно. Другая программа. А что же вы не публикуете? Что? Не успели? Нет? Не будете публиковать? Прежде со мной? Что? Я подсказал? Когда?

Длинный монолог в ответ. Не прерываю. Думаю о своем.  О том, что могло подсказать. По аналогии. По контрасту. Нет, ничего не могло. Но ведь я не услышал. А он, лидер. Опять объясняет. Повторно. И чувствую. Молодой интерес. Да. Все сходится. Теорию обосновать. Ничего не стоит. А что же он? Пора. Надо спешить. Литератор. Нет, вы оригинальны. В зародыше. Целое направление. Тут нужно, и в самом деле. Владеть словом. Потому что нельзя упустить. Ни одного нюанса. И перехода. И тут нужна особая мысль. И особая речь. Или какой-нибудь очень большой диалог.

– А насчет «обезвредить»? И «устранить»? Вы не понимаете? Вы?  Пожалуйста, не гневите. Господа Бога. Полная и абсолютная. Чистота идеи. Только одно. Если все захотят. А от христианства. Одна ипостасность? А это откуда? Носится в воздухе? Ну что ж? Я спокоен. И не повлиял. Совпали.

Молодой лидер. А почему у него. Глазки такие маленькие. И очень быстрые. И уже не сверлят. И все равно. Будет  заметен. И в президиуме. И на трибуне. И даже рядом с высокими. И двухметровыми. Да. От меня переход. И незаметно.  И вполне. И есть кому воплощать. Молодые. Пронзительно. Убежден. Глазки его. И усмешка.  Воспитаны.  Стражи.

Пытаюсь перевоплотиться в него. Хотя бы на пять минут. И, конечно, сразу. Молодое, беспокойное состояние. Как много тех, в кого удалось перейти. Естественное утомление. Похоже. Музыкант устает от своего инструмента. И становится дирижером. И вот я, получается. Переутомился учителем. И на всякий случай, политик. И опять управление многоголосьем. Полифонический разговор. Только теперь на всю Россию. И самая первая ипостась – коммунисты. И это я мысленно. Ему. А вслух продолжаю.

– Ну, теперь самое важное, чтобы все прониклись нашей идеей. Вы думаете, настанет нужный момент?

– Верно. Он уже наступил. Ностальгия – уже единственное, что роднит поколения. А вы поглядите. Как много нас, молодых. И как в сорок втором году манил довоенный уровень. Так и сейчас. Наша борьба 30-х  и  40-х.

–  Ваша. И, конечно, тогда. Жертвовали добровольно? И все же. Одно   дело – вождь. И совсем другое – ипостасное братство. Людям пора научиться дышать без лидеров и вождей. Что? Мы опять совпадаем? А как же воспитание стражей? Без Гомера и Еврипида. Подождите? А почему  потемнело? Или это у вас омрачен свет в умных и быстрых ваших глазах? Что? Как? Вы мне дарите этот ваш роскошный том о советской цивилизации?  У меня уже есть. А! Хорошая надпись. Но вы мне скажите. И только очень серьезно. Вас никто не тревожит? И на стенах депутатской квартиры у вас не собираются эйдосы? Нет? И никто не приходит? В белом хитоне.

– Когда? Во сколько часов? Эйдосы – это я понимаю. По ночам. А я просыпаюсь. В три часа ночи. И дальше никак не могу уснуть. Последние две недели. И почему-то она сидит надо мной. И жалеет меня. И так до утра.

–  Кто? Не хотите сказать. Потому что она… А я и сам догадаться могу.

Нависает пауза. Непроизвольно. Что-то прослушал. И делаю вид. Но теперь. В самую точку. И ведь он еще не знает, что я сомневаюсь. И одна  интуиция. И  его  лобастая голова. И еще что-то. Вот. Совпали опять. И породнились. Он опознал. Мою ипостась. И не выявил еще. Что найден. Путь в то измерение. И что новый коммунизм. Целиком. Надо строить на этом знании.  И будет научный. А не тот коммунизм.  Который выдвигает вождей.  Разумеется. Новая стадия. Общей борьбы.

– А вы подождите. Вот что я хочу вам сказать. А то не узнаете главного. И не примете. Если будет известно. Как, помните, Ленин, всею душой, ненавидел религию. И только Сталин скрывал. Осторожно. И все равно оставался вождем. Вы разберитесь. И убедите своих товарищей.

– А в чем убеждать? То, что партии ипостасны? И что? Ликвидация. Всей системы. И вы готовы. А мы полагаем, что время еще не пришло. И вот я не сплю по ночам. С трех часов ночи. И до утра. И только на эту тему. С вами вести разговор. А это межпартийные отношения. Понимаете?  Отношения лидеров. Тут вы еще не узнали многого. А это касается. Лично вас и меня.

– Что не узнал? Стратегия? Тактика? Цель?

– Тут полное понимание. И это все само собой. Неизбежно. А речь конкретно. Пойдет об одном. О вашем старшем сыне. И я  только это. Хотел вам подсказать. Речь идет о нем. И теперь вам понятно. Вождь или страж?

Моя депутатская комната. Аккуратно. Порядок. На столе между нами – надписанный том. В яркой, цветной обложке. У меня точно такой. Дома лежит. Но этот. Что-то в себе скрывает. И не только надпись. Что-то еще. Понимаю. У моего старшего сына. А у младшего?  Вот в него и надо вчитаться. Если один страж, другой – может быть, вождь? Лобастый лидер. Усмехается. И ожидает ответа. Нет. У младшего – потайная библия. То, что я не знаю. И знать не хочу. Потому что очень хорошо. Представляю себе. Ну, конечно. Все разошлись. Ученики. Сыновья. Дочка моя. Представляю, что сейчас. Чувствует Сольвейг. А до меня. Плохо доходит. Не сразу. Ну, вот спасибо. За межпартийный контакт. Это я вслух. Именно так. Такими словами. Прямо. И вместо ответа. Но лидер. Словно застыл. И даже усмешка. Стала новой складочкой. В уголке. Изогнутого. Тонкого рта. Глазки. Те же.

– Вы хотите. Чтобы я вам помог. Но вы отлично усвоили. Там, где стражи. Там и вожди. А суть коммунизма… Того, другого. Который Вы. Уже обновили. Да, Вы… Или хотите еще… Подождите. Вы о ком спрашиваете? О старшем или о младшем?

– Да, Вы угадали. О том и о другом.

– Скорее. О другом. Потому что о том. Вы уже знаете все. Больше меня. А о другом. Тут мы с Вами. Еще одинаково. Подождите.

Складка слегка задрожала. Но он дает мне время. И ждет, уже имея готовый ответ. Нет. Он хорошо подготовился. К нашему разговору. И вот причина. Границы еще не размыты. А межпартийные отношения. Лучше бы их не было вовсе. Время идет. И не надо, чтобы он подумал сейчас. Будто бы что-то. Мне сообщает. А это неправда. Я знал. И знаю. Пауза. Потому что…

Самые страшные предположения. Оправдываются. Как в Коране. И в том подражании…  «И брат от брата побежит, и сын от матери отпрянет». Помню, был хороший урок. По этому тексту. И тогда еще не было. Ни Петра, ни Павла. И я уже на том уроке знал, что когда-нибудь сбудется. А теперь. Милости просим. Расклад политических сил. Конечная цель. А пока. Тактика и стратегия. Складка вновь ожила. Глазки не устают.

– Ну, вы понимаете. Мои сыновья. Ни за кем не идут. А из них. Стражей  воспитать невозможно. Попробуйте. Ладно. Оставим. Вам, я думаю, не опасны. У Вас хватит ума. Оставаться лидером. А этот наш разговор. Позабудем до времени. Потому что… Вы объяснить не хотите. Кто такая она? Та, что с трех часов ночи. Вас жалеет и над вами сидит. Видите, я ответил. А Вы. Как всегда, стратег  и тактик.

Пауза выжидания. Квиты. Потому что от этого зависит. Жизнь или смерть. И если один будет в жизни, другой… Из братьев.

– Ну, объясните  –  кто она?

Глазки такие же. Нет, еще не окончено. И неужели. Я молчу. О том, что Романенко – страж.  И хотя вас, молодых, очень много. И уже обороты набрали. Это я вслух.  Не Мефистофель, а Мефистофелла. У коммунистов. Гейне подсказывает.

– Ну, сосредоточьтесь на цели. А стратегия, тактика подождут.

– Господин отец и политик! Неужели не догадались? Цель – чистота идеи.

 

 

 

3.

Да, я много узнал. Братья – враги. И зачем я их называл. Петр и Павел. Даже подумать грех. Прямо «Деяния апостолов». А это. После евангелий. Нелюбимая книга. Лидер дал мне понять, что такое межпартийные связи…   Один брат – коммунист, а другой.  Но это со стороны. А я о моих сыновьях знаю многое, что никому неизвестно. И вот уже полчаса, как лидер ушел. А я говорю ему вслед. И не слышу себя. И не понимаю, что я такое сказал. Звонки телефонов. Сразу. Как пулеметная очередь. Не подхожу. Не беру. Нет контактов. Коммунист и нацист. И ни тот, ни другой не читал «Государство». И вот удивительно. Оба сумели при мне сохранить свое нежелание знать. Примета вождей.  Или кто-то из них умыкнул. Книгу. Там, в Петербурге.

Если так,  то придется. Ее заново покупать. И вернее всего. Да. Кто-то из них. А кому  в первую очередь?.. Им или мне. Но ведь я отец. Упустил. А ее уже нет. И я не знаю. И не хочу. Чтобы это узнали. И теперь. Вдогонку. И тому и другому. Немедленно перечитывай.  Дважды. По-новому. Тот же текст. От Петра и от Павла. И каждый раз. Возобновляй. Узнавай.  И это их  последний привет. Уходя. Последний. Тебе. На твоем языке. А ты.  Ну, ты. Который. Во мне.  Философ и демон любви к сыновьям.  Потому что. Я, по-твоему, к ним равнодушен. Всю жизнь. Внутренний голос. Да, если бы так. Спасибо, лидер. Ты мне помог. И еще. Мы увидимся. Вот записано.  И от того, как я поведу себя, зависит их жизнь. А теперь дочка ушла. И сейчас некогда спать. И на нее полагаться. Одно. Я еще  не могу понять.  Кто из них? Кто? По каким путям. И без меня. Взрослые.  По своим путям. Без меня.

Телевизора нет. Игнорирую. Интернет. По-прежнему не интересен. И уже до меня. Совсем неизвестно, как. Доходят отзвуки. Предсказанных мною событий. Там. За стенами. Удивительно. И пускай пока еще в меньшинстве. Оппозиция. Пусть. И чем их меньше, тем хуже. Представляю себе. Мой Петя. Невольно мне подражая. И она. И мой старший. Ну? Где они? Скоро начнут  на экранах. Показывать лица. А я в депутатской комнате. Как будто запер себя. И опять. В том же самом небытии. Вот вспоминаю. Лидер мне говорил. Оповещал. И называл даже время и место. А я прослушал. Чтобы только не выдать. Себя и то, что я знаю. Господи. Ну, какой я политик. А может быть, как раз поэтому. Я и стал им сегодня. Во всяком случае, лидер ушел с этой мыслью. Но позвольте. И не торопите. А то я устал. Без конца. Опережаю события. Воображение. Интуиция. Нет. Не бери трубку. Отключи телефон.

А вообще. Отличный ход. Молодец, молодой коммунист. Он счел своим долгом. Предупредить. Переговоры. Накануне событий. И ничего не сказал. Еще бы. Тут. Видеонаблюдение. А иначе. Ты позабыл? Да, вспоминаю. О чем предупреждал. Президент. Почти одно и то же. И почти в тех же словах. А тайна спикера? Где он? И почему не звонит?  Понял. Чувствую по звонкам. Но вообще. Легкомысленно. Ты себя изолировал сам. У тебя. Алиби. А там, за стеной. Дети твои. Ты не один политик. Еще немного.  И появится демон. Вот почему. Я так не люблю Москву. А вернее. Сам себя в Москве не люблю. Но это уже предел. Вскакиваю. Стараюсь что-то услышать. Сквозь тишину.

Дума  вымерла.  Все на улице. И уже давно. После ухода лидера. И после моих размышлений. Вот. Кто-то ломится в дверь. А она закрыта на ключ. Изнутри. И я не слышу. И для меня тишина. А к тому же. За окнами ливень. Ураган и циклон. Порывы страшные. И не видно. Окна. Одно и другое. И неизвестно, чего там   больше. Воздуха или воды. Рамы и стекла. Выдержат. А в остальном. Тишина. И я ничего не заметил. А сквозь нее. Попробуй прислушаться. Какая улица? И какие события? При таком ветре и шквале. А зачем притихли. И почему я запер на ключ. Депутатскую дверь. Открываю. По коридору как будто. Гуляет ветер. И никого. Пустота. Перспектива. Сдуло. И быть может, изначально ветер стучал. Куда-то в стены. А не в мою закрытую дверь. Да, конечно. Опыт подсказывает. И чем страшнее. Где-то снаружи. Тем спокойнее здесь. А меня забыли опять. И даже лидер забыл.

И однако буря спасла. А не то. Она, я думаю, там. За стеной. И за окнами. Да. Грянула бы. Настоящая буря. А пока притихли. И как раз наоборот. Не выходят на улицу. А я почему-то. Слышу здесь. В коридоре. Голос Петра моего. Гулко. И сквозь шквал. Внешнего шума. Долетает ко мне. А его самого не видать.  Коридор. Поворот. И в самом углу. Расположилась углом. Книжная лавка. На моем этаже. Прилавок туда. Уходит за угол. И оттуда. Узнаю. Удивительный голос. Искаженный пустой перспективой. Младший. Откуда? И как сюда?  А не все ли равно. Да. Мне показалось. И никто не ломился. И, кроме внешней бури, нет никакой иной. Младший. Ты моя боль. Нет. Я никогда не был к тебе равнодушен. Я и сам не замечаю, и непрерывно думаю о тебе. И сегодня как раз. Лидер помог обнаружить. И вовремя. И неслучайно. И ты  проникнул. Сюда. Своим особым путем. Но показалось.

Ладно. Продолжаю думать. И переключусь на другое. Потому что вдруг. Нежданная встреча. Все может быть. И сейчас наверно вокруг. Снуют депутаты. А я не вижу. И только слышу твой голос. Пустота перспективы  густо населена. Коридор. Все как обычно. В любой реальности. Там, где я остаюсь. Что-то. Буря. Шквал. Эсхатологический ливень. И я возвращаюсь в комнату. И уже дверь не закрываю на ключ. Окна живые. Стекло под ливнем. И сквозь него.  Пейзаж. Москва. Изгибается. Глазами небывалого импрессиониста. Крыши дрожат. А внизу. Много народу. И не разобрать. Младший  любит призрачные мазки больше, чем я. Так было всегда. Он по-особому чувствует их. И мальчиком. Тащил меня в Эрмитаже. На третий этаж. А здесь второй. И где он? И не понятно, что происходит. Какой процесс. Или помимо процесса. Но все равно. Что-то не так. Открытая дверь.

Помнишь, когда в нем зародилась идея? Казалось бы, так естественно.  И в Эрмитаже. Но ведь я говорил. Зачем?  Существований много. Вот, например, я ухожу туда. Ухожу. И возвращаюсь. И сама собой. Установится норма. А он решил. Ногами топтать единственно верный закон.  Лидер сумел  уловить. Он. Мой любимый.  Он. Мой младший. Уже тогда. Там, у картины Мане.  И взрослел в этом своем состоянии. И никаких измерений. Кроме  того,  где он отдаляется от меня. И там его сыновний запах уже заменен чем-то иным. А я продолжаю слышать.  И по-прежнему знаю. И, как в детстве, он как будто бы снова тащит меня на третий этаж. А я вижу ливень. В это окно.

От импрессионизма к нацизму. По крови. Как это может быть. А вот состоялось. И я был равнодушен, потому что боялся подумать. Ну а теперь. Выхода нет. Уже раскручивается реальность. Уже новоизбранный. Лидер от коммунистов. Оповещает и намекает. И это очень серьезно. Москва поплыла. Под ливнем и шквалом. Объясните. Когда мы научимся. Жить без всякого разделения. Партии. Оппозиции. И без этих программ и дебатов. Люди готовы к схватке. Уже накопилось. Повод – ливень. Пробки. Заторы на улицах. Мерцание пейзажа. Сквозь дождь и оконные стекла. Третий этаж. И вообще Эрмитаж. Прикосновение. Детской руки. Ну, объясните. Еще и еще раз. Как это может быть. Все ушли. Сольвейг ждет. Но расстояние. Петербург. И в итоге. Вот я один. И даже спикер забыл. Коммунист. И все-таки я не с ним. Дверь открыта. Хожу внутри. А коридор многолюден и пуст.

И опять Сократ. И опять мой демон. Внутри молчит. И в Думе не появляется. Только там. В Кремле. И на моей квартире. Но туда еще нужно доехать. Как? Прямо сейчас? Избегал. Подъехал на случайной машине. И не помню, кто был шофер. А что же теперь? Вызвать? Кого? Неужели подъедет он? Такая фантастика. Пешком. Когда перестанет ливень. А вот уже целое утро. Ну, хотя бы кто позвонил. А уже пять минут, как все телефоны молчат. А я, как правило, сам никому не звоню. И не люблю беспокоить. И себя и других. Очевидно, ко мне обращаются в крайних случаях. От отчаянья. Было  утром. А пока передышка. И для него. И для того, кто внутри. Нет. Я чувствую. Он ничего не скажет. Утверждайся там, где стоишь. Гете подсказывает. А может быть, и квартиры в Москве никакой нет у меня. И нужна-то она была только для разговора со спикером. Помнишь? Правда.

Надо включаться в работу. Хватит бездельничать. Где расписание. Тут. На сегодня. Вот оно. Все, кто хотел, уже позвонили. И даже кто-то ломился в дверь. А теперь все. Никакой политики. До конца дня. Пустота и безделье. Ты говоришь, от отчаянья. Это значит, нацисты берут верх. И уже в армии. Кое-что назревает. Одновременно. Везде. И переворот состоится. Во мгновение ока. От импрессионизма к нацизму. И не объясняй. А уже надо. Самому звонить и налаживать. Межпартийные связи. А я отучился. И я вне партий. И кто мне посоветует. Современный российский нацизм. Лучше всего – мой младший. Ну, допустим. Он не проник в Думу. Даже в день такого страшного ливня. Мысленно. Поговори с ним. И найди. В себе. Самое страшное для тебя. Измерение. Ты в него никогда не заглядывал. Что же? Когда-нибудь начинать. Не мешает. А через такое. Доберусь. До Петра.

Объяснить невозможно. Время ушло. А я ничего не добился. Тихо вроде бы. В Думе. Все на спад. Во второй половине дня. И никто не мешает. Лучшего не придумаешь. А все равно. Упираюсь в белую стену. И ничего. Попробую заново. И опять ничего. И зачем все побелело. Стены слепят. И на них. Гляжу. Разглядеть невозможно. Знание жизни. Реализм интуиции. Никуда не продвинулся. И все равно. Именно здесь. Оно. Запредельное знание. О нашем нацизме. Так. И вот уже. Нет примитива. И обыкновенное колдовство. Отступает. И все становится просто. Белые стены. Комната. Куб.  И посередине. Четко удержанный в полной памяти. Мой письменный стол.

– Петя, ты почему согласился. Не отвечай. Помолчи. Я знаю твои ответы. Все идеи, и те, что есть, и те, что еще не родились, уже проверены априори. А ты? Что задумал проверить? В такую минуту. Между нами согласие. А от меня далеко. Попробуй. Оттуда не отвечать. И не пытайся вести меня за собою. Нет, не уйду. И тебя перетягиваю. Сюда. А что чувствуешь там? Удалось мне, или опять неудача.  И ничего интересного нет. А здесь. Виден итог. Вашего эксперимента. Провалится. Как и любой эксперимент. И я понимаю. Тебе интересно. Ты хочешь. И в этом все дело. А я не хочу.

– Папа, по-моему, ты уже захотел. Ты видишь, все погибает вокруг. А я рядом и далеко. Я уже давно не могу. И мы все на пределе терпения. Все, кто со мной. И я не чувствую, что они мне чужие. Твой Гейне готов был кёльнский храм превратить в конюшню. И разогнать прикладами. Помнишь?

– Ну, еще бы. Я всегда повторяю. «И хлынула кровь из моей груди». Но ведь я попросил тебя помолчать. Потому что все время слышу. Ответы Петра. И на белой стене. Твой эйдос всегда наготове. Вот и сейчас. Посмотри.

И я сам гляжу. На белые стены. И тщетно пытаюсь увидеть. И мой младший смотрит. И не торопится. Отвести глаза. От левой. Ослепительно белой. Прямо рядом с окном. Там что-то колеблется. Что-то мерцает. Живое. Белый шквал. Отражение ливня. Который по стеклам. И не проникает сюда. Видишь, белое трепещет на белом. Попробуй увидеть свое. Где оно? Ты не видишь. А я узнаю отлично. Вот провал. Вот окончание. Вот полный конец.

– Папа, ты ничего не видишь. Только начало. Белизна. А сколько здесь нюансов и красок. Живой город.  Сизый туман. И сквозь него. Пропало.

Да. Уж теперь и я вижу. Еле приметный кёльнский собор. А за окнами. Та же Москва. Современная готика. Еще немного. И сын отдалится. И останется только там. Где же в самом деле.  Эйдос его. Только что был. И очень жаль. Что его не увидел мой Петр. И я делаю новое, небывалое для меня усилие воли. Что-то почти подобное вселенской форме Кришны. Из «Махабхараты». А он ведь кшатрий. Воин и вождь. Но я, вероятно, Кришна очень плохой. И все-таки получилось. Увидел. Для меня достаточно было бы. А для него, молодого, нет откровения. Хотя он увидел. Начало и конец нацистской России. Главное он увидел – конец. И вот молчание. Как бывало. Когда мой сын понимает. Он очень долго молчит. И я завидую. Потому что в такой миг. Он обгоняет меня. Да, я предполагаю. А он различает. И для меня эйдос. А для него – живая картина. Мне, политику, недоступна. Конец нацизма.

Это надо увидеть. Кёльнский собор на белой стене обозначился резче. Вот видны его очертания. А за окном уже в полной определенности московская готика. Ливень прошел. И никаких искажений. Мерцаний. Вода не мешает. Видеть сквозь стекла. И я догоняю Петра. Как тогда, в Эрмитаже. Он дает мне свои глаза. И отдаляется. Туда, где обитает сейчас. И я стою посредине комнаты. И не пускаю. И двумя руками. Хватаю воздух. И подавляю в себе. Желание крикнуть. И оно бесполезно. И белые стены меркнут. Очертания собора уже не видны. А он все равно. Передо мной. Незыблем и не достроен. И я невольно перехожу. В мое политическое Бытие.

 

 

 

4.

Кто-то сказал, что фашизм и коммунизм родились в одной колыбели. Кто-то из писателей. Незачем вспоминать. И понятно, почему такой созерцательный афоризм. Уже доказан. И что же? Получается, я, еще совсем недавно, качал  новую  колыбель. И теперь качаю. Потому что отец.  Метафора. Афоризм. А я изнутри. Политик. Ни то, ни другое. Ни бог-создатель, ни Люцифер. И не Христос. И распят одним только этим убийственным знанием. И вот уже понимаю, что мы обожествили не того, кто распят, а крест. И бог-отец. Невольно. Породил весь наличный ужас человеческого существования. И так же, как я, без вины виноват, ибо не мог, а, вернее, просто не захотел предвидеть и предусмотреть, как оно повернется.

Папок нет. И такие мысли недостойны того, чтобы их записывать. И в  Москве. Только запоминаю. И почему-то бреду по коридору туда, откуда я слышал голос. Но теперь. Уже не услышу. Долго. А мне кажется – вот  заверну за угол и сразу обнаружу. Петра. И у меня есть что сказать. Но. Попробуй,  пройди.  Пожатия рук. Обмены быстрыми взглядами. С каждым. А кругом. Нет незнакомых. Все это. Мимо. Мимо сознания. И убеждаю себя. Никто, слава богу, не видит и не замечает. А я.  Иду в пустоте. Перебираю ногами.  Паркет плывет.  Ковер посредине. Угол. Книжная лавка. Никак не дойти до угла. Кто-то задерживает. Приходится отвечать. И уже не отделаться. Долетают обрывки. Что это? Что? Я говорю? Полезно послушать. Откуда моя? Дозировка мысли? Прикрытие словом? И опять. Оппонент обезврежен. Пора? Нет. Он все равно еще не сдается. И заново и по-новому.

И мне кажется, он посвящен. И в курсе. Президентского замысла. И моего договора в Кремле. И того, что я соглашался на то, чтобы меня обезвредили. Тогда не удалось. И вот он сейчас. Упоминает шофера. Не моего. Своего. Но того же самого. Невероятно. И все-таки я понимаю. Именно так. Мучительный образ. Нужно только одно. Слушай, слушай. И больше молчи. И ни единого лишнего слова.  Даже  себе самому. Ничего. Стоп. Не дошел до угла, и уже  контроль. Целая фраза. Мог бы не говорить.  Нет. Не тот смысл. А противоположный тому. И я даже не понимаю. Да. Бывает со мной иногда. Бывает. Но зато я отлично уловил, что вы подумали. Право. И уж такая профессия. А к тому же. Годы. Лучшая самозащита. Вы молоды. А молодой не боится. Да. Никакого страха. И что ж? Укрепляйте веру свою. Да. Укрепляйте веру. А то вы не очень тверды. Понимаю. И у вас.  Годы не те.

Кажется, погасил. А ведь я отныне боюсь не за себя. А за шофера. И уж лучше не спрашивать. Лучше пешком. И за него, и за спикера. И едва не сказал это вслух. А тот.  Новая тема. И так же подробно. Мимо сознания. Что-то знакомое. В голосе. И в том, как мы говорим. Ему, видимо, нужно подольше со мной. Чтобы  заметили  все. А я уже доверяю. И  это значит. Вот сейчас подыму голову  и посмотрю ему. Прямо в лицо. А то привычка. Не подымать головы. Годы. И вдруг доверчиво. А как же наш спикер? Шепотом.  Вслух. А он.   Сразу услышал. И смеется. И очень уж долго. Взгляни, мол, с кем говоришь. Ну, взгляни. Да, это я. Спикер. Вижу. Он. Прямо передо мной.

Удивительно. И хорошо. Такая внезапная встреча. И его поведение. Открыто. Прямо. И что-нибудь знает. А все равно. Безразлично. Только бы дойти до угла. Наконец. И заглянуть. И обнаружить. И я делаю шаг. И веду за собой. А он удивляется. Но идет. И тоже кого-то ищет глазами. Нет. Пустота за углом. И теперь. Ты можешь еще постоять? Нет, не могу. Но стою. Потому что. Важный разговор. Алиби для шофера. А он отныне. Мой сводный родственник. Ближний и близкий. А ведь уже.  Никаких контактов.  Эти два месяца. А он перешел. От меня. И у вас.  Новый шофер. Подойдет. А вы. Думаю. Почему он, такой занятой, почему он, спикер, занят моим вопросом. И почему. Рекомендует. А я заранее. Во всем. Ему доверяю. А он.  Рекомендует. И не думай об этом. Вызвать? Или вдвоем. А он, спикер, не предлагает. Пройтись пешком. До моей квартиры. В этот вечерний час.

Вообще. Надо прислушаться. Что-то переменилось. Но уже нельзя. В квартире. Плинтусы поменяли. И еще что-то. Произошло. А  он ведает. Про одну колыбель. И про то, что сегодня.  Братья.  И про то, что он сам. Отчасти. Оттуда. Нет. Судя по его внешнему виду. Не признает. А может быть. Не осознал до сих пор. В девятом, в десятом. И сейчас. Уже поздно. Предупреждать. И все-таки. Очертя голову. Рискуя чужой судьбой. Задаю  вопрос. Тот, который Петру. Заготовлен. И  уже  неотрывно слежу. За тем, как исчезнет. Маска моего собеседника. И вижу. Нет, не исчезла. Никуда не пропала.  А он сразу понял меня. И не придает значения. И его не мучит мысль.  Что это возможно. И что на таком переходе истории. Брат побежит от брата. И что это мои сыновья. И он еще мне говорит – не волнуйтесь. И не ищите вокруг. Того, кто пропал. Вы правы. Уже нацизм побеждает. В России.

Коммунизм – вариант. И  это нацизм. Доведенный. До апогея. А вы это знали всегда. Или – или. Сужать – расширять.  До нации. По крови. Или  до человечества. Понимаете? И это все равно. Тот же процесс. И везде одно. И то же самое. Оно. Единение  многих. То, что проповедовал. Ваш и наш Лев Толстой. Конечно, он остерегал. От частичного единения. Ключ надо продвигать до конца, до положения, когда он открывает. А иначе сломаешь. И его, и замок. Но ведь никак не дослать. И никак не продвинуть. Никак. На всю глубину. И тогда реализм. По нации и по крови. Да, вы правы. Одна колыбель. И это он мне. Отвечает. Как на зачете. Узнаю голос. Из далекого прошлого. А не отсюда. Где нет никого. Да, отвечает. И вот, удивительно.  Узнаю. Не только голос. Но и слова. Цитата из прошлого. И я слышал тогда. И принимал. И ставил зачет. И сейчас усмешка. Общая. И у него, и у меня.

Долго стою. И не замечаю. Что его уже нет. А он что-то сообщил. И о чем-то условился. И я не возражал. И, видимо, согласился. И что же? Вновь соглашаюсь. Потому и стою. Прямо на середине прохода. Напротив угла. Той книжной лавки. До которой так долго. Не мог дойти. И дошел, наконец. О чем договор? И когда? А он знает.  Я пунктуален. И не могу так. Не выполнить в срок. И где он теперь. Как повторить? А пока. Ничего нового. Я не узнал. И насчет того, что разделяет. Моих сыновей. Но это разделение. Хуже. И для меня, и для шофера. Чем тот разговор. Перед самым отъездом. И  что? Уже совершилось? Тут? Во время ливня и урагана? Или сейчас и везде?

И во мгновение ока. Люди уже другие. Вижу и понимаю. Приспособились. Даже сами не знают, к чему. Услужают. Готовы. А если вы объясните. Упрутся и не поверят. Они, делегаты. Услужать. Все равно кому. Происходит переворот. А они готовы. Милости просим. Новый режим. На лицах написано. Что-то в глазах. Не такое, как было. А я. И не услужаю. Но тоже. Почти не заметил. Ученик объяснил. А я только предвидел. Но почему-то спикер. Очень весел. И бодр. Предупредил. И скрылся. А где же теперь. Место назначенной встречи. Где? Догадайся. Или подумай. Приходится тоже. По интуиции.   А я уже знаю. Откуда? Какое-то ухо мое. Слышало. И запомнило. Здесь нельзя ошибиться. Но я попробую. Такое было не раз. А теперь. Не обо мне. И я уже не соображаю. О ком. Ладно. По крайней мере. Не надо стоять. Посреди коридора. В самом углу. Подойди к прилавку. Так.

Смотрю. Целый угол книжной лавки. Отдан фашизму. Культура третьего рейха. Армия. Символика. Энциклопедия. Монографии. Монографии. А вот

О русском фашизме. Точно то же, что было на книжном развале в начале 90-х годов. У вокзала. Я помню, как это было. Там  под фашизм – целый  развал. И эти русские документы. Репринты. Уставы. И фотографии. С теми же усиками. Было противно. И я тогда ничего не купил. И очень жалею. Мне, политику, не простительно. Колыбель в России. Отсюда все и пошло. И сюда возвращается. И возвратилось. И это все хорошо известно. И однако. Целый угол. Полка над полкой. В Думе. Было и раньше. Но теперь уже. Переместилось. На середину. И там же стоит продавец. В самом  углу. Какой-то новый. И очень гладко причесан. Пробор прямой. Со мной здоровается. И выжидает. И не отводит глаз. Прямо в глаза. Вот. Опустил.

Говорю с ним. Пытаюсь узнать. И кое-что узнаю. Коммунисты. Признак недоразвития. Примитив. Утопия. И понемногу. Просыпается масса. От этого бреда. К реализму. И героике. Преодоления. А вот мой законопроект. Под стеклом на прилавке. Пока еще тоже в центре. И продавец не пытается. Говорить. По поводу текста. Помеха. Автор отстал. А он средних лет. Да. Да. Я его узнаю. Он тогда был совсем еще молодым. У вокзала. И уже тогда. Он хотел мне что-то продать. И это был его особый книжный развал. И я тогда не купил. А теперь. Со мной разговор бесполезен. И однако. Он в Думе. В углу. За прилавком. А это я. Вслух. Нет, не отрицаю. И даже могу напомнить. И год, и день, и час нашей прежней встречи. День и час? Вот интересно. Я, пожалуй, тоже смогу. Я даже помню, что у вас было. И где какая книга лежала. Да, я смотрел. То, что справа и слева. И не покупал.

А вы кто? Антифашист? Или подобных. Уже не осталось. Гладкий пробор. Черные волосы. Уже чуть-чуть поседели. Помню, тогда. Перед вокзалом. Груды мусора. Горы. И почти рядом с ними. Книжный развал. И вы. Молодой. И я. Тогда помоложе. Вы патриот? Или антифашист. Или то и другое. И не улыбайтесь. И не делайте выводов. Это я так. Пошутил. В духе времени. Конспирация. Понимаю. Мы все конспираторы. И вот от кого. Я мог бы узнать. О Петре. И вот каким путем сын проникает сюда. И это его голос. Долетал до меня отсюда. Ну, спрашивай прямо. Нет. Конспирация. Курносый. Свежевыбритый продавец. Отводит глаза. И ползет. Усмешка его.

Ничего не значит. И я не спрашиваю. И не прошу. А он сам, видя, что я стою у прилавка. И не тороплюсь отойти. Комментирует мне. Книгу за книгой. И не удивляется. А я. И  не слушаю,  и не ухожу. Мне что-то нужно узнать. И я не уйду. Пока не узнаю. А он делает вид. Как будто бы не понимает. И он видит. Я вытерплю. И пережду. Любое об этих книгах. А он за всю свою молодую жизнь. Еще не потерял интереса. И репетирует. На молчании моем. Потому что придется. Многим другим растолковывать. И объяснять. И вот я подвернулся. И мне кажется. Он единственный. Кто не знает. Что я был учителем. А я для него. Только отец Петра. Еще немного. И он пойдет уже о Петре. Даже зная, что я отец. И для него очевидно. Только того я и жду. А он оттягивает. Да и сам не знает. Как о том говорить. Какими словами. Патриотизм? Разрыв со мной? Коммунизм? Или что-то иное.

Вот уж кто совершенно чужой мне. Так это он. И не умею скрыть. Брезгливость. К его чистоте. И прямому пробору. Черное. Белое. К плоти его. Еще молодой. Спортивной. И без одеколона. Естественный запах. И как артист накачал. И выхолил тело. Под черной пиджачной парой. Грудь и плечи. И он весь такой. Чувствую. За прилавком. И вдруг. Я поражаюсь. То же самое. Люблю в моем сыне. А здесь. Оно – не оно. И вовсе чужое. И вот уж прямо. Не из той колыбели. А может быть. Из той. Что рядом стояла. Ну, говори, говори. Нет, я не могу. Слушать. Вовсе чужой. А он. Использует время. И ни слова о том. И даже не намекает на имя Петра. И кто-то из них, видимо, лидер. И я интересен. Как отец. И не больше того. Вот он разглядывает меня. Сходство. И усмехнется. А потом опять. Ищет и нет ничего.  И снова. Настороженная конспирация. И новый заход. Напрасно.

Вижу. Вижу. Лидер. Кумир. А больше такой. Уже ничего не скажет. Пора уходить. И я почему-то стою. И в итоге. Пустое время. Нет, не пустое. Метаморфоза. Наглядно. Что-то родное мелькнуло. В этом чужом. И опять мелькает. И я начинаю слушать. Само по себе. И раньше было понятно. А сейчас. Логика заблуждения. И она уже. Неслыханно очевидна. И я представлю ужас. И доступность для каждого. Кто не политик. И для всех остальных. Политиков. И от отчаянья. Вот они. Стражи. А ты. Перебегай, Романенко. И я почему-то жалею. Что тебя сейчас нет. Рядом со мной. Перебежал. И никакой конспирации. И ты много знаешь. Но кое о чем. Догадаться не в состоянии. И это для тех. Кому понятна. Проклятая логика. И здесь пролегает. Граница.  И вот мы сошлись. И те, и другие. И мы уже проиграли.  А я стою. Прямо на рубеже. Пока он ловит сходство. Со мной.

Мы проиграли. А они. По ту сторону. Еще готовы сражаться. И не торопятся. Продавцы. Продавцы. Партия предпринимателей. И это они говорят. И по-моему, спикер. Как раз о том сообщал. И назначил встречу. И я понимаю. Конечно, пора. Да, всплывает из памяти. Место и время. Спасибо. И  самому себе говорю это вслух.  Прорвалось. И я крикнул во сне, а закричал наяву. Продавец поджимает губы. И выставляет. Передо мною ладонь. Потому что лишние слова не нужны. И без них. Сегодня все удается. Ну, разумеется. Он понял по-своему. И, пока, в таком промежутке, он перестает  быть чужим. А теперь опять. И все сначала. И все без конца.

У креста загибают концы. Прямо перед глазами. В белом круге. На красном полотнище. Кто? Происходит невидимо. Но открыто вполне. Что еще? Отойди от прилавка. Или ты ожидаешь. Когда появится Петр? То же свидание. Место и время. А, может быть, он уже появился. И увидел тебя. И пропал ненадолго. Чтобы вновь появиться. Когда ты уйдешь. Нет, он понял. Издалека. Ты его ожидаешь. И уж если опять. В этом углу. То ради меня одного. И по глазам вижу. Продавец догадался. И потому продолжает. И я  слушаю и терплю.  И время. Время. А вокруг. В этом углу. Собираются люди. И у меня закрыты глаза. И я чувствую, кто. И почему собираются. И уж если хочешь остаться политиком, отойди поскорей. И я, покачав головой, отступаю и уступаю другим. И не оборачиваюсь. И выдерживаю. И опять. Обезврежена ситуация. И продавец. Не отрывает глаз от меня. И умолкает.

И навстречу толпе. Или сквозь нее. Потому что они. Как сошлись. Так и расходятся. А никто из них. Не сумеет понять, что это я ухожу. И когда стоял, видели. А когда навстречу им. И сквозь них. То сразу небытие. Вот и все, и, казалось бы, очень легко. И повторяется. И закон. И не надо законопроекта. И сейчас. По коридору. Как тень. И скорее на ключ. Изнутри. И не остановит никто. По дороге. И уже напрасно. Любое. Видеонаблюдение. И оно слепнет порой. Оттого, что некого. Наблюдать. А за спиной. В моем измерении. Прежняя тишина. И отсутствие. И я не могу определить. Состояние духа. И оно. Совсем небывалое. И технологии. Не умеют его схватить. А оно всего лишь. Подтверждает. В тысячный раз. Нет. Что-то случилось.  И тут нужны. Закордонные  изобретения. Грудь впервые сжало. И эта новая боль не слабеет. Пока подхожу. К двери. Больше и больше.

Мобильный. В пиджачном кармане. Светится и дрожит. Воображаю свет. И вибрирует у сердца. Жужжание и дрожание. Прислоняюсь к стене коридора. Пока не видит никто. И не доходя. Прислоняясь. Подозрительно. Вынимаю мобильный. И в моей тишине. Романенко. Его голос. Ну, зачем? По ошибке. Если бы раньше. За десять минут. И все равно отвечаю. Да нет. Ничего такого. Нормально. Да, один. Сейчас дойду. Почти добрался до двери. Здоровье? Как всегда. Ну, есть, конечно. И сейчас ничего. А как дела? Как повышение. По старой дружбе. Или нет, что-то иное. У вас всегда события. И неожиданности. А у меня.  Подождите. Какие события. Нет. Утверждаю. До событий еще не дошло. Отстал? Или  уже кое-что состоялось? Одно могу сказать. У креста загибают концы. Но это уже давно. И теперь нельзя. Уже трудно с вами. И говорить, и молчать. Пока. Прерываю.

Что это значит? Опять? Дважды нельзя. Прячу мобильный. И продолжаю стоять, плечом прислоняясь к стене. А кругом. Убыстряется шквал. И депутаты мелькают. И потому что рванули куда-то. Огибают меня. И никто не спрашивает. Что со мною произошло. Или я не заметил и не услышал. А в груди. Больше и больше. Пора. Пора. Двадцать. Еще. Десять шагов. Что такое? Вот она, дверь. И в нее вставлен ключ. Снаружи. Никогда не бывало. А что же внутри? Проворачиваю. И он закрывает. Значит, было открыто. Или оставлено. Для меня. Тяну за ключ. Плотно. Проворачиваю опять. Открываю.  И сначала. Нет никого. А потом. В упор. Негромкий  уверенный голос Петра.

 

 

 

5.

Вижу разницу. Он выше. Вблизи громадный. И небритый. Модная двухнедельная поросль. Прямая длинная шея. Белый. Загар не пристает. И ничего себе.  Кровь моя. Наблюдал. День ото дня. Но после перерыва. Поражает. И кое-что объясняет. Черты лица удлиненные. Правильные. Только верхняя губа. Всегда приоткрыта. Улыбка?  Нет? Скромный. Приглашает к общению. А  в душе. Попробуй понять. И сейчас. Навстречу. Да, это его негромкий уверенный голос. И как же он долетал до меня  оттуда? По коридору. Ну что? Не хочешь ли опять в колыбельку?.. Прямо так. С первого слова. А у него  лицо.  В ответ. Может и не менять выражение. И не ясно. Понял он или нет. Сразу и все. Насчет колыбели. По виду – понял.

Проникновение в Думу. Однако. Спрашивать невозможно. Как будто знаю.  А он привык. Эрудиция. И наблюдательность. У отца. Никогда. Не подводили. В момент напряжения. Правда, за эти четыре месяца. Отец уже постарел. Внешне тот же. А что-то произошло. Маша, сестра, могла бы сказать. Но, увы. Мы с нею давно. Выяснили. А к тому же она. В Петербурге. Там. Или здесь. Далеко. И, конечно, с ним. Что-то случилось. И,  разумеется. Уже нельзя. И не о том разговор. Постарел. И отчасти я. Причиной тому. Нет. Не накручивай ничего. У него измерения. А у меня только одно. И потому оптимизм. И надо ему объяснить. Почему в напрасной войне. Четыре года. Они так легко умирали. Они. Легко. По сравнению с тем, что сегодня. А было одно. И только одно измерение. И неплохо. И теперь. Надо заимствовать. Это одно. И в нем.   Весь реализм.  По крови. На нашей земле.

И пока одни только мы. Отец приготовился. Долго и долго. Слушать. А я не могу. И вот он беспокоится. И за меня, и за шофера, пожалуй. Все объяснимо. И Маша. Его любимица и надежда. Ушла от него. А я. И вот он как будто. Видит впервые. И этот отцовский взгляд. Не могу выносить. И не люблю. Но что поделаешь? Он какой-то иной. Как будто отец. Что-то еще увидел такое. А, догадываюсь. Моего продавца. Ну, конечно. Николай хотел. Там. За углом. Чтобы я что-то сказал. Громко. И мы поспорили. И я по поводу. Одной из этих. Ненужных книг. Невольно. Вырвалось у меня. Громко. Во весь голос. И то, что я оратор. Понял отец. И поспешил. И не заметил. Когда спикер. Что-то ему объяснял. А у меня слух. По-особому. Слава богу. И я уловил и запомнил. И даже место и время. И что это сегодня. И я проскользнул. К нему в кабинет. И ключ оставался в двери.  Ты заметил?

Вот о ключе. Можно поговорить. Ох, этот ключ. Сколько историй. И отец. Не забыл. И уже рассказывал мне. Перебиваю. Он волнуется. И в этом все дело. Потому что, если я здесь…  Но подожди. Нельзя, нельзя. А то, что ко мне обратился шофер. И попросил. Не говори. Не молчи. А у меня. Особый статус.  И здесь, в Думе. Самое безопасное место. И оно одно. И пока. Держи язык за зубами. Улыбайся. И все в порядке. Материализм и биология. Два крыла одной государственной птицы. Или, вот, по слову отца, из одной колыбели. А она крылата. Красивый образ. Пригодится оратору. И хорошо. Он подсказал. И волнуется. Он впервые заметил. Нашу крылатую колыбель.

Чужое во мне. Свое. И только свое. Оторвался. От плоти и крови отца. И от матери. Оторвался. И вот он. Природный закон. А как же по крови. И что это? Предрассудок. Или самообман. Нет. Ни то, ни другое. И удивительное. Откровение правды. Соревнование с нею. Игра. Жизни и смерти. Когда уже. Прямо стоишь перед пропастью. И у всех. По твоей крови. И воля, и содрогание. И не один я. Каждый из нас. И никаких разграничений.  Мы чувствуем одинаково. И понимаем одно. А они. Падают в пропасть. И не замечают. Корни. Какие? У нас в России. Вовсе не так. И отец подсказал. И я еще в колыбели. Услышал. А теперь. Надо порвать. И освободить. Молодую волю.  И во время последней встречи. Напрямую. Близко. Лицом к лицу. Потому что у нас. У всех. Такие отцы. И только разрыв. С ними.  И только преодоление. И объединение тех. Кто порвал. И тогда. Наше вернется. К нам.

Ты подсказал. Потому что политика и нацизм. Неразделимы. И уж где расставаться. Так это здесь. В твоей депутатской комнате. И теперь. Видеонаблюдение. Уже не опасно.  А для тебя. Пожалуй. Оно и полезно. И я тебе докажу. И ты будешь молчать. Или в конце концов. Прикрывать себя. Своими словами. А я напрямую. И громко. И еще громче. А вы скрывайтесь. Молчите. Подслушивайте. Виляйте. И себя приносите в жертву. И оберегайте друг друга. Лгите. А наш небывалый фашизм – соревнование с правдой. Открытое. Громкое и молодое. И на этот раз. Мы не ошибемся. Потому что у нас. Идея совсем другая. И не надо завоевывать мир. Он сам становится нашим. Потому что настало время. И мы легко побеждаем. Помолчи. Помолчи. Отец. Подумай о сестренке моей. И о Павлуше. А  ты и сейчас готов. Подсказывай. Как надо в политике.  Ты себя не жалеешь. Их пожалей.

Ну что? Записали? Привет. И я продолжаю. Понимаешь? Ты, отец, проглядел. Как рождается. Формула новизны. Прямо тут. Рядом с тобой. Мы и есть наша формула. И то, что я говорю, уже исповедуют миллионы. И без лишних усилий. Мы и они. Сами собой. А вы доживаете. Как этот ваш. Лживый парламент. Его разогнать. Ничего не стоит. И это уже дело нескольких дней. А ты почему-то мечтал. Что Маша меня поведет. И вообще. Предпочитал. И мне, и Павлу. Да, предпочитал. Нашу сестренку. И я ее очень люблю. И ты не думай. А я лучше тебя знаю, с кем она и где пребывает. И она одна против нас. А другие не в счет. И, понимаешь, она где-то здесь. И я  не скажу. Потому что вам. Ни в коем случае. Нигде. И никогда. Встречаться нельзя. Ты улыбаешься. И у тебя. Трудное положение. А я  облегчу. Новизна идеи поможет.  Ну, признавай. И отойди. И никогда. Не трогай нашу сестру.

Ничего себе разговор. Но ты, умудренный, живешь в неисчислимых мирах. И даже сейчас. Где-то наполовину. А мы только здесь. И ты говоришь, никакого разрыва не будет. И  в других измерениях. Ладно. А теперь. Кто из нас. Больше спокоен. Я или ты. Вот, повторяют. Гитлер, Гитлер. А у нас антигитлеровский фашизм. Изучай. Поезжай. Проследи по своим регионам. И ты увидишь. Новых чистых людей. Ну, посмотри на меня. И без этих улыбок. Только одно. Помолчи. Вроде бы ты. Ничего не сказал. Кровь. И новая формула чистой крови. Ты подходишь. Но ты не пойдешь. Тихо.  Мы без тебя.  Мы. Мы. Но ты молчишь и видишь только  меня одного.

Пустая и необжитая комната. На столе. Ни одного документа. Отец безразличен. Казалось. И теперь. Он прокололся. И сейчас. Передо мной. Серьезно. Обнаружился поневоле. Отец. На поверку. Остается нашим отцом. И оказывается. Он всегда был таким. А безразличие… Прокололся. Оно прикрытие. Беспокойства. И у него чувство. Переживание. Или что там еще.  А мне в наследство. Одна только форма. И вот он. Прямо. Без слов. Опровергает меня. И даже сам не знает. Что опроверг. А я знаю. И все равно. То, что неопровержимо. Соревнование с правдой. Да, ты прав. А я соревнуюсь. И это закон. А не твой. Законопроект. Именно он. Подсказка. В нем. Вопреки. Все, что нужно. И сегодня. И завтра. Нам. Большинству. А послезавтра. Никто не разгадывает. И не разгадает. Правда. И вот сейчас. Поединок с ней. Ему достаточно. И без поединка. И без разрыва. А я не могу.

И теперь. Он что-то в ответ. Бормочет себе самому. Даже я. Не разбираю. И не узнаю. Прежних и четких формулировок. Он путается. Повторяет слова. И непонятно как. Что-то со мной происходит. И я начинаю слышать. Иную, связную речь. Она перекрывает его бормотанье. Сначала. Оно слышнее. И тут же. Какой-то мягкий звон. Тишины. И колеблется подо мной. Пол депутатской комнаты. И на столе. Что-то лежит. Да, узнаю. Книга. Синяя книга. Там я ее умыкнул у отца. А здесь. Вот она. И кто-то ее раскрывает. И закрывает опять. А отец не видит. Стоит спиной. К тому. Кто у окна. И бормочет он. И разглядывает. Меня одного. А мне удается. И то, и другое. И звенит в тишине. И бормотание, и связная речь. И кто-то опять у окна пропадает. И появляется вновь. И я хочу, чтобы он остался.  И вышел оттуда ко мне. И кто-то наводит на резкость. Мои молодые глаза. И появляется Он.

И вот удивительно. Я не могу понять. Куда девался. Наш молодой реализм. Но во всяком случае. Воля парализована. И я чувствую уже – ничего не могу сказать. А он говорит за меня. И что-то совсем другое. Третье. И нету слов. Чтобы это схватить. У него все слова наготове. А у меня пустота. И отсутствие. И тишина. И это впервые. И кажется очень просто. И неожиданно. А отец бубнит. И не умолкает. И я вполне различаю. И шишковатый лоб. И красивую бороду. И глазки. И этот картофельный нос. Как будто с него. Сняли кожицу. И он, желтоватый, на желтом, как мрамор, лице. И это неважно. И я понимаю, а мой  отец недоволен. У него совсем другая, крупная голова. И глаза большие. И нос прямой. И слегка приподнята верхняя губа. Открывая улыбку. Но брови сдвинуты. Потому что слова его. Пропадают. И он уже четко их произносит. И я понимаю. Но слышу другие.

В общем, произошло. То, чего я не хотел. А я не люблю, когда говорят. Оба одновременно. Отец мне понятен.  А этот. Вполне знаком. По синей книге. Но он что-то новое. И небывалое произносит. И это совсем не то, что я читал и что успел прочитать. Совсем не то. И мне хочется попросить отца, чтобы он послушал. Но язык не шевелится. Пробую расправить плечи. И не получается. Ты послушай, послушай. И еще. И еще. Вот уж, поистине. Формула новизны. А где же. Соревнование с правдой. И почему. Вдруг отец оборачивается. И видит его. И опять на лице. То же спокойствие. И безразличие. Ну, что подсказывает Сократ. Чувствую. Не вмещает мой разум.

Он привык. И уж конечно, это его. Богатство. И наконец. Ему удалось. А он пытался, когда мы оставались. Один на один. И ни разу не получилось. А  почему сейчас. И вдруг. И так отчетливо. И хорошо. И  я продолжаю.  Видеть и слышать. Или что-то совсем другое.  И если бы я сейчас. Мог задать мой вопрос. Он бы ответил.  По крайней мере. Что-то. Очень простое. И оно уже. У него заготовлено. Вижу. И чтобы он сам. Отодвинул отца.  А то иначе. Нам вдвоем. Не расстаться. Никак. Вот. Ничего безнадежного нет. И зачем расставаться. Когда что-то большое. И непонятное. Для меня. Там существует. И там решается то. О чем я еще не спросил. И до вопроса. И это ответ. И все хорошо. И по-детски весело. И так бы всегда. А отец мой.  Тень между нами. Но вот уже он. Отделился от тени. И сейчас пропадет. Или появится. И как никогда не бывало. И это бы сразу.  И непрерывно. Тогда.

И вот она.  Причина. Она одна. И вот почему. Отец постарел. А я сохраняю. Годы мои. И мою молодую идею. Сохраняю. И все от того что он появился. И продолжает. В Думе. И уже не надо. Никого разгонять. Потому что его комната. И появляется он. И соревноваться не надо. Итак. Неужели опять в колыбель? Или рядом с нею другая. Или что это? Бормотанье отца? Или зерно моего государства. Ну, я совсем теряю. Способность. Отличать. Одно от другого. Кто излечит? Сократ безумен. А отец. Побеждает безумие. Сейчас. Передо мной. И ради меня. Побеждает. И я вижу. Чего это стоит. И мне как-то очень странно. Здесь оставаться самим собой. И никакого разрыва. И уж если он. Здесь. У себя. На такое способен. То я не хочу, чтобы он погибал. И был обезврежен. А как сохранить. Эту комнату. И эту минуту. Нет, не хочу. Папа. В  детстве. Ты ведь меня. Уже уберег. И сейчас. То же.

Да, да. Понимаю. Он подсказал президенту. И я, наконец. Громко. Задаю мой вопрос. Напрямую. И голос мой. Вполне.  Вот он. Выход. Прямо сюда. Колыбель. Или купель. Откуда я выйду. Преображенным. Сократ решил. Пережив такое.  Уподобить себе. А потом уже Христос. По-своему повторил. И я не согласен. И как вы могли. Тот и другой. Нет. Нужна молодая идея. И послушайте. Уж если. Ради спасения мира. Востребован. Мой новый фашизм. То неужели кто-то из вас. Выйдет и воспрепятствует мне. Россию надо спасать. Именно здесь. Ты, Сократ. Перестань подсказывать. И послушай меня.   Уж если нужно. Соревнование с правдой. То вот оно. Философ. Такой, как ты. Пробует и то и другое. А это значит. Он предает. Все, что он же сам вчера утверждал. Философы. Стражи. Поэты. Мироны. Фидии. Поликлеты. Ради спасения. Объединяйтесь. Против них,  остальных.

Но что с отцом?.. Ему очень плохо. Или что-то другое случилось. Когда он послушал меня. Или Сократа. Или вспомнил своего президента. И я вдруг понимаю. Фашизм – все равно фашизм. И любой политик. И любой основатель. И охранитель. И оратор. И продавец. Любой. И там, где философы, стражи. И там, где соберется. Любая толпа. И там, где настанет ясность. И полный порядок. Везде и повсюду. Нет, я не отпускаю тебя. Лобастый, курносый подрыватель основ. Я  разгадал. Любое твое утверждение – насмешка над правдой. Той самой правдой. С которой мы соревнуемся. И уже без насмешек. Отец. Ответь. Годы, или ты устал от меня?

Устал, говоришь.  Но ты лукаво. Скрываешь годы. А тот. Избрал для себя. Ты заметил? Единственный и неизменный возраст. И только я. Сумею увидеть его молодым. Семнадцатилетним. Шишка на лбу. Нависала уже. И точно так же сидел. Круглый, приплюснутый нос. И те же. Очень широкие губы. Изгибались чувственно. И так же были красны. Тело крепкое. Бугры под кожей. Мускулы. Мускулы. И никакой талии. Гибкое и проворное. Понимаешь? Вот я тебе подскажу. Марсий. До того как содрали кожу с него. И вообще. Это одно и то же лицо. И обрати внимание. С ним постоянно. Что-то случается. И он рождается вновь. И других оттесняет. И побеждает. Увидит и вызывает на состязание. И в том, чем противник силен. В красоте. В искусстве. В любви. Он.  Соблазнительный. Чувственный. А в философии. Тот же самый. И уже стариком. Платона, юношу, вызвал и победил навсегда.

Ну, ты спрашиваешь, откуда я знаю. Да все оттуда. У нас, молодых, своя мифология. И мы любим античные мифы. И даже умеем. Их создавать. А это наш новый Христос. Он сейчас. Должен родиться. И это неважно. Родился он или нет. Миф о том. Как он состязается с правдой. Придумали мы. И останется мифом. Но это наш, русский Сократ. И то, что он появляется иногда, –  предвестье победы. И он сейчас. Мне об этом  сказал. Он, стоя у тебя за спиной. Объявил победу. А ты бормотал. И ничего не услышал. А тот молодой продавец. Отодвинул книгу. И больше не сомневается. Потому что  я накричал на него. И ты сразу узнаешь мой голос. Отсюда. Издалека.  Марсий. Марсий. Фригийский тон. Будущий Дионис. Вот. Мы разгадали Россию. И это я по временам к тебе посылаю Сократа. Ладно. Хватит о нем.  Обернись. И ты увидишь его самого. Ну? А теперь. Устал от меня или нет?

Сейчас она. Вечная молодость. Вернется к тебе. А я впервые. Легко побывал у тебя. В твоем измерении. И спасибо тебе. И никогда бы раньше. Не осознавал этот миф. Ты подсказал мне. Ты мне помог. Ты и сейчас качаешь. Мою колыбель. И не надо бояться. А то, что содрана кожа. Подумаешь. Признак бессмертия. И не больше того. Папа. Выйди из тени. Обернись. Погляди в глаза тому. Кто состязается с правдой. А потом внимательно. Прямо сюда. На меня. Петра. И перестань бормотать. И бубнить. А лучше послушай. Связную речь. Мы совпадаем. И слово в слово. Он согласен. Потому что сегодня, сейчас. Он мой собственный миф. А ты. В измерениях. И без мифологий. Все. Больше не буду. Но когда-нибудь нужно. Поговорить с тобой на твоем языке. Вот поговорили. Перед разрывом. Или ты за нами пойдешь. Или тут оставайся. И тут вспоминай. Жди. И его и меня.

Прежний облик. Петр.  И по-прежнему у него. Верхняя губа. Изогнута и приподнята. Это у нас фамильное. И он то же замечает во мне. И вдруг я вспоминаю. То, что спикер. Мне шепнул в коридоре. Неужели. Пора кончать разговор. Какие разрывы? Да, да. Бормотал. И хорошо слышал. Связную речь. Успокойся. Ничего не пропало. Подступает время. А я бубнил о том, какая опасность. Вас ожидает. И тот, кто был у меня за спиной. Совсем другое. Подсказывал мне. И без мифов. И я пытался повторить. И запомнить. И вот запомнил. И повторил. И послушай, Петя. Посиди здесь. И не уходи никуда. Побудь. Увы.  Неизбежная встреча. Политик.  А  я скоро вернусь.

 

 

 

6.

У порога моей депутатской. По-прежнему ключ так и не вынут из двери. А ведь я отсутствовал два часа. Где? Какая встреча? И если бы комната оставалась пустой. А в ней, за дверью мой Петя. И неизвестно. Ждет. Или скрылся. Как только я вышел. И теперь я стою у порога. И боюсь коснуться  ключа.  Но почему? Или то, что он там и кто-то мог бы его застать. Или то, что он пропал и уже не вернется. И целых два часа. И никому об этой встрече ни слова. Профессиональное. Просто не было двух последних часов. Поворачиваю ключ. Так и знал. Дверь не закрыта. Все равно. Он мог уйти и не запереть. И потом за дверью. Кто-то еще. Другой. И  непонятно. Где он? И тоже ушел?  Или здесь остается. А он со мной и во мне.  Что-то решил. И даже я не почувствовал. Тайна. Уже от меня. Если бы все подобные тайны. Были такими. Давай.  Распахни белую дверь. Поверни  ручку замка.

Ну вот. Как обычно. Кто-то в коридоре. Заводит со мной разговор. Кто-то знакомый. А! Николай, продавец. Что вы? Хотели войти? И вдруг на пороге.  Неожиданно. Застали меня.  Или, наоборот. Николай был, ушел и вернулся. И эти два часа без меня шло совещанье двоих. Или троих. И Петр уже по-хозяйски. Распоряжается комнатой. И это очень похоже на правду. Ну вот. Я слушаю.  Или войдем? А, не хотите? Понятно. В коридоре шумно. И  хорошо. Прямо и в полный голос. Ну. Помолчи немного. Это я себе. И про себя. А произнес почему-то вполголоса. И Николай разобрал. И как ни в чем не бывало. Да, с вами просто. И необычно. И как будто  впервые. И вы  позабыли, что  ожидает. Вы. Русские. Вы настоящие дети. Вы древние греки. Что же?  Узнали  своих? По крови. Только своих.  А вам не обидно, что это  игра. А я  не тот. И годы не те. И со мной, не поиграешь… И тогда и теперь.

Николай усмехается.  И продолжает. И все о том.  О чем говорили.   Там, у прилавка. И вот он хочет узнать. Согласен я или нет. Он сторонник версии, по которой Гитлера подменили в 39-м году. Ну и что? А Петр не согласен. Он говорит.  Читайте. И еще раз читайте «Майн кампф». Там уже в самом лучшем виде готов гитлеризм. И никакой подмены. А у тебя. Мой Петя. Совсем, совсем по-иному. И это я. Уловил. И, мне кажется, только я и способен. И уж если такой опытный продавец. И не понимает. И уж если даже он. То я и не знаю. Объединились вы или нет. Ваш вопрос. А там. За дверью. Ты ведь там. Сынок. Войти? Познакомить? С другим? Нет, Николай не проявляет желания. Как будто бы он минуту назад оттуда. И там уже был. Ну и что ж? Заново? И вот, видите.  Не получается. И послушайте. И поверьте. Ну, допустим, вы победили. Ну, допустим, всё как сейчас. И вот…

А вокруг. Много народу. И предчувствую. Собираются. И меня растаскивают по клочкам. Представляю. Как бывало.  Еще до принятия законопроекта. Рвут. И каждый свое. И однако. Проведали. Сообразили.  Нашли. Белую дверь.  Моей депутатской. И теперь уже точно. Войти нельзя. Увидят сразу. И Петра, и его. И тогда. Настоящий взрыв. И каким я буду. В их глазах. И  как объясню. И непонятно. И я не хочу.  Этой ценой. И поневоле. Вступаю в спор. И аргументы.  Все до конца. Все.  А он.   Николай не уходит. И вокруг него. Собираются люди. Похоже.  Как там. У прилавка.

А вы уже взяли власть? Или она сама. Падает в руки. Тогда, в 17-м большевики. А вы изначально. Раньше их. И решили теперь. И почему в коридоре. Так много народу. И не узнаю депутатов. Чужие. Толпа. Охлократия. И вы хотите сказать. Что тут  неизбежен. Именно ваш. Новый фашизм? А мы слыхали. Тысячу раз.  И я, как и все политики, предупреждал и предсказывал. И что же? Сбылось предсказание. И вот вы сейчас. Вошли, как в Зимний. Оттого что созрело. И уже незачем ждать. И кто же лидер? Неужели вы? Николай? Смеетесь? Да. Хороша конспирация. И даже я, умудренный. Почему-то не мог предвидеть. И прямо тут. У меня под носом. В моей депутатской. Оно совершилось. И совершается. Прямо сейчас. Коридор переполнен. Тише, маузер! Без автоматов. Как раз. Время ораторов. Но и без них. Все выходит по-вашему. А от меня узнать. Что было. В 39-м.

Откуда я знаю. И ничего интересного. И почему не уходите. Почему не врываетесь. В зал заседаний. Туда, где я должен голосовать. Прямо с утра. А, понимаю. То, что спикер мне прошептал. Прямо тут?  Объявить? Громко. Ну, а потом – прямо за мной? В главный зал? Внезапно. И без подготовки. И это. Вы считаете. Самое лучшее. Для фашизма. А то, что за моей белой дверью. Тоже открыть? Или теперь. Зачем? Уже открыто. Именно там. И есть. Новый штаб октября. Потому что сегодня. Октябрь. И за окном. Отряхает роща  «с нагих  ветвей» «на ветру» «последние листья». Да. Хорошо придумана. Формула новизны. Коридор притих. Ожидает. И надо решать. И если не так. Разорвут на клочки. Вот минута. Когда все грянет легко. И без жертв и насилия. А если нет. И вдруг сорвется. Тогда. Полное повторение. И то, что Петр за порогом. И то, что  я должен. Его объявить. И распахнуть мою дверь.

Оказывается. Вот.  Последние два часа. Прошло. В разных местах. Два совещания. И об одном из них. Ничего никогда не скажу.  А ведь они ждут, чтобы я только об этом, одном сообщил.  Прямо сейчас. Объявил. И я политик для них только потому, что участвовал в этом одном. Скажи, объяви. Остальное известно. Секунды. Секунды. И гробовая. Вокруг тишина. Только эти секунды. А потом сразу шквал. И полный конец. Попробуй, уйди. В то измерение. Попробуй и распахни. Белую дверь. Понимаю. Опыт подсказывает. Полный тупик. Отряхает роща. Там, за окном. И за дверью. Мысленно вижу. Продлеваю секунды. И если… В любую из них. И она бы меня унесла. Туда, где сама пропадет. Она. Секунда. И молниеносно. В нее. И спокойно вижу. Пустой коридор. И только рядом со мной.  Обычные лица. Моих коллег. Но вы сбежали?  А заседание? Да. Я по делам. А вы? Почему?

Не отвечают. Здесь. Время отменено. И о таком. Спрашивать странно. А другой вариант. Или я перепутал. И где я, в конце концов? И с ужасом. Осознаю. И не могу ответить. И, может быть, не знаю дороги назад. А если вернусь, то все. Кончится мигом. И осторожно. Так, чтобы никто не заметил. Ощупываю за спиной. Золотую ручку. Белой двери. Вот ключ. Вставленный в скважину. Поворачиваю. И туда и сюда. И опять путаю. Было заперто или нет. По крайней мере, сейчас открываю. Тяну за ключ. Дверь подается. Еще немного. Спокойно, коллеги. Подождите. Одну секунду.  И потом я с вами. Белая дверь. Наполовину открыта. Вхожу. И прикрываю. Ее за собой.

Здесь я вошел. А там, в том измерении, две секунды. Ожидания. От меня. Важной политической информации. Которую не могу сообщить. И даже себе самому. Не могу. Там секунды. А здесь. Полный простор. Для раздумий и наблюдений. Прежде всего, осматриваю мой кабинет. И абсолютно уверен. Да. Здесь Петр и Сократ. Но сначала. Вижу. Нет никого. Оба ушли. Один за другим. Петя меня избавил. От моего божества. И увел его за собой. Но это сначала. А потом. Опять никого не вижу. А присутствие чувствую. Могу проверить рукой. Или прямо спросить. Пустоту. Но и без того. Есть ощущение. Как будто спросил. И уже проверил. И понемногу вырисовываются. Два силуэта. На фоне большого окна. Правда, оттуда. Солнце. Прямо в глаза. И оно слепит. И силуэты. Не разглядеть. Вечернее солнце. Пылинки в лучах. И там. Отброшены тени. Замри. Видишь. Обоих.

Ну что, мой Сократ.  Охлократия. Или моя тимократия. И демократия. И следом за ней. Она. Она. Тирания. А ты философ. И здесь, в Государственной Думе. Бери мою власть. А в том измерении. Происходит. Непоправимое. Там еще две секунды. Бери. Но я не вижу лица. Мешает солнце. Не вижу. Но представляю. Улыбку. Мою. Которая тогда, в Кремле. И она отразилась. На лице Петра. И в кабинете. Что? Взяли? Ну, теперь я спокоен. Вы оба. Вдвоем. И об этом. За те две секунды. Могу объявить. Но пока мы здесь, объясните. Оба. Одно и то же. Как? Неужели фашизм? Ну, допустим. Я честолюбец. И не такой уж плохой. А вы. Оба философы? Один – мифология. А другой. Прямо из нашей. Современной России. Москвич? Петербуржец? И вы обошли меня. И без прикладов. И автоматов. И на глазах у меня. Забрали. Виртуальную власть. И даже поняли. Как. Соединять измерения. Все решено.

И не успеваю. Задать вопрос. И сразу ответ. Ладонью от солнца. И пускай пропадет. Один силуэт. Но я не выдерживаю. Опускаю ладонь. И вижу вдруг.  Молодого Сократа.  Шишковатый лоб. Красные губы  силена. Крепкое тело. Облегает хитон. Гиматий. Да, божество.  И трагический Марсий. И Дионис. Женоподобный.  И все в молодом. И Петр. Любуется им. И вроде бы очень доволен. А сам он. Громадный. Чуть больше нормы. Но соразмерный. И я удивляюсь. Как он проник. В эту дверь. И тут. Впервые в жизни. Вдруг. Мне становится страшно. И я отсекаю. Любое проникновение. В любые миры. Только назад. И скорее. Скорей. По ту сторону двери. Где толпа. Охлократия. Обступила меня. И где мне подарены. Всего лишь. Всего. Две секунды.  И я вам прямо скажу. И не открою. И ждете напрасно. А только то, что за белою дверью. И я туда не входил. Но оно совпадает. Я знаю. Уверен.

И наконец. Мои две секунды. Голос крепнет. И я тоже оратор. Был когда-то. И остаюсь до конца. Молодой. Голос. Никуда не пропал. Так на уроке бывало. И сколько раз. И почти каждый урок. И целую жизнь. И как будто бы. Ладно. Все, что было. Всегда с тобой. И это спасает. И остается. Голос и жест. Полного отрицания. Того, что за белой дверью. Только что произошло. В другом измерении. И сейчас. Тут. И не открою дверь. И не пущу. Никого оттуда. И никого – туда. Нет. Нельзя. А если хотите. Разрывайте на части. Отца. Но тогда. Что произойдет. После меня. И только эти. Четыре последние слова. Произношу.  И выставляю вперед. Прямую ладонь. Туда. В тишину.

Поняли. И отступили. Но сейчас. В любую минуту. Может случиться. И взрывоопасно. Любое скопление. Больше трех человек. Повторение. Повторение прошлого. А там. За белой дверью. Формула новизны.  Уже не слышат. Говор. Перебивают. Каждый свое. И понемногу расходятся. И коридор опустел. И сразу. Оттуда. Отсюда. Как будто вспомнили. Собираются вновь. И опять сначала. И я отвожу глаза. А то иначе поедет крыша. От повторения. И от убожества.  Получается, что я уже все осмотрел. И пора умирать. И уже сил не хватает. И я незаметно. Пытаюсь уйти. Буквально как там, так и здесь. И притворяю. Дверь за собой. И оглядываюсь. И такие же из окна.  Пыльные снопы. Вечерних лучей. И прямо в лицо. Эти снопы. И в них пылинки. Оттуда. А ведь это здесь, а не там. Силуэты. Один и другой. Все на месте. В порядке. И хочется лечь и уснуть.

А потом. Исчезновение отменяется. Тем более, не пробовал. Как мы все держимся. Вцепились. В эту проклятую жизнь. И только те, кто умеет. Переходить. Могут вернуться. А остальные. В свои черные дыры. Воображаю. Какой-то круг. Прямо здесь. В кабинете. Радиус – десять шагов. И по окружности – черные дыры. И я почему-то пытаюсь. Их сосчитать. И они плывут. По кругу. И не пропадают. И не даются. Как будто бы ускользают. Быстрее. Быстрее. И превращаются. В черный обод. И уже сосчитать невозможно. И этот круг. Остановить не могу.  Но ведь  легко, просто. Воображение. Прекрати. Отвлекись. И все равно. Глупость моя. При мне остается. И крутятся. Крутятся. Черные дыры. А я посредине. И кажется – один шаг, и я попаду. В одну из них. И надо проверить. А иначе. Слепнут мои глаза. И даже снопы. Вечернего солнца. Не могут пробить. Воображенье.

Долго ли. Коротко ли. Но я побеждаю. Мой политический предрассудок. И замедляю. Кружение. Вот. Еле приметно. И теперь. Успевай проскочить между ними. Тоже глупость. Но я успеваю. И все пропадает. Какое-то время. Не вижу.  Спокойно. Спокойно. Возвращается норма. В коридоре шум. А в комнате вновь. Два силуэта. И я почему-то опять. В центре. И прямо стою перед ними. И обхожу их. Не прикасаясь. Нет. Невозможно. И снова. Я не туда. Но моих обителей много. А тут уж и в самом деле. Я заблудился. И нельзя привыкать. И нужно скорей выходить. А то вновь какой-нибудь круг. И единственный способ. Шум в коридоре. Нужно туда. И все рассказать. Но я о спикере. Благополучно. Вытеснил память. А там ожидают. И нельзя обманывать. Зияние.  Черных дыр. Здесь уже такое нельзя. Осторожно. Думаю наугад. И замедляю. Воображение. Больше сюда. Не попаду ни за что.

Выбрался. Не знаю как. Удалось. И я в комнате. Вижу Петра. И никакого Сократа. В помине. Сын. У меня за столом. Бережет мое место. Увидел меня. И сразу встает. И я добредаю. И падаю. И откидываюсь. На спинку. А Петя обходит. И прямо передо мной.  По ту сторону стола. И видит. И признает. Что-то случилось.  И, опираясь локтями о стол, прищуривается, и любопытно  спрашивает. И я отвечаю. И его лицо. Кажется белым. И вечернее солнце. Бьет снопами из окна за его спиной. И я хочу, чтобы он снова. Прикоснулся ко мне. И он протягивает. Белую теплую руку. И это все решает. Само собой. И тишина вокруг. И в коридоре, и в кабинете. И не надо слов. Мы  понимаем.

Очень тяжелый случай. Бывает. В минуты, в часы и дни. Особого напряжения. А потом пропадает. Способность. Переходить. И сообщаю сыну. О том. И он выпрямляется. И неохотно. Прочь от стола. И ему на минуту. Фашизм кажется мелким. И в ответ на такие. Переживания. В разных мирах. Подожди. Вижу. Ему показалось. Очень уж мелко. Раса. Кровь. Биология. И любые попытки. Объединить и выстроить. Множества. Разных людей. А если представить Россию. Да. Пустая затея. Ведь я. Вместе с тобой. Побывал.  И там, и тут. В измерениях. И там, где легко. И там. Откуда. Уже не вернуться. Потому что вдруг забываешь. Как выходить. Папа устал. А я.  Молодой. Огромный. И уже как будто бы. Что-то поколебалось. Помимо воли.  Миры. Миры. И не надо теорий. А мы. Обожествили. Игру. Дети. Дети.  И на исходе. Что-то непостижимое. И тогда.  Станем одной громадой.

Обречены. А мой молодой Сократ. Задолго до нас подумал об этом.  А теперь. Оттуда.  Помогает отцу. Чтобы он. Мне объяснил. Ну и что? По-моему, получилось. И куда угодно пойдем. И вернемся. Но почему. Странно. И там. И там. Пыльные золотые снопы. Вечернего солнца.  У меня за спиной. И прямо в лицо. Отцу моему. А он откинулся на спинку. Черного кресла. Мягко. Удобно. И прямо так. Уснуть  в кабинете. И мне впервые. Захотелось. Пока он такой, посидеть рядом. И пускай, отдыхая. Побудет один. И там, где захочет.  А я подумаю. Что же делать. Когда мы сразу. Внезапно. Взяли. Виртуальную власть. И уже. Заполняем Думу. И Белый дом. И бродим. По коридорам Кремля. И вот сейчас. Вопрос о 39-м годе. И они мгновенно. Взломают. Белую дверь. Если мы не ответим. Ну, взломают. И увидят меня. Рядом с отцом. И я за него должен. Повторить. И еще. От себя.  Вдобавок.

И вообще. Я какой-то. Очень большой. И зачем – непонятно. Я хотел подробнее. Спросить у отца. И позабыл. Потому что. Ему не так уж и важно. И надо узнавать у Сократа. А он. Внешне. Среднего роста. И  патриоты. Наци. Пойдут за такими, как я. А не за ним. Шишколобым. Курносым. И даже если бы здесь. Его увидали. Ну, что мне делать. Я не умею. А мой папа уснул. И я стерегу его сон. Хорошо, если поймут. И он изначально. Вмещает в себя. Это обилие. И радость. Мышечной силы. И очень много. Отдал мне. А ведь я. Младший. А мой старший братишка Павлуша. Двумя годами взрослее.  Он. Очкарик. Интеллектуал. И еще. Миниатюрная Маша. Куда они.  Подевались. Им бы сейчас. Тут собраться. И послушать меня. После того как я.  Прибыл.  И после того, что  увидел. А они до сих пор. Не знают. А в глубине миров.  И коммунизм. И фашизм. И православие. Неузнаваемы.

Ну, подожди, Сократ. Шум какой-то. И вдруг тишина. И слышно. Как поворачивается ключ. В замочной скважине. А отец прикрыл. Дверь на защелку отсюда. Но ключ остается там. Снаружи. И вот кому-то. Приходит в голову. Мысль. Отпереть или запереть им. Наш медный замок. И красивая золотая ручка двери шевелится. Вот. Перестала. И вот.  Я  не могу понять. Кто бы это. Решил. Потревожить. И зачем отец. Оставляет в скважине. Ключ. И почему. В ту минуту. Пока он спит. Кто-то желаемый и ожидаемый им, понимает его, и, там, почти у всех на глазах, подойдя вплотную, пытается попробовать  и оттуда как можно смелее и немедля открыть нашу дверь.

 

 

 

7.

Господи. Что происходит. Я как будто во сне. И как будто. Оно. Непонятное. Меня ведет. И никаких преград. Ну, конечно. Я коммунист. Протираю очки в коридоре. И где-то здесь. Надо найти. Ничего. Как обычно. Когда совершается. Переворот. А это он. И меня позвали сюда. И по особому приглашению. Пропустили. По списку. Даже вызвали. А ведь я по своим делам. Прибыл из Петербурга в Москву. И все равно. Отыскали. И пригласили. И не объяснили. Видимо, что-то слишком серьезно. А я прошел и вижу. Да, самый обыденный. И долгожданный. Переворот. И никаких сообщений. Хорошо, что я уже здесь бывал. Вот центральная лестница. Красный ковер.  Площадка. А там приоткрыта дверь. Идет заседание. Мимо.

То самое состояние. Когда еще пока все перемешано. А уже сам по себе. Налаживается порядок. Видимо, коммунистам. Приходится туго. Если вдруг. Ни с того, ни с сего. Позвали меня. А ведь я рядовой. И не знаю лично. Лидера партии. Вон какая толпа. Валит и валит. И это все. Наши самые злые враги. И легко опознать. По выражению лиц.  И по белым воротничкам. А  не у всех. Такие воротнички.  Валят мимо. Захват. А у меня задача. Преодолеть себя. И отыскать отца. И очень просто. Побыть рядом с ним. Откуда известно. Думаю, так. И это вполне естественно. В такие дни. Что бы там ни случилось.  И потом. Кто знает. Может быть, мы теперь. Ближе друг другу. А я не верю. И дело не в этом. Как интересно. В коридорной толпе. Иногда мелькают по сторонам. Знакомые лица. Но мы друг друга не узнаем. Во всяком случае, хорошо еще, что я не один. И  вот, наконец, она. Белая дверь.

Да. Ни одного из наших. Столпились. И вдруг почему-то. Все меня узнают. Пропускают. Расступаются. Те, кто собрался. Народу много. Что за глупость. Читали законопроект. И теперь уже закон. Прочли. Понемногу вчитались?  Прямо хочу спросить. Незнакомых. Зачем они здесь. И чего ожидают. Подумаешь, сын. Подумаешь, автор. Какие законы. Теперь мгновенно. Отменят. Все. И то, что сейчас обсуждают в зале. Ну, какие статьи? По крайней мере, эти. Не уцелеют. Ни там, ни здесь. И за  белой дверью. Особенно. Там. Кто за ней? Кроме отца. Пропустили. Вот. Стою. Трогаю. Дверь закрыта. Ключ туда, сюда. Замок. Ручка не помогает. А я знаю. Там кто-то есть. И только я подошел. Именно этого ждали. Оглядываюсь.  Понемногу. Начали расходиться. Им что-то ясно. А я. Ничего не могу понять. Белая дверь. Табличка. И я стою.  И не знаю, что делать.

Преодолей. Преодолей. Самого себя. И пока есть время подумать. И еще раз ответь. Себе самому.  Неужели неясно. Все ваши новации провалились. А есть другие. О которых. Петруша один знает, наверно. И ненавидит. А надо любить. И отца, и брата, и Машу. А мы. Власть упустили. Давно. И сейчас. Повторяем. И пока почти безнадежно. И  легко. Начнутся расправы. И что же? Мы так. Прямо. От ничего.  От нуля. Может быть, комнату запереть и уйти. И как будто этот. Невынутый ключ.  Просится в руки. А я не знаю. В какую сторону повернуть.  И уже, быть может.  Запер.  А люди. Вокруг меня. Почти разошлись. А другие. Мимо по коридору катятся толпы. Куда и зачем?

И не торопись. Потому что теперь. Я думаю, все образуется. В том смысле, конечно.  Да, установится новый порядок. И будет в ходу. Именно такое. Сочетание слов.  Новый. Надолго. Порядок. При коммунистах – иначе. И сейчас только это мешает. Вернуться. И мы не хотим возвращаться. А почему же тогда.  Наш порядок. Не был таким. И оставался революционным. Государство. И у Ленина. Говорят. Его лучшая книга. А где он сейчас. Вглядись.  «Потирая сократовский лоб». Замечено.  Вот он. Проигрыш. А на самом деле. Победа. Наш картавый Сократ. Не опоздал. И у него преимущество. И он может. В таком виде. Появиться везде. И сразу. В начале. Переворота. И вот узнаю. Другого. Усатого.  И, разумеется, он, прихрамывая, тоже идет. И через какое-то время. Повторяет. И если бы знали. Я думаю, вдруг. Прекратились бы. Коридорные толпы. А он. Снова. Из-за угла.

Да,  интересно. Я никогда не видел. То, чего нет. И никогда. Не воображал и не думал. А тут. Перед белой дверью. Впервые. Из небытия. Вышел. Остановился. И может легко проникнуть. Прямо сюда, в кабинет. А другой. Проходит. Мимо и мимо. И какой в этом смысл. И надо сказать отцу. Он постучит изнутри. Обнаружив, что дверь заперта.  А пока. Поневоле. Уподобься  тому. Из небытия. И все-таки. Он потирает сократовский лоб. И, значит, готов.  И по-новому скажет. А помнишь. Первую встречу. Зимой. Ты попал в мавзолей. Очень похоже. Тогда караул отменили. И сразу  пропала. Длинная очередь. И ты случайно. Оказавшись на Красной площади. С портфелем. Решил войти. В полуоткрытую дверь. И внутри на черных ступенях. Медленным жестом. Охранник. Тебе во тьме указал. Куда повернуть. И ты вошел. И поставил портфель. И один. Побыл. Там. 20 минут.

Конечно, у отца. Другой Сократ. А у меня. Только этот. Пока. Тот. Узколобый. Усатый. Уже в четвертый раз.  Мимо. Ну, поскорей, Тамерлан. А на пятый. Остановлю. И ведь вот я сейчас. Обретаю способность. И задаю вопрос. И услышу ответ. Нет. Не игра фантазии. И уж если можно. Попробуй. А его убрали из мавзолея. И вот он ходит. Уже давно. А тот лежит. И может явиться, где угодно. И я думаю. Отвечать предназначено мне. А это свидетели. И когда-нибудь. Из миллионного. Измерения. Выйдут. И никто не заметит. Потому что. Политическое небытие. Оно же. Коммунистическое. И от отца. Мне одному. Предназначено. Видеть и слышать. И то ненадолго.  20 минут. А оттуда. Кто-то подходит к двери. И характерный звук. И как будто защелка открыта. Желтая ручка. И кверху. И книзу. Ну, конечно. Я их запер. И не торопитесь. Подхожу. Поворачиваю.

И пока там размышляют. Открыть – не открыть. Выйти – не выйти. Оглядываюсь. Нет. Временную способность. Я не утерял.  И вот сейчас. Появятся. А я ничего не решил. А дело все в том. Что вокруг. Вопросы. Вопросы. И даже у тех. Кто валит по коридору. У них воля и власть.  А ответы – мои. Только мои. Давай. Отвечай. А то будет еще яснее. И у воротничков. Остается одно – соревнование с правдой. Оно. Соревнование. У большинства. Бедный. Милый народ. И сегодня. Он еще больше.  Потерял себя. И где его левый лидер? И вообще-то лидеру. В такой ситуации. Нельзя появляться. А может быть, затем. Они и позвали меня. Ждали и разошлись.

Похоже. Наверно, они подумали. Что я могу повлиять на отца. И захочу. И потому. Согласился прийти. А куда вы бежите? Видите. Толпы и толпы. Мимо. Переворот. А я не хочу и не буду. Вы изо всех сил. Возрождаете партию. А я никаких иерархий. Не признаю. Сегодня. Пора вспомнить одно. Коммунизм – освобождение от государства. Партия – часть. А нужно единение всех. Поймите, прошла. Эпоха гипсовых бюстов. И красных знамен. Провокаций. Народного фронта. И не возникай. Не являйся. И тем более. Не повторяй.  Государство разгромлено. А его пора отменять. Мы несвоевременны. А спасение. Только в нас. Но без этих. Ритуалов прошлого. И без повторений. Пускай попробуют. У них ничего не получится. Ну, мой отец. Уходит от нас. У него. Единение измерений. Вообще предел. Ипостасного единения. Понимаете. Он может уйти. Отсюда. А мы – никогда.

Открывает брат. И пропускает меня. В белую дверь. Я прохожу. И мешаю и не даю. Закрыть ее на защелку. Но вынутый ключ. Кладу на письменный стол. Брат повыше. И покрупнее. Прямой. Без очков. И ничего. И когда-нибудь. Придет время свободных мыслителей. Время иных философов. Ну да. Согласен. Россия отстала. А зачем догонять. Модный и новомодный фашизм. И как будто впервые. Твое лицо. Подожди. И что-то в нем изменилось. Побывал у отца. В самом начале. Переворота. И что? Объясни. А  вроде бы ты. Очень ждал. Чтобы мы все появились. Или это хочет отец. И оставляет нам ключ. Хорошо бы. И все равно сестра не появится. И не ждите. А тут еще третий. Кто? Повтори. Нет. Мой в коридоре. И без приглашения. Он сюда не войдет. И пока Россия. Никого не звала. Вы, самозванцы.  Хватайте. На ковре коридора. Упавшую власть. А уж он. Бродит и повторяет.

Папа спит. Во время переворота. И непонятно. Кто-то вышел. Или вошел.   И где он – сократовский лоб. Мы говорим. Бесполезно. Говорим, потому что. Вдруг. В одном кабинете. И неожиданно. Понимаем. Тут. Никакого смысла. И неважно. Есть или нет. И все равно. Его депутатская комната. Почему-то притягивает. Кроме тех. Которые мимо. А другие. Уже разошлись. Понимаешь? Это я их легко разогнал. И не спорь. Они. Толпились. И для меня очевидно. И ты. Что-то усвоил. Влияет отец.  Нет, не влияет. Просто нам нужно. В такую минуту. Вернуться к нему. И пускай. Все равно. Видишь, он спит. А мы не можем. И я понимаю. И если хотим, чтобы он отдохнул от политики. Давай, помолчим. Или шепотом. Или не надо. Вот его прежнее безразличие. А ведь он знает. Что вы победили. И небезопасно для  нас. И еще кто-то. Ведает. И сострадает. А он. Пускай поспит, как ребенок.

И хочешь, я тебе расскажу о том, что он видит во сне. Фашисты, вы неспособны. Во время переворота. Читать его сны.  Что? Хочешь сказать –   не так?  Уже прочитал? И неужели? Там. Не встретил меня? В его сновидении? Побывал и не встретил? Конечно. Ты. А потому что. Еще не умеешь. И не способен. Вот. Я вижу тебя. И не просто перед собой. А во сне. Понимаешь?  И это совсем другое. Там, я скажу, твое лицо. И вся фигура. Нет, удивительно.  Изменились. А ты не увидел меня.  В его  мирах. И понял. И я не спорю. Много миров. А он умеет. И один проскочил сквозь черный вертящийся обод. Попробуй сам. И наконец.  Оживи.  Сон усталого человека.

Братья проводят последний час. Припомни. Чья это фраза. Ребенок. Видел, как отец его. Разговаривал с братом своим. И они сидели тогда. Рядом. В большой комнате. На старом диванчике. Оба сидели тихо и обреченно.  А теперь мы вдвоем. И это со стороны. Видит некий свидетель.    Чувствуется его присутствие. И вокруг тишина. И сиреневый полусвет. И мы по  сторонам длинного дубового столика. Друг против друга. А он. За своим поперечным столом. Откинулся на высокую мягкую спинку. Черного кресла. Устал. Но по тому. Как шевелятся руки. Перед компьютером. На холодном стекле. Вижу его состояние. Папа готов проснуться. В любую минуту. А ты заметил? У него под стеклом на столе. Наши две черно-белые фотографии. А где же третья? Видимо, еще не успел. А может быть. Маша. И без фотографий. А мы. Для памяти. И для политики. Но уже. Такое не безопасно.

Братья проводят последний час. Тогда оно так и было. Ребенок видел. И предчувствовал. И подошел к матери. И прямо ей. Сказал эту фразу. И она запомнила. Ну а теперь. Никакого ребенка. Свидетель невидимый. Или видимый. Все равно. Тут, в депутатской комнате. Много свидетелей. Тут нельзя. Расставаться. Тут надо. Просто побыть рядом с отцом. А фотографии. На всякий случай. Надо вынуть. Из-под стекла. А то мы уйдем. И никаких следов. Для постороннего глаза. Или нет. Возьму. Только одну свою. А ты улыбайся. И оставайся на месте. Понимаешь, пока. Вы победили. А вот я. Тут совсем ни к чему. Братец. А ты помнишь, когда мы с тобой говорили. В последний раз? А, по-моему, это было. Именно здесь. На консультации. И тогда я и подумал, что это последний. Разговор. Двух братьев. Перед разрывом. Отец. Нас не удерживал. Все-таки Дума. Он только слушал меня.

Как мы тут оказались? Да. Была дискуссия. В одном из комитетов. Которым ведал отец. И тогда пригласили нас. Помню даже тезисы. Которые я сочинил и подал заранее. Ты молчал. И только одну фразу. Произнес под конец. Увы, знакомую фразу. «Братья проводят последний час». И почему-то в тот раз. Все свидетели поняли, что она значит. Да, все оказались в роли свидетелей. И с тех пор. Под стекло. Одна за другой. Легли фотографии наши. И тогда это было. Сугубо личное. А теперь. Вы победили. И я убираю. Свою фотографию. Но как приподнять стекло. Помоги. Ну, что ты сидишь. Я ведь старший брат. И пока отец не проснулся. Петька. На тебя даже страшно смотреть. Непонятно. Где фотография. А где ты живой. И лицо изменилось. А вот со стороны. Посмотри. Вы одинаковы.  И ты уподобился. Тому, каким был. Последний раз. Когда улыбнулся и произнес. Прощальную  фразу.

Ну вот. Вынимаю. И, пожалуй, пока он спит. Отойду. Спокойно и незаметно. И свидетели будут знать, что ты оказался прав. Но ведь ваша победа. Господи. Только вы неспособны понять. А отец понимает. Потому и заснул. И сейчас, по-моему. Он уже проснулся наполовину. И опять слышит. И меня, и тебя. И делает вид. Как будто еще не проснулся. Он увидел – я  здесь. И вот  ухожу. И он, слава богу. Тоже увидит. Победа. А ведь еще такого позора. Не знала Россия.  И это я. Тогда повторял. А теперь. Предчувствие и предсказанье сбылось. И не оглядывайся.  Нет никого. Уже потемнело. Сумрак синий.  В окно. И мы не включаем электрический свет.

Она сгустилась. Вечерняя тьма.  И я уже не различаю, как ты похож. На свою фотографию. И ты не видишь меня. И нам удивительно хорошо. И как будто мы оба. Вернулись. В наше милое детство. И отец ненадолго уснул. И оставил нас. В темной комнате рядом. И мы тихо-тихо. Замерли. Шепчем. И прислушиваемся. К этой удивительной тишине. И не знаю, как у тебя. А я больше всего любил. Такие минуты. И мне казалось. Что мы никогда, никогда не расстанемся. И папа. С нами двоими. Словно играл. Вот мы остаемся одни. И вроде бы. Он задремывал в темноте. И не просыпался. И на самом деле. Слушал и слушал. Нашу тихую, детскую жизнь. Маши тогда не было с нами. Она  еще не родилась. А ты признавал и помнил. Что я на целых два года. Старше тебя. Ну, это неважно. Подумаешь. И мы играли. В настороженность. И шептали. Как можно тише.  И только бы не рассмеяться.

И вот сейчас. Очень похоже. И в черной густой синеве. Никак не понять. Квартира наша. Или Москва. Депутатская комната. Переворот. И только зачем-то. Затих коридор. Нет. Все растворилось. И все вернулось.  И я не хочу уходить. И папа сквозь сон. Уже давно, забывая о перевороте.  Начал игру. Но ведь он политик. И не может забыть. А так почему-то. Произошло. То, что он захотел. В такие минуты. Мы воображали себя. Ты и я. И он помогал нам. И доверительно ждал. И при этом. Радовался. В полусне. Своему отцовскому счастью. И нам удавалось. Шептать любые слова. И не смеяться. Ну, затаи дыханье. Губы зажми. Выдержи и замри. И ни звука. Петя, ты меня слышишь? Ну, давай. Еще немного. И я почувствую. Вот оно. И я почему-то вижу. Твой силуэт. На фоне окна. И не пугаюсь. Нет, не надо. Соревнования с правдой. Мы дети. И лучшего не бывает. И никто не поймет.

Пошевелился. Твой силуэт. Но я тебя тихонько. Схватываю за руку. В темноте. И все возвращается. А мы остаемся прежними. И это я знаю. Но в нас. Исчезает. Возможное то, что утаивает отец. И все, от чего мы его бережем. Да. Оно исчезает. Легко. Нет, не надо. Услышит, прервет. И, слава  богу, ты не такой уж смешливый, как в детстве. Но ведь и я. Не до смеха. Легко. И тогда, как сейчас.  И вдруг. В тишине. Какой-то еще. Непонятный шепот. И не узнаю. Ты, по-моему, легко различаешь слова. Но это не голос отца. Вот за дверью. Возобновляются крики. Но здесь. Шепотом. И сначала. Я не заметил. А вот. На фоне окна. Еще один силуэт. И уже невозможно. Господи. Никто из них. Не понимает. Ради чего вся наша бесценная и бесцельная жизнь. А вот силуэт передвинулся. И  прямо у тебя за спиной. И отец, по-моему, тоже заметил. И только ты, Петька. Спокоен и неподвижен.

Вижу. Силуэт потирает. Сократовский лоб.  И уже в профиль. Он. Курносый. И без бороды. Молодой. Шепот его непонятен. Шепчет на греческом языке. И не требует перевода. А все равно. Что-то детское. По нашему  невозможно. И это звучание.  Предсказывает игру. И объясняет. Отец, помоги. Ты проснулся. Руки подвинулись на стекле. Письменного стола. Заметно. Хотя, казалось бы. Кромешная тьма. И то, что я взял фотографию. Он угадал. И сразу пошевелился. Вижу сквозь тьму. И вот он встает. И зажигает. Электрический свет. Лампу. Настольную. И за экраном компьютера.  Оно очевидно. И в его кабинете.  Он и я. И больше. Нет никого.

 

 

 

8.

Удивительное. Умиротворение. А они оба. Встретились в коридоре. В то время как оба мои. Уже пропали. Неизвестно куда. Но они точно. Присутствовали. Ключ на столе. Нет одной фотографии. Кроме того. Была тишина. Такое всегда. Если они встречаются. И как правило молча. И я могу отдохнуть. Притворяюсь, а иногда и впрямь засыпаю. А если. Кто-то один. Разговариваем. Ну. Сначала младший. А потом. Павлуша. С ним. Подробно. И такое приятное чувство. Петр еще далек. И к тому же. Они победили. А мой старший. Очкарик. Вполне возможно. Он уже меня обогнал. Но ведь нынче. Вопрос один. Как уйти от фашизма. Вот о чем я грезил. Пока отдыхал. И они подсказали. Нужен политик. И возвращение в детство. Сразу.

И пускай теперь. Сумасшествие. Эйфория. Взбудораженный коридор. Дума. Депутатская комната. Все это очень и очень. Временно. И обречено. И однако. Даже два или три дня. Любого фашизма. Катастрофа для нас. Вот уже братья пропали. И теперь. Скрываются друг от друга. Потому что. Спасительна. Только наша встреча. Втроем. А они. И тот, и другой. Поврозь. Далеки от политики. Один забежал вперед. А другой тянет назад. И в ответ. Усатый, как я понимаю. Бродит по коридору. Не знаю, не видел. Но Павлуша верно заметил. Бродит. Безжалостный реалист. А уж он очень опасен. Выглянуть? Посмотреть? Берегись. Чего доброго. Заглянет сюда. Получается, мне умирать еще рано. Да и отдыхать могу. Только если оба мои. Любимые. Рядом со мной. А я. Потому и политик. Что могу их. Ну хотя бы. На час, другой. Собрать в этой комнате. Боже мой. Как было нам хорошо.

Телефоны. Отключены. Телевизор. О нем даже страшно подумать. Да и к тому же. Знаю все наизусть. А что если в самом деле. Небытие. И в суматохе. Обо мне позабыли. Спасибо Павлу. Он всех отпустил и отвлек. И те, кто собрался у двери. Поспешили. Поскорее исчезнуть. И никто не помнит. Что я еще здесь. Ни спикер. Ни президент. И где они оба. Знаю. Знаю. Некогда. Во всяком случае. Ключ на столе. Изнутри. И на защелку вдобавок. И не надо. Лампу гасить.  Пока. Останемся вне подозрений. Горит и горит. И что же? Одиночество снова?  Припоминай. Первые годы. Первую ночь. Когда ты невольно ввязался в дискуссию. Там. В Ленинграде. В кинозале какого-то клуба. И до утра. Слушал детский лепет. Взрослых людей. А потом не выдержал. И началось. И было такое же чувство, как сейчас. И вообще эта склонность. К ночным откровениям. Но уже теперь. Ты здесь. Один на один.

Приведем в порядок. Мой письменный стол. Компьютер. Воображение. Отключаю. Закрываю экран. Убираю в стол. Мой ноутбук. Не надо. Никаких искушений. Пусть рождается. Из ничего. Как на трибуне. Во время дискуссии. Великое дело. Чувствуешь зал. И очень хорошо знаешь. Чего ему не хватает. Залу. И, помню, меня согревало. Предчувствие. Вот, вот кончится ночь. И ясная мысль. Отработает вслух. И я вернусь. К моим любимым домой. Четверо. Сольвейг и Маша. И где все это теперь? Возвращаться нельзя. И единственная моя надежда.  Романенко. А где он сейчас? И с кем. Телефон отключен. Да и ему, конечно. Уже не до тебя. В такую черную ночь.

Фигуры недавней истории. Живут в моих измерениях. А что? Ведь они тоже. Как я. И не надо. Никаких переходов. Примериваюсь. Очень скоро. Буду бродить. В каком-нибудь коридоре. И настолько живо. Что уже очень опасно. Могу не вернуться. Вовремя уходи. И вот я снова. У себя за столом. И под стеклом. Одна. Всего лишь одна фотография. Новая схватка. И значительно хуже. И страшнее. Чем в 41-м. Тогда не было Думы. И они до Москвы не дошли. А теперь. Вот они. Рядом. И уже захвачено все. Первый час. После двенадцати. Ну. С чего начинать. Позабытый. И пока недоступный. И все-таки я считаю. Глупым. Закрываться на ключ. Изнутри. А они. Взломают мгновенно. Вот. По-прежнему шум. И топот ног. И при желании. Могу понять. О чем говорят. Пройдет еще. Два часа. И я включу телефоны. Мобильный и этот. И подожду. И проверю. Кто вспомнит меня.

Решенье простое. Вступаю в доверительный  разговор. Только с теми. Кто позвонит. И я почему-то знаю. Что это будут надежные люди. Опыт. Мой.  Политический опыт. Лучший гарант. А пока. Случайные связи.  Мусор. Лишних звонков. Ожидаю. Мысленно. Карта политики. Передо мною. Разглядываю. И без ошибок. Вся Россия. Зеленого цвета. Снята из космоса. Незаметные точки. Опорные пункты. Нет. Уже сейчас. По нужным каналам. Разбегается весть. О перевороте. Вот подключаю. Цветовой информатор. От Москвы. Поползли. Каналы красного цвета. И вот сразу. Ханты-Мансийск. Владивосток. Ползут навстречу. Змейки соединений. А кое-где. Дрожат на месте. И застывают. И вот уже. Отпала Сибирь. Красные очаги. Вспыхивают. Гаснут. И становятся синими. А порой. И совсем пропадают. Зеленые. Поменяли цвет. И сливаются. С зеленью карты. Запоминай.  Помню пока.

Последний раз. Такую цветную карту. Я разворачивал. Мысленно. Здесь. В депутатской. И за этим столом.  И уже тогда. Мой цвет. Из красного. Становился. Темно-зеленым. А потом. Совсем пропадал. И то же самое. После двенадцати. Повторяется вновь. Тогда я шутил. Мой цвет уподобился карте. И все зеленое. Стало моим. А теперь. Уже не до шуток. А синий цвет. Понемногу ползет от Москвы. И оттуда. Из Сибири навстречу. Вот уже всю карту покрыли. Синие жилки. И бегут. И, разветвляясь, объединяют. Зеленый простор. И все обозначено. А у меня. Только память и память.  Я никому не показывал. Да. Раньше эйдосы на белой стене. Там, на квартире. В Москве. Где меня легко отыскать. А сегодня. В полночь. Здесь. Никому не видная зеленая карта. И никакой опоры. Или, напротив, опора везде. Но попробуй, вырви. Из зеленого тела. Синие жилки. Да и как. Если красное умирает везде.

Вот я сказал. Павлуша меня обогнал. А это неправда. Вот он. Сейчас. Встал бы у меня за спиной. И взглянул. А ведь эта карта. Не ошибается. И ему. Стало бы страшно. Ну, я так думаю. И хорошо. Что он ее не увидит. И вообще хорошо. Что вижу ее только я. Но и мне. Вредно смотреть. И со стороны. Представляю. Как зеленый отсвет. На моем лице. Понемногу становится. Темно-синим. Хотя передо мною. Под настольною лампой. Только зеленое сукно. Письменного стола. И не дай бог. Догадается. Тот, кто бродит. Взад и вперед. Рассекая толпы. Встречных. И пропуская мимо. Тех. Кто обгоняет его. Там. Вот ему бы сейчас. Эту карту. И неужели. Я захочу.

Слава богу. Здесь невозможно. Чтобы кто-то один. Из них троих. Что-то решал. Здесь я все равно. Стану четвертым. Поэтому сейчас. Я один. И даже мой Сократ. Не появляется. Из полусумрака. Моей депутатской комнаты. И так оказалось. Когда Павлуша. Неожиданно для себя. Обнаружил. Что мы с ним. Только вдвоем. И вот он ушел. И комната осталась пустой для меня. Осторожно задергиваю. Синие шторы. И горит под абажуром одна. Моя настольная лампа. И нечего ожидать. Ни в углах. Ни на стенах. А что будет. Когда они вспомнят. А это очень важно. Только тут. В закрытой, забытой комнате. Еще осталась. Прежняя власть. А уже сбивают с фасада. Золотые буквы. Обозначение Государственной Думы. Они это сделают очень скоро. На другой же день. Но, понимаете. Ключ у меня. И его пока. Никто не хватился. И у новой  у власти. Прямо под носом ее. Вдруг. Такой недосмотр.

Повторяю. Здесь безопасное место. И, по логике, прямо сюда. Могли бы проникнуть. И спикер. И президент. И слава богу. До сих пор. Никто не проник. Свобода. В таком заключении. Тут политика. Заключена. А остальное –  разбой и захват. И трусливое благоразумие. Тех, кто бежал. Павлуша пока рядовой. И я думаю. Пока ему безопасно. И все равно, ты видишь. Он куда-то исчез. И один Петр. Из них. Знает, где я. Но вот он. За толстым стеклом. Остался. Очень похож. На того, каким он, еще два часа назад, присутствовал здесь. И сидел. По левую сторону. Серединного полированного стола. И я в темноте. На фоне окна. Видел еще. Его силуэт. И куда они все пропадают. И как им удается. Не знаю. Мне бы удалось. Только ценой перехода. Петя не отказался. А Павлуша. Один устоял. И предостерег. От любых переходов. Что же? Он прав. Нельзя. И не надо. Никуда уходить.

Ну вот,  наконец. Два часа ночи. И я включаю. Мои телефоны. Телевидение по-прежнему. Отключено. Родные молчат. Видимо, спят. А в коридоре. Неумолкаемый топот ног. Туда и сюда.  Бегайте. Овладевайте. Вот уже где-то слышны. Первые выстрелы. Вот, как на стадионе. Взрывы криков.  И отдельные голоса. И то и другое напрасно. Плохо вы начинаете. А впрочем. Вам. Никак иначе нельзя. А по правде. События нынче. Проходят легко. И без ускорений. И замедлений. И без автоматных очередей. Но вы не умеете. И не хотите. Петр один. Мог бы их образумить. Вроде бы лидер. И побывал. В разных мирах. Но получается, что и он. Бессилен противостоять. Синей стихии. Потому что в ней уже. Новый порядок. И единственное, что ему удалось. Это обезопасить. Мою депутатскую комнату. Я полагаю. Тут разгадка. И около двери. Кто-то уже стоит. Справа и слева. И охраняет отца.

Я подхожу. Трогаю ручку двери. Медлю. Жду. Как будто. Можно услышать. Как справа и слева стоят. Проверять не хочу. Потому что не знаю, как поступлю. Если увижу. Этих двоих. Что хотите. А тут я за себя не ручаюсь. А может быть, это бред. И не больше того. И опять непонятно. Что делать, когда  обнаружу. Отсутствие. И обоюдную пустоту. В переполненном коридоре. И, может быть, из нее. Кто-то проникнет. И я прикрою дверь. Но буду чувствовать в полутьме. Невидимо. И напрасно. И опять силуэты. И переходы. А ты понимаешь.  Ну вот. Еще одно подтверждение. Любой режим – игра. А этот. Полный тупик. Новизна. И пока.  Наша Россия. Не наигралась.

Догоняем Германию. Когда она. Лицемерно утаивает. Свой небывалый. Неонацизм. Такому народу. Невероятно отказываться. От себя. И любою ценой. Только одно.  Продолжить эксперимент. Прерванный русской победой.  А эти русские. Отныне уже наши союзники. И они сумеют. Соединить с нами. Новый Китай. И тогда. Бездарный американизм. Утонет в мировом океане. А мы. Отрегулируем. Народонаселенье Земли. И вот здесь у русских. Особое предназначение.  Они, в отличие от других народов. Готовы. Ради любой идеи. Приносить в жертву самих себя. И они подадут пример. И, быть может, за ними последуют. И пожертвуют. Все.  Кроме нас и Китая. А мы сохраним себя. Но Германия – самообман. Если в ней. Мечтают об этом. А мы, русские, догоним ее. И перегоним. Вот о чем. Эйфория. В помещении. Государственной Думы.  И только моя депутатская. Палата.  Противовес.

Пустая комната. И я себя уподобил. Такой пустоте. А при желании. Впущу сюда. Бесчисленные измерения. И тогда победа. Вполне обеспечена. А уж зато.  Павлуша. Сюда не вернется. И не потому, что не примет. А просто у него. Натура. Отцу понятно. Вот он ушел. И вот он скрывается от Петра. Веселая предстоит. История. И начало ее сегодня.  В политическом бытии. А здесь единственный  уголок для решений. Зато вокруг. Все уже решено. И безумно. И обреченно. Как в 41-м. Там Германия. Сама себя обрекла. И только мы. Знали об этом. И потому. Готовы были умереть. И за себя,  и за других. А теперь?  Пустота? Почему отказался Павел. От моих миров. И переходов.  Он по-своему прав. И счастлив. И я  не открывал ему. Границы. И не приглашал никуда. Он себе предназначил. Роль стража. Нашей реальности. И у него здесь наготове. Свой конспиративный Сократ.

Ох, уж эти все. Ревнители одного измерения. Казалось бы, ясно. Так нельзя. Наука открыла и доказала. И пора коммунистам. Прислушаться. К откровениям физиков.  И поверить. Нет, не хотят. И  уже сейчас. Наглядно. И обидно. Что это мой сын. Который меня во всем обгоняет. Вынул свою фотографию. И тоже ради меня? И все-таки еще и еще раз. Где Романенко? И почему. В три часа ночи. Телефоны молчат. Подхожу. Проверяю. Включил или нет. Гудки. А за ними. Ночное безмолвие. Криков нет. И выстрелов больше не слышно. И топот ног. В коридоре обвально утих. Пожалуйста, выглядывай и смотри. Можешь прогуляться. Или постоять.  Выхожу. Гуляю. Стою. Возвращаюсь. Нигде ничего. И вдруг электричество.  Ни с того, ни с сего. Померкло. И сразу вполсилы. Поменяло режим. Кому до этого дело? Кто регулирует свет? Шаги раздаются гулко. И видеонаблюдение. Включено.

И на полу. Ни одной бумажки. Уж больно чисто. Они совершили. Переворот. И, по-моему, никакой охраны. По крайней мере, здесь. На этаже. И моя белая дверь. Не такая уж белая. Впрочем, зависит. От электричества. И от меня. А там на углу. Книжная лавка. Аккуратно закрыта. Вижу издалека. Вот подхожу. Угол. Прилавок. Все в порядке. И также в центре. Прежние книги. Ну, конечно. Уже с утра было. Приготовлено все. Но где она,  моя фамилия. Законопроект изъят. А тут, прямо в углу. Пустует место. И очень заметно.  И каждый невольно спросит. Вот последнее. Что сделали для меня.

Бреду назад. И почему-то. Стараюсь. Чтобы шаги мои. Никто не услышал. Вот где-то здесь. Они встретились. После полуночи. Трое. Или. Втроем. Ревнители государства. Ну, конечно. Я понимаю. Воображение. И не больше того. Эх, Павлуша, Павлуша. Легко. Жить и умирать. Если ты окажешься прав. Уйти от себя. В одно мгновение. И прервать. Любую думу. Затем, что негде и некому. Ты говоришь. В этом секрет. Нашей победы. Над оккультными архетипами крови. А я тебе отвечаю. Ныне. Секрет поражения. В том, что вы готовы. Так легко. Уйти от себя. Нет, я знаю. От себя не уйдешь. Одно измерение. Мгновенно переходит в другое. И вот я уже устал. От этих запретов ограничения. И против моей воли. В пустом коридоре. Все-таки вижу. Троих. Как что-то одно. Издалека. Но уже спрашиваю. Сам себя. Как совершился. Мой переход. И почему. За полночь. А я ничего не заметил.

Говорите. На греческом. Узнаю. Опыт гимназии. Помогает. И потом в семинарии. Кое-что изучали. И неожиданно. По-грузински. Вот бы кто объяснил. Как они понимают друг друга. Но здесь. Мелочами. Некогда заниматься. Да, им доступно.  И здесь обойдутся. Без перевода. И если уж. Для меня. И древнегреческий, и грузинский. И наш удивительный русский. Вполне. И я уже заранее. Усвоил. И предвидел. И угадал. И никто из них. Не чувствует. И не замечает. Что я издалека. И предвидел. И предусмотрел. Итог разговора. Могу понаблюдать. Какие с виду они. Сократ самый высокий. Потом,  потирая свой сократовский лоб. Этот второй. А потом усатый. На одну и другую ногу. Переминается. И когда он. Поднимает слегка. Правую руку.  Они умолкают. И звучит очень быстро. И не различить. Русский. Не русский. Те ударения.  Скороговоркой. Сыплет горохом. И выжидает Сократ.

Стою. Наблюдаю. Не дай бог неожиданно. Они обнаружили. Меня в коридоре. Самое правильное. Уйти. И закрыть за собою дверь. Но для этого. Надо пройти мимо них. Не могу. Проникнут. И тогда. Пиши, пропала. Вся эта ночь. Тогда будет неоткуда. И уходить, и возвращаться. Вот главная опасность. Поверь. Оказывается, только она. Предусмотрительно. И здесь. На расстоянии. Попробуй проверить. Кто из них.  По-моему. Разговор далек. От диалогов Платона. Вижу, Сократ не привык. Он разумно. А в ответ. Или пауза. Или картавая. И на одной ноте. Долгая речь. Или полугрузинская россыпь. И непривычно легкая логика. Очень кратко. И долго. И никак не прервать. И поневоле. Разумное выжидает. И никто не видит улыбку. В кудрявых усах и бороде. И в какой-то момент. Повисает пауза. И теперь я выжидаю. Когда. Пауза кончится. Вижу. Договориться не удалось. Коридор.

Я отступаю назад. Чтобы скрыться. Там, за поворотом угла. И опять. Шаги. Неслышно. Как будто их нет. И такое горькое чувство. Усмехаюсь. И сразу. Трое услышали это. На расстоянии. Только услышали. Повернулись ко мне. И опять не видят. Нет никого.  И опять. И опять. И мне удается легко. И ни единого звука. Шаг за шагом. Туда. За угол. И оттуда. Назад. К белой двери моей. Надоело. Потому что. Обязательно звук. И уж если пауза. То все равно. Будет, не будет. И вот. Кто-то из них. Сказал. И нарушил. И теперь.  Со мной происходит. Все точно, как объяснил мой Павлуша. Оказывается, не  трудно. И вот. Звук на весь коридор. Оборачиваюсь. Нет никого. Проникли.

 

 

 

9.

Нет. Ничего не приснилось.  Пропали. Проникли. И теперь. Лопнул мой пузырек. В океане фашизма. Комната захвачена. Трое как одно существо. Они. Трое. Там. Именно там. А я еще думал. Кто лидер. Переворота. Вот, оказывается. Кто бы ни был. А они  собрались. Из иных миров. За его спиной. В какой-нибудь комнате. Виртуальный совет. И возникает. Обязательно. Триумвират. Моей запредельной силы. Там. Они. Депутаты. Из разных миров. А ты хозяин и гость. И обучил. Младшего сына. И вот его фотография. На столе. И они без тебя. Определяют и приговаривают. Лидера. Новой победы. И теперь политику. Нечего делать. Войди. И если ты. Заглянешь туда. В густом воздухе. Откровенно. Будут они.

Проникаю. И на всякий случай. Вновь изнутри запираю. Мою белую дверь. И они уйдут. Когда захотят. И зато. Уже кроме них, триумвиров. Сюда. Никто не проникнет. А я один. Попробую выдержать. И это моя профессия. По словам. Доброго, милого. Генриха Гейне. И только смотри. Оставайся.  Реальным сам. И среди них. Попробуй снова. И она. Профессия. Дело. Твоего измерения. А вокруг. Из других миров. И будет игра. И быть может, что-то. Более страшное. И зато. Когда, наконец, они  перестанут. И доиграют.  В любую секунду. Проникнет сюда. И уже проникает. Годы. Годы горького опыта. И я уже. Ничего не боюсь. И чтобы как-то прикрыть. Старшего. Дочку. Сольвейг. Вспомни. Собери. Возобнови.  Свои молодые силы. И поскорей. Или мгновенно. Или внезапно. И ты умеешь. И до предела. И напоследок. И пока. В коридоре затишье. Там. Войди. И оттуда.

Ну что же. Дверь на защелку. Все. Заперто. И никто не заглянет. И сначала. Как будто бы. Неизменно. Горит моя.  Настольная лампа. И под ней фотография. И Петр смеется. И верхняя губа. Еще больше приподнята. И удивительно. Он. За стеклом. И еще немного. Заговорит. И очень уверенно. Потому что. Гляди. Фотография.  Только она. Вроде бы. Знакомо. И постоянно. Слепит мне глаза. Белым пятном. И ничем не закроешь. Ну, еще бы. Сын. А вокруг полутьма. И чувствуется. Воздух совсем загустел. Развожу ладонью. Туда и сюда. И обнаруживаю. Сопротивление. Так нельзя. И не бывает. А вот оно – есть. Брожу. Мысленно.  И как будто мешаю. И вокруг по углам. Темно. Прозрачно. И невозможно. А посередине комнаты. Нужно усилие. Ну что? Помешал. Или помог. Продолжайте. Редкое состояние. Вы не подумайте. Заранее знаю. У вас ничего не получится. И опять. Только я.

Но вот, мне кажется. У них что-то выходит. Потому что. Навалилось. Прямо на плечи. На грудь. Останавливаюсь. И дышать не могу. Опираюсь об угол стола. И если бы кто увидел. Хорошо рядом – высокая деревянная спинка. Стилизация. Отодвинутое средневековое кресло. Ну что? Перепутаны измерения. Перепадают вещи. Предметы. Необъяснимо. Держи. Оттуда. Пока не ушло. А то. Беспорядок. И я бы такого не допустил. И это кто-то другой. А из них троих некому. И хорошо. А я так и знал. И уж если вмешались. Иные миры. Значит, мы не одни. И я тяжело  вдыхаю и выдыхаю.

А все-таки. Я в своей комнате. Провожу консультации. Или вот. Ко мне проникли.  И никакой моей комнаты нет. И я в гостях. Посетитель. И меня они когда-нибудь спросят. А может быть, густой воздух. И есть. Охрана политика. Так надежно. И все-таки то, чем они занимались когда-то, называлось искусством оберегания и повеления. А теперь. Трижды проклятый город. Связал землю. И вот они. Стражи. Стражи. И тебя понемногу. Делают стражем. И пытаются убедить. Потому что отменены. Дума и все депутаты. И у тебя. Никакого статуса.  И ты один. Охраняем какими-то стражами. Ничего себе. Какими-то. Сократ. Ленин. И Сталин. А это все. Игра пустоты. Но из нее исходит. Реальная сила. Я мог бы сейчас. Увидеть их двоих. Глазами Сократа. А уж его глаза. Ничего не упустят. И даже я сам. Тут. В полной памяти,  в полном сознании. Могу. Но не хочу.

А ведь они. Говорили только что. Как избыть это зло. И вдвоем. Обвиняли. Сократа. А он уже вопросов не задавал.   Он улыбался и отводил в сторону. Свой шишковатый лоб. И меня искал. Веселыми глазками. А я бы мог тоже. Его обвинить.  Но почему-то. Я им двоим. Не возражал. И как будто не слушал. Ну, и  что в итоге? Межмировой. И неизмеримый. Комитет. Или Центр. Небытийного.  Противостояния. Поздравляю. Конспираторы. Вам легко. И меня туда же. Сопротивление. Вы, по-моему, опоздали. И теперь начинать. Нужно. Мне одному. И никакой вины. Никакой, понимаете. Нет у меня. Покатите шаром. Вы читали. Мой законопроект. А теперь. Перечитали? Ну, конечно. Знаете наизусть. И без формулировок моих. Определите. Он. По-вашему. Последняя улыбка античности. Нет, мой Сократ. Улыбаешься ты. Подсказал президенту. Ладно.  Забудь. Улыбайся.            

И вдруг. Все опять становится. Как в кабинете. Кремля. Но после. Переворота. Воображаю. Там он, виновный Сократ.  Ну и что? Совершенно верно. Он виноват. Передо мной. А усатый. И тот, у кого сократовский лоб. Они чисты. Невиновны. А ведь мы обсуждаем. Вопрос государственный. И сугубо личный. И нужна чистота обсуждения. И только ты, шишколобый. Сумеешь вернуться. А они. Отдыхают. И эта ночная Дума. Их мавзолей. А моя депутатская комната. Вот молодец. Только ты. Можешь их вывести. После того как они. Проникли сюда. Именно ты. И даже не знаю как. И неважно.  А во время беседы. И незаметно. И хорошо. Нет. Я не претендую. И не надо. Никого возвращать. Ну а ты. Хочешь объяснить. И покаяться. Или никакой вины. У вас там. И никаких покаяний. А вот. Единственный способ. Теперь я могу тебя увести. Могу, так же, как ты. Их двоих. Следом за ними.

Вот, бывает, забудешь в компьютере. Какую-то клавишу. И невозможно  убрать. Надоедливый знак. Или цвет. Или подчеркивание. Или что-нибудь элементарно простое. А потом неожиданно. И непроизвольно. И сам не знаешь как. Нажал. И оно, слава богу, исчезло куда-то. Послушай. Ты понимаешь. Что сейчас произошло. Во время переворота. Наконец. Ты излечился. И его не будет. Рядом с тобой. Никогда. Он останется где-то. Независимо от тебя. И не будет его той недавней вины. И ты его. Больше никогда не увидишь. Вот он еще стоит. И как будто ждет. Спокойный. И безучастный. И тебе не жалко. Подумай. Нет. Никогда. Никогда. Все решено.

И вот. В моей депутатской комнате. Нет Сократа. И я без него. Наконец. А это значит. И те другие. Двое. Сюда не проникнут. И их уже нигде. Никто не обнаружит. А переворот все равно состоялся. Это чувствуется по той тишине. Которая охватила здание Думы. Да. Охватила опустелое здание. Переворот был. И сейчас его уже нет. Все, что есть, это уже после переворота.  И никаких надежд. Фашизм победил. Но мне почему-то в моем помещении легко и свободно. И никто из них не мешает. И я по своему разумению. Могу начать, наконец, противостояние силе. И очевидности. И  предвидеть нельзя. Возможно только одно. Пережить. Как будто я остался. Абсолютно один. А мое сознанье при мне. И воля моя. И как будто время уже повернуло вспять. И я каждый миг становлюсь моложе и крепче. Вот уже теперь. Востребован мой. Политический опыт. И уже больше нет ничего.

Вообще я вроде бы не верю себе самому. Не знаю, как для других, а в моих глазах такое просто невероятно. И прямо до смешного. Я осторожно и подозрительно, шаг за шагом, принимаюсь осматривать мою депутатскую комнату. Все ли как было. Или сразу произошли изменения. А что значит «сразу». Ну, ты понимаешь. «Сразу» так «сразу». Ты ведь уже привык не задавать себе такие вопросы. И вот вдруг помолодел и тряхнул стариной. А ты отлично знаешь: слово – самый страшный враг тому, что очевидно и верно. И все равно сейчас оно поведет за собой. И так было. И это я уже испытал. Шаг за шагом. Трогаю  стенку ладонью. Потом каждый стул. Ну, конечно, пропало средневековое кресло. А я до сих пор чувствую прикосновение к дубовой резьбе. А еще что пропало? Вероятно, я не заметил, что появилось тогда. Предметы пришли и ушли. И как будто их не было.

Обхожу все четыре угла. Почему-то присматриваюсь к деревянной обшивке. Она вместо обоев. И очень красиво. Но в самом углу щели, прикрытые рейками. Все на месте. И плинтусы хороши. Их как будто вчера обновили. Как у меня на квартире сейчас, в Москве. Обшивка деревом стен – в мой человеческий рост. А выше – белая штукатурка. И никаких изменений. Только напоминает экран для эйдосов.  Выключаю дешевую люстру и долго всматриваюсь в полутьме в белизну оштукатуренных стен. Кажется, та, что напротив стола, немного светлее. Что-то мерцает, шевелится. Это усталость глаза. Пройдет. Ничего не заметил. И очень боюсь подойти к столу. Там под козырьком прикрытия дрожит слегка дневной электрический свет. А на потолке ровный зеленый отсвет. Когда присмотришься, он вроде бы тоже  слегка дрожит. Но помедлишь, и он отсвечивает спокойно и ровно. Граница.

Но почему, однако. Самое страшное. Письменный стол. Издалека уже замечаю: там под стеклом две фотографии. Вот установлено то, что должно меня излечить. Установлено. Как она появилась? Только что не было. В правом темном углу вижу – Сократ уводит вслед за собой прозрачную полутемную память. Или, наоборот. Уходя, проявил то, что осталось, или должно появиться. В правом углу. Надо проверить. Снять рейку и осторожно взглянуть. Но это потом. Границы перестают мерцать и утверждаются, как обычно. Где же мой младший. И что с ним случилось. И спасибо тому, кто послал мне этот самый последний привет от него. Кто? Кому? Знает Сократ.

Одиночество политика. Что-то особое. Они такие. Побеждает из них тот, кто совсем одинок. А для меня. Возможно. Только в безумии. Ну и что? Вы думаете – так и случилось? Вот Сократ ушел. А куда уйдет моя Сольвейг. И моя милая, моя любимая дочь. И то, что с ними. Во мне. И это уже ни с чем не сравнить. И только сойдя с ума. Воображай.  И оба сына постепенно поймут, что они оба как я. И это помешает победе. И того, и другого. Но для истории. Безразлично. Любой режим. Обойдется без них. Другое дело – противостоянье режиму.  Неужели Маша поможет. Им обоим. Со мной. Составить новый триумвират.  Тот, кто здесь у меня побывал, проиграет эпохальную схватку. Все проиграли. И она одна. Пока еще не пробралась ко мне. И хорошо. На расстоянии. Где-то. Не знаю. А уже скоро четыре часа утра. И молчат. Оба мои телефона. А она сюда. Еще никогда. Не звонила мне.

Сольвейг на расстоянии. Видит и слышит. И ее молчание. Знак того, что она уже все узнала. И то, что со мной творится. Повторяет у себя в Петербурге. То, что во мне,  с нею сейчас. И не дай бог. Подумать и сделать  не так. А я постоянно. Делаю.  И это зову одиночеством. Понимаю. Маша другое. Недосягаема. Для меня. И совсем на ином расстоянии. Близко и далеко. И так обычно. И когда уходила. А теперь. Остается одно. Ждать. Или впадать в безумие. Но все же знать, что ты совершенно здоров. И это не игра. Потому что я с каждой минутой становлюсь немного моложе. Боги для кого-то. Иногда пускают время назад. Вот они. Повели ко мне. Моих сыновей. И улыбается. Мой демон. И подсказывает. Как поступать. Потому что возвращение вспять. Убивает. Или может убить. А вот она. Оберегает. И я. В безумии не забываю. Кто я такой. И кажется. Понимаю опору. В самом себе.

Понимаю опору. А это и в самом деле. Надо понять. И только она. Внушает мне. Мое молодое чувство и состояние духа. Сыновья  зовут. А она посылает. Благую весть. И готова меня уберечь. В этот самый проклятый момент. Нашей истории.  Повелевать и кормить. И людей, и животных. Стада. И большинство. Свободных. Или метеков. И, конечно, рабов. И она все это знает. И даже космическую политику. Представляет себе. Вихри. Вправо и влево. И теперь, когда. Соединяются вдруг. В мелькающий обруч. И не проскочить. И это она помогла. Повторяю. Когда уже теперь. Благая весть. Послана мне. Что же? Еще одно безумие. Или окончательный возврат. В бытие. Из моих измерений. А как же победа. И пребывание здесь. В этой комнате? Ничего. Понемногу. Мое особое одиночество. Лишь бы она. Не позвонила. И не пришла. И не постучала.  И я бы ей не открыл.  Белую дверь.

Тишина абсолютная. И я прислушиваюсь. И боюсь. И даже родное дыхание. Можно услышать. И слава богу. Полный покой. Откидываю синюю штору окна. И там еще полумрак. И какие-то непонятные. Линии крыш. И как будто я подал знак. И на той стороне. Одно за другим. Зажигаются окна. И так уже было. И это всегда. В самом начале. И неважно. Кто там вдали за окнами. Друзья или враги. Одиночество. Состоялось.  И полное излечение от безумия. Тишина коридора. И прозрачный полумрак.  В моей депутатской. И теперь. Я точно знаю, как начинать. И стратегия вихрей. Ускорений. Далеко за окном. И кое-что надо сделать тут. В Москве. Пока не проснулся. Режим.

Кое-что сделать. Ну что же? Снова на стол ноутбук. И скорей. Скорей. У тебя остается. Час. Пиши. Вот электронная почта. Конспиратор. Шифруй так, чтобы никто не мог прочитать. И тогда. Единомышленник отзовется. В это же время. «Сразу». Ты, наконец, понял значение этого слова? Поймут. Абсурд и нелепицу языка, на котором ты зашифровал призыв. Начинать. И никаких опор и теорий. Но вполне точно и безошибочно. Послано по десяти адресам. Жду. Минут восемь. И не больше того. Нет. Никакого ответа. Электронная почта молчит. Как мои телефоны. Что? Конспирация или общий предутренний сон. А минуты уходят. И сейчас начнется. Нет. Мы не успеваем. И вот уже на моих часах без пятнадцати шесть. Посылаю. По другим адресам. И уже знаю и предвижу. Полное одиночество. Ну, так и есть. Молчание. И уже как будто ничего не случилось. Или боятся. Не верят.

Нет. У нас в России. Все условия для таких. Фашистских переворотов. Люди готовы. И не имеет значения. Что они думают. И кто они сами. Фашисты. Антифашисты. Или кто-то еще. Самое серьезное. Происходит у нас. Так. Несерьезно. А мы. Все равно.  И вот сейчас. Лучшее доказательство. И не надо. Никаких облав и зачисток. И ликвидаций. Вот на глазах у меня. Моя депутатская комната. Ликвидирована. И вроде бы сама собой. А я. Просто помолодел. И потому замечаю. И еще какой-нибудь час назад. Я бы остерегался. И ноутбука. И этих двух фотографий. И отодвинутой шторы. И того, что меня охраняют. И триумвирата. Который проник. Из коридора. В белую дверь. И понемногу  я бы задремывал, обреченный. За этим столом. Ну, а теперь. Пишу. Посылаю. Жду.  Люблю. Рискую. Предвижу.  Сначала. Снова и снова. А уже.  Ликвидирован. И легко. Незаметно. И в первую ночь.

Прежде я уходил. В одно из моих измерений. А теперь. Нет меня. И уже некуда мне уходить. И мои сыновья спят. На исходе. И тот и другой. И они. Сосуществуют. Как эти две фотографии. Под стеклом. На зеленом сукне.  И вдруг. Что это? Мне показалось. Кто-то смеется. Неужели я сам? Подозрительный хохот. В абсолютной. Утренней. Тишине. Кто бы услышал. А вот я каким-то чутьем. Догадываюсь. Видеонаблюдение. Отключено. Скрытые микрофоны работают. Но они уже. Никому не нужны. Само собой. Петр ведь мне говорил. Вспоминай. Вспоминай. Он говорил. Никакого насилия. И даже. Прежние формы. И все мои ученики. Живы. Здоровы. И спикер. И президент. И коммунистический лидер. И мои консультации. И те, что будут сегодня. И теперь понимаю. Почему все так спокойно и крепко уснули. И почему только я один. В моем одиночестве. Безумно. Целую  ночь.

Хохот. Мой хохот. Слышу его отголоски. И никому никакого дела. Поскорей. Поскорей. Приходи в себя. Вот по телефону. Раздается первый звонок. И одновременно мобильный. И это значит. Не надо. Ни с кем говорить. Потому что я знаю. Это не те. Маша не будет звонить. А мой Романенко. И только я подумал о том. Как сразу. Вернулся в прежнее состояние. Боги стремительно. Возвращают мое время. И снова. Какие-то силуэты. И я отгоняю. И снова он хохочет. За дверью. В том конце коридора. Ты понял? Ты узнаешь себя? Как интересно. Он там и здесь. Он и другой. А потом. И еще один. И уже вновь он,  триумвират. И вот оно. Выздоровление.

 

 

 

10.

Звонки непрерывно. Востребован. И теперь. Подождите. И уже опять в полусне.  Вот сейчас. Куда-то уйду. Проникну. А здесь остается. Виртуальный комитет. Моего. Антифашизма. И в каком-то смысле. История пойдет. По новому кругу. И опять усатый. Возьмет. Всю полноту власти. И уже взял. По их общему соглашению. Он уже за моим столом. А два других силуэта. По бокам у него. А я сижу. Чувствуя спинку средневекового кресла. И уронил голову. На серединный полированный стол. То засыпаю. То слышу обрывки. Телефонных моих разговоров. А они идут непрерывно. Как эти звонки. Одновременно и сразу. Востребован. И уже вот включился в работу.

Знакомое состояние. Дело идет. А я отключился вполне. Полированный стол. Отражение в нем. Кнопки мобильного. Нажимаю и нажимаю. А в это время. Усатый ведет. Совсем другую работу. И там трубка настольного телефона. По привычке. Из сороковых, тридцатых годов. Поминутно рука. Берет и кладет. И ничего не слышу. Из того, что он говорит. Но постепенно. Обрывки. Все более и более отчетливо.  Узнаваемо. Действенно. И все не то и не так. И неужели он, узколобый. Не может сообразить. И его знакомая скороговорка. Заглушает меня. И вот сама собой происходит. Узурпация власти. Или что-то иное. И я вдруг осознаю. В моем полусне.  Как ему удается. Прямо от моего имени. Вести работу. С теми. Кто сейчас жив и знает меня. И почему нет конспирации. И ведь это особые, тайные разговоры. Мои консультации. Но с помощью настольного черного телефона.

А между тем. Повторяю. Дело идет. И уже собран за стенами Думы. Кое-какой. И в разных точках России. Состав. Антифашистского. Центрального комитета. И пока режим отдыхает. Кое-что. Образовано. Организовано. Ранним утром. И по привычке. Из Москвы. И сигналы в тот или иной регион. И оттуда. Звонки. Звонки. Ну, прямо. Как пулеметная очередь. И в то же время. По мобильному. И я отвечаю. В полусне. И поступаю как надо. И что происходит? И то и другое? И я даю указания. Точно. По опыту. И полусон для политика благо. И обхожусь. Без Комитета. И без нажима. И как-то. Само собой. И тоже наперекор. Дело движется. И уже. За это утро. Много. Много. Мне удалось. И не знаю, как быть. И что мне сказать. Если пересекутся. Наши телефонные разговоры. И как объясню. И себе самому и другим. А пока. Бог миловал. И  параллельно. И уж точнее сказать. Прямо. Насупротив.

Просыпаюсь. Разглядываю. Так ясно. Еще никогда не видел. Стиль работы знакомый. А я замечаю. Даже он. Усатый. Отвлекается. Говоря. И поднимая. Телефонную трубку. С черного телефонного рычага. Не понимаю, откуда этот аппарат пятидесятых годов на моем резном дубовом столе. И ощутимо. За мной. Спинка. Средневекового кресла. Ну, ладно. Пустяки. Не отвлекайся. А  вот. Зачем он, говоря и трогая трубку, всматривается. В две фотографии. Которые прямо перед ним. На зеленом сукне стола. И за толстым стеклом. Да. Обе они. По краям. Так, чтобы их. Не покрывать. Никакими бумагами. Вижу. Всматривается в них. И, не спрашивая меня. Сам. Принимает решение.

А меня как будто бы нет. И без меня. Ну, ты видел? Уж если хочешь реальности. Вот она. Видел момент. Взятия власти. В первый день. После переворота. А ведь я прямо у него перед носом. Веду переговоры. Отвечаю. Консультирую. И только сижу. За другим столом. Где обычно. Любая беседа. С гостем. Но передо мной. Нет никого. А за большим столом. Этот усатый. Вот и все. И я оказался. На положении гостя. И теперь попробуй. Сворохни его. И попробуй, подвинь. Из моего законного, мягкого черного кресла. И что бы я ни сказал. Он продублирует. Прямо наоборот. И в упор не видит. Мою работу. И меня самого. И уже по тому одному. У него черный аппарат. А у меня всего лишь мобильный. И понемногу. Звонки. Переходят к нему. А у меня. Все реже и реже. И наконец. Перестают. И я не вдруг замечаю. И на последний звонок. И неизвестно кому. И в пустоту. И замираю на полуслове.

Предусмотрел? Или нет? Предвидел?  Или заранее знал?  И если заранее. То почему неожиданно. И незаметно. И как будто впервые. И как допустил такую игру. И ведь в итоге. Это уже не игра. И опять. По новому кругу. И вновь то же самое. Или почти. Ну, объясни, объясни, почему такое могло получиться. Ну, хотя бы еще один звонок. И я бы свел разговор. К одному вопросу. И объяснил бы вслух. И себе самому. И тому, кто звонит. И ему. И, я думаю,  он бы услышал. И оторвался бы. От фотографий. И посмотрел мне в глаза. И совершилось бы. Нет. Совсем по-другому.  И я ловлю себя на том. Что мне интересно. Как дальше развернутся события. И как из нуля. Возникнет. Антифашистская сила. И какой механизм руководства. Будет на этот раз. Когда в центре Москвы. И в недавней Государственной Думе. Торжествует. Новый режим. И ему перечит одна. Моя депутатская комната.

И тогда, в сорок первом, он из Москвы не уехал. А теперь. Появился внезапно. И уже на этот раз. Будет по-новому. И, конечно, развернется не так.  И уже не так. И вот уже мой телефон замолчал. И все необходимое  в первое утро, организовано по-другому. И удивительно. Хитро и умно. Признаю. А главное, просто. А от меня всегда. Ждали и требовали. Чтобы все было. Проще простого. А я отвечал. Малейшее отступление от интуиции – и вот уже катастрофа. Сейчас. Или завтра. Или в очень далеком будущем. И я внушал себе, что нельзя ничего. И никаких поблажек. Но тайный голос шептал мне: истина очень проста. И вот сейчас. Простота побеждает. И элементарно ясный режим. Тот, который по крови. Не устоит. Потому что в этой комнате. Есть еще большая простота. Подсказанная Сократом. А он  у окна.  Силуэтом. И ведь он, вообще, единственный. Кто прямо передо мной.

Нет, не могу. И обеими ладонями. Закрываю лицо. И вижу только тьму. И никакого просвета. А все-таки. Ответь. Какое решение принял этот усатый над фотографией сына. И кого из них? Петра или Павла? И я открываю глаза. И невольно вздрагиваю. Потому что он уронил. Телефонную трубку. Прямо на стол.  И едва не разбил стекло. Толстое. Граненое. С зеленым отливом на гранях. И, не поднимая трубку, неожиданно. Обнаружил меня. И уставился. Тяжело. И неотрывно. И как будто сам задает мне. Мой страшный вопрос. А я слышу. Оттуда. Сначала треск. Потом. Кто-то. Скрипит. Пищит. Кричит. Возьми. Послушай. И я подымаю. И беру со стола. Мою говорящую трубку.

И в первые минуты. Не понимаю. С кем говорю. И только знаю. Очень важно. Вот  решается. Мой главный вопрос.  Помнишь, Сократ. Нет, этого не было. А из того, что впервые. Даже ты. Всего не упомнишь. И слава богу. Я. Держа навесу. Черную трубку. Молчу об этом. А потом. Подношу ее к губам. И повторяю. Что-то совсем другое. Повторяю. И только вижу. Как изменяется. Лицо усатого. Рябое. Седые усы. Глаза округлились. Не понимает. Как я мог ему помешать.  В такую минуту. И ведь это я. Себе самому. А для подобных неразрешимых вопросов. Ответ простой. И все  знают. И никто никогда. Из любого центра. Не отвечает прямо. Как надо. И что это?  Почему? Взять. Помешать. И поднять. Упавшую трубку. Да. Неожиданно.  Поражает насмерть. И не сразу. Вновь. Тронешь почти на ощупь.  Она упала. Как раз меж двух фотографий. Ровно. А ты мне помешал.

Продолжаю. И оттуда. Из трубки. Твой незнакомый голос. Пищит. Убеждает. И как я. Мог помешать. Это момент. Единственный. И нельзя потеряться. Нельзя выжидать и разглядывать. Как легли фотографии. Это я положил их. А сын мой. Павел. За мной повторил. И никаких решений. А иначе. Подожди. На это все. Будут простые ответы. Нельзя. Ты отец или я? Нет, не тогда. Сегодня. Сейчас. В первый день. После победы. Ну, они победили? Кто? По-настоящему, у меня одного. Стоит спросить. Ты слышишь, с кем я говорю. И почему он продолжает пищать из трубки. Ну, подожди. Послушай. Он сейчас умолкнет. И тогда. Что? Объясни. Только я. Умею говорить в пустоту. А у тебя. Зреют решения. Все. Мы опоздали. Ну, клади. Черную трубку на место. И не трогай. И не роняй. И не разглядывай. Пустота обступает. И того, кто стоит у окна. И еще многих. За этим стеклом.

Усатый. Понемногу приходит в себя. Стекло окна. И стекло, за которым. Они. Две фотографии.  И еще кто-то. Кого не удалось обнаружить. И в  самом деле. Комната. Пустота. И только что прервалась. Новая непонятная связь. Откуда пищал этот голос. А он скрипел и сообщал. Из самого центра событий. И тут ничего не поделаешь. Отец. Имеет свои права. И к тому же, он пожилой. И, судя по всему, опытный. И уже ничего не боится. Почему помешал? Об этом легко догадаться. Тут все немного иначе. А ничего не получится. Там скрипело о том, что Центр куда-то исчез. Невероятно. Первое дело проверить. И тут как раз порвана связь. А я опять отца не вижу, не слышу. Вот он стоит. Проснулся. Колеблется в воздухе. Пропадает. И появляется вновь. И его объяснения. Уже ничего не изменят. И неуловимы после того, как я вдруг помедлил и положил черную трубку на черный рычаг.

Пустота. А потом. Новый поток звонков по двум телефонам. И теперь они сообщаются. И когда говоришь по одному, слышишь другой. И те, кто звонит, уже друг с другом. А не только со мной. И все не сказанное отцом отдается во мне и с каким-то особым призвуком вмешивается в переговоры. И опять. Хочется бросить черную трубку. И прервать. Но я не могу. И не стану. А то ведь очень легко разбить. И стекло, и сам аппарат. Ну а дальше? А за окном. Какие-то звуки. Шумы. Легкие автоматные очереди. В коридоре шаги. Двое. Трое. Много. Бегут. Валят. И затихло опять. И кто-то оттуда бесшумно дергает белую дверь. Ключ на столе. Защелка. Проснулся режим.

Проснулся. Он или я сам? Или кто-то в Думе и по правде проснулся. Поднимаю голову. Передо мной полированный стол. А там, где черное мягкое кресло, нет никого. И силуэт у окна. Становится все больше и больше прозрачным. У меня на глазах. И вот исчез. Что же. Мне все это приснилось. И чувствую. Отоспался. Голова болит. Но силы появились. И выздоровление состоялось. И вот я осторожно встаю. Не доверяя себе. Над моим большим столом горит. Настольная лампа. Черный телефон отодвинут в сторону. А под граненым стеклом. Одна фотография. Только одна. И вокруг. Оно. Одиночество. Которое приносит победу. Что? Не было  переворота. И мне приснился мой центр? И усатый не сидел, не разглядывал? Ну что? Новый Иван Карамазов. Поздравляю с выздоровлением. Какая тяжелая ночь. Сны повторяются. Черт раздвоился. Или натрое. И целые сутки. Приснились мне.

Что же? И теперь. По новому кругу. И уже наяву. А было так живо. И сыновья. Не приходили ко мне. И никаких коридоров. И толп. И никаких. Автоматных очередей. И никто не дергал. Мою белую дверь. И спикер. И президент на месте. Там у себя. Но здесь. Чистая и здоровая. Tabula rasa. Выздоровление от Достоевского. А для политика. Неплохо. Заснуть незаметно. И все увидеть во сне. И не повторять наяву. И вот. Оглядываюсь. И никакого. Средневекового кресла. Прогуливаюсь по комнате. И удивляюсь. Как совпадают. И сон и явь. И, кроме кресла, нет изменений. И как будто бы. Не было перехода. А оно. Обыкновенный предмет. И не больше того. Но ведь и оно исчезало во сне. И появлялось. А уж теперь не появится. Жаль. Привык. Очень красивая и удобная вещь. Полезно. Резная шероховатая спинка. И трудно уснуть. Потому и приснилось. Но как бы опять. Я не уснул.

Раннее, раннее утро. Штора откинута. Всеми забытый. Никому не нужный политик. Способный видеть. Литературные сны. Вполне здоровый. И во всеоружии опыта. Что-то сейчас. Я должен понять. Пока ускользает. Но вполне очевидно. Сны подготовили. И я все равно. Работал во сне. И какая-то большая. И важная мысль. Тогда родилась. И почему-то сейчас. Не может проснуться. Ну, ничего. Всему свое время. А пока вместо нее. Счастливое откровение. О том, что ничего не случилось. Это очень важно знать. Особенно в гуще событий. Нет, понимаешь. Не было ничего. И мой организм. Приоткрыл, поправил и подсказал. Карамазовскими видениями.  Прожитой ночи. И я знаю способ. Как избавляться.  И как себя. Выводить оттуда.  Потому что уже и такое. Снилось. Ночью сегодня. И вообще.  Примитив. И я уверен. Еще никто из политиков. Не видел. А он. Где-то здесь.

Ну вот, наконец догадался. Помедли. Помедли. Не формулируй. Ходи. Разговаривай. Шепотом. Громче. Вполголоса. В голос. Понимаешь. Никто, ничего не узнает. И не разгадает. И тогда зачем слова и законопроекты.  Ходи, ходи. И рождай.  И вот я открываю – он родится. Новый законопроект. И уже готов.  А ты сейчас говорил. И спрашивал. И не понимал. Зачем слова и формулировки. Вижу, вижу. Профессия моя. Не устарела. И здесь нужно, чтобы я оставался один. И только один. Как сейчас. И как этой ночью. И чтобы я. Смутно чувствовал. И выводил. И вот получилось. И понемногу.  Легко. И возможно. И никто и ничто. И уже до конца. Ничто. Не вяжет меня.

Как хорошо. И совсем. По-иному. И почему-то никто раньше не знал. И я уходил. Туда. В мои измерения. А теперь, поутру. Мое желанное чувство. Переживание. И предведение. И заранее. Достижение. Полной победы. Потому что. Ничего не случилось. И вот ноутбук на столе. Пиши. Мгновенно. И прямо к цели. И все, что ты написал. Воспроизводится. Электронной сетью. Но слова и формулировки. Никто не сумеет. Расшифровать.  И вот они есть. У каждого на столе. И вроде бы не существуют.  И ты пойми, наконец.  Таков. Итог итогов. И для всего бытия. И ничего не скрыто. И все. Неразрешимая тайна. И ты как будто. Вернулся к началу. А на самом деле. Завершаешь новый. И окончательный. Законопроект. И тогда. Бессильны перевороты. И никаких не надо социальных решений. И экономик. И вот реально. Всеобщее. Выздоровление.

Пишу, подбирая слова. Чтобы только это. Стало понятно. И чувствую, как они уходят. Куда-то в электронный эфир. И вплетаются. В неразрывную сеть. И разрывают ее. И, слава богу. Не сразу. Но очень быстро. В полутьме. И по сопротивлению воздуха. Понимаю. Дело успешно. И все, что видел ночью. Окружает меня. А я знаю, что это воображение. По мотивам сна. И оно прозрачно. Потому что я разгадал. И этот мой текст. Уже никем никогда. Не будет разгадан. А нельзя  отрицать, что он существует. Уже нельзя. И вся необъятная сеть. Его признает. И радуется, что целый мир. В нашем людском измерении. Галактики. Черные дыры. Лица политиков. Шишковатые лбы. Политические парадоксы. И несогласия. И абсолютная простота. Все в океане. Моих неразгаданных тайн. И не только моих. Обнаружено. И так и надо оставить. И помириться. А если нет.  Вернетесь. К моему итогу итогов.

И все хорошо. Но только этот усатый. Чувствую, он сейчас. Помешает мне. И приведет за собой. Других триумвиров. Пишу, а сам оглядываюсь. На черный аппарат. Моего телефона. А мобильный далеко. Там, на полированном длинном столе. Проснулся и позабыл, оставил. Отсюда вижу. Почти незаметный. Черный предмет. И мне показалось. Он вспыхнул и снова погас.  Вот почему я отвлекся.  И никакого звонка. И остаток сна. Который может вернуть эту ночь. А я уже вполне перешел. В наше измеренное пространство. Сюда и туда. Где простота превыше всего. Надо встать и принести мобильный оттуда. На мой  письменный стол. Но зачем? Нет никого. Ключи. Защелка. Забыли меня. И как бы не перепутать. Реалии сна. И то, что сейчас. Вот я уже перепутал. И не хочу вставать. С моего черного мягкого кресла. И мне кажется. Если я встану, то уже не вернусь.  Подожди.

Усатый бродит. И не уступает. И не дай бог, он подойдет. К моему мобильному телефону.  А пока. Он кружит по комнате. И мне сквозь него. Хорошо видны. Стулья и стены. И уже очевидно. Он в ответ. Хочет мне помешать. А тишина такая. Словно отключили все звуки. И даже удары по клавишам ноутбука. Никто не услышит. И я уже не могу различить. Ну, и  не надо. Выздоровление состоялось. И кто-то был. И слепым, и глухим. И  создавал. Зашифрованный текст. И вокруг него. Тоже бродили. Обрывки тяжелого сна. И один за другим исчезали. В полутьме и в углах. И как силуэт молодого Сократа. Прямо передо мною. Мерцали и пропадали. На фоне окна.

 

 

 

11.

Москва неизменна. А я чувствую. Что скоро ее. Они. Уничтожат. И уже в истории. Происходило такое. Пожары. Восстановление. Реконструкция. Очень живой город. И каждый раз. Кем-то захвачен. И все равно. Один и тот же. И я его очень люблю. И, как легко догадаться, он без принуждения ложится. В мой новый законопроект. А вот Петербург. Изначально. Заколдован. Убережен. И неподвластен. Даже тогда. В октябре-ноябре. Зимний взяли. Но почему-то. Смольный. И сразу оттуда уехали. Прямо в Москву. И вот на Севере. Тайна. И ни от кого не зависит. А здесь. Рукотворно. И зашифровано. И невозможно. Расшифровать. И пускай. Взорвут.  Возобновится. Василий Блаженный. Как мой. Васильевский остров.

Живое. Каждый миг. Возобновляется вновь. И там. Где что-то. Сотворили  однажды. Появляется. И сначала. Неясные очертания. А потом. В железе и камне. И, конечно. Петр – это камень. А мой Петр? И кто он теперь. И если все, что я видел, приснилось. Тоже тайна.  Пора. Мне привыкать. И мой  Павел. И Маша. И теперь. Втроем. Кроме Сольвейг. А она исключение. Или особый дар. И в ней мои тайны. Обращены ко мне. И потому  открыты. Или уже. Не имеют значения. И понемногу. Надо перебираться в   Питер. Да, именно понемногу. А то, что Москву уничтожат. И сравняют с землей. Предотвратить надо оттуда. Из Петербурга. Там понемногу. Сосредоточится власть. И я напрасно. Приехал сюда. И потерял время. И во сне. Целые сутки. Правда, кое-что написал. Поутру. И послал. В Интернет. И теперь. В сети. Умиротворенное недоумение. И еще. Кое-что понял. Именно здесь. Поутру.

Почему, объясните. Вымерли все. И даже политики. Вроде меня. В таком состоянии.  А между тем. Другие. И даже те, кто готовят. Совсем иные законопроекты. Ну, совершенно верно. Политики вредны, опасны. И внешне их. Легко опознать. А они. Имеют право и власть. И не глядят прямо в глаза. Избегают. И самим фактом существования. Приближают гибель. И тоже закрыты. А среди них. Есть и такие. Да, конечно. Есть. Ну и что же. Надо их выявлять. И когда они.  Указаны всенародно. То они уже вполне безопасны. И это очень простой закон. А, вернее, закономерность. И, если знать хорошо, стратегия указаний упрощает многое. В политической жизни. А вы до сих пор. Не догадались. Ну, ладно. Мы укажем. И в интернетной сети. А это главное правило. Прямо сейчас. И посмотрим. Как оно сработает. Накануне переворота. Который приснился мне. Здесь. В Думе. И в моей депутатской.

Ну, вот опять. Романенко звонит. Слышит мой голос. Повторяет что-то. И мгновенно прерывает. Наш разговор. Позвольте. А ведь такое уже. Сон или явь. Первый раз я  не заметил. И теперь. Точно такое. И я не могу вспомнить, что он сказал. А ведь он. Что-то о Маше. Или о спикере. И почему я решил. Что? Сейчас продолжение сна? Вскакиваю. И понимаю. Опять. По черному телефону. И вот все твои выдумки. С Интернетом. И законопроектом. А дело. Простое. Как и всегда наяву. Напоминание. Может быть. Он позвонит. В третий раз. Пора собираться. Ну, слава богу. Здесь никаких бумаг. Быстро. Быстро. Он. Как и дед его. Да. На десять дней. Прекратить. И уехать отсюда.

В голове шквал. А в действиях. Логика и спокойствие. Никуда не надо. Ехать и собираться. И не надо ждать. Никакого звонка. По черному телефону. И я не жду. А то, что в словесном сознании. Взрывается вдруг. Это все. Очевидно. Признак правильных действий. Простых и твердых решений. Профессия. И чем ужаснее. Такое словесное беспокойство. Тем лучше и яснее работает мысль. А, главное, поступаешь легко. И без малейших ошибок. Тихо. Ровно. А в душе все кипит. И если бы знали мои сыновья. Они бы не отходили от меня. Так далеко. Впрочем, сегодня во сне. Поняли. Сообразили. И вот я могу это использовать в жизни.  Павел и Петр? Загадка. Сумеют они или нет. И ведь я иногда. Вижу их сны. Отчего бы им. Политикам. Не унаследовать. И не попробовать. А кто их знает. И от кого? От меня. Им. Поскорее. Ну, по-моему, вполне созрел. На сегодня. Мой план.

Первое. Прежде всего. Надо вспомнить, что со мною было во сне. Что действительно было. Потому что воспоминание – уже подмена. Кто-то сказал, что все мои сны кончаются благополучно. А мы. И я в том числе. Просыпаемся иногда. От ужаса. И благодарим бога за то, что виденное. Так ясно. И так подробно. Что это все. Только приснилось. И не успеваешь увидеть конец. И просыпаешься. И поэтому надо восстановить. И без перерыва. И тогда наяву. Продолжение сна. И ты заметил? Там. Глубокое понимание. И откровение. Там. А тут. Оказывается. То же самое – глупость. Вот-вот. Именно так. И мы как правило не пытаемся. И этот пробел. Остается. И отсюда. Бессмыслица нашего измерения. Первое дело. Исправить и преодолеть. А второе. Продолжить. И довести. До верного смысла. А уже потом. Звонить в регионы. И вести консультации. И  решать.

Как я люблю. Планировать нереальное. И только его. И нужно вносить. В перечень пунктов.  Не знаю, как вам. А уж мне помогает. Во всяком случае. Первый пункт. И если ты. Не справился. То уже объяснил. Почему рухнуло. Остальное. И ты спокоен. Сознанием. И не виноват. Потому что постиг. И благословил. Тайну продолжения сна. И вот поутру. Я постигаю. И уж на этот раз. Много деталей. И по одной. По какой-то одной. И еще секунду назад. Помнил. А теперь ничего. Свободен. И остальные пункты. Вялой рукой. В записной книжке. Не верю. И неисполнимы. И теперь остается. Наугад. Убеждая и переубеждая себя. И заранее знаю. Ошибки. Ошибки. И так без конца. Потому что конец. Момент перехода. Не был разгадан. А ведь еще минуту назад. План в голове. Стоял. Детали. Детали. И вот я уже его упустил. И в записной книжке. Вроде бы откровенно. Вот. Пропадают слова.

Закрываю. Мою записную. Там чепуха. И даже вспоминать не желаю. Ну, ладно. Пойдем наугад. И без плана. По логике нашего измерения. Четко. Просто. И безнадежно. Кто-то звонил. И уже не помню – кто. Нет, нет. Не Романенко. У того дела. Спикер и Маша. Ну, а вернее. Вовсе наоборот. Маша. А уже потом. Работа. Работа. Ну, подскажите. Он или не он. Предупреждал меня. По черному телефону. А, по-моему, и никто не звонил. И все-таки. Что-то случилось. Вроде бы я. Сразу хотел уехать. И обнаружил. Что, слава богу. Никаких бумаг. Нет у меня. А ноутбук. Я  решаю оставить. И не запирать. Письменный стол на ключ. Потому что. Все ушло. В Интернет.

И ушло то. На что я не жду. Никакого ответа. Электронная почта. Пуста. И даже не верится. Так никогда не бывало. Значит, уже происходит. Что-то. И я очень люблю. Когда остается верное чувство и ощущение сна, да, того сна, который только что упустил и не вспомнил. Каким чутьем опознать, что верное ощущение остается. Ну, поскорее. Опознавай. Позабыл. И остатки сна. Попрятались по углам. Что-то очень верное. И ты виноват. И кто еще? Сыновья приходили. И какая-то была. Одна колыбель. Нет, не могу. Не постигаю. Кто-то взял власть. И какой-то переворот. Ну, это понятно. Любой политик скажет. Кто у нас враг номер один. Да, фашизм. Но я понемногу теряю. Верное ощущение сна. И я не уверен. А что же еще? И не то, что возможно. А то, что сейчас. В такую минуту. Происходит у нас. А, по-моему, ничего. Ровно. Спокойно. И куда ровнее. Чем то, что кипит. У меня в душе.

Уничтожают Москву. Нет, подожди. Об этом. Никакого сна. И это наяву пришло. Только сейчас. А почему не было там. Даже намека. Что-то другое. По-моему, кто-то сбивал золотые буквы на фасаде. Государственной Думы. И кто-то бродил в коридоре. И кто-то стоял тут. У окна. И кто-то сидел на месте моем. И трогал трубку. Черного телефона. Ну, опять-таки. Любой политик скажет, кто это был. А я не уверен. Ощущение сна. Говорит о другом.  И событие. Более важное. Ну, где оно. Мое политическое.  Ясновидение. И ведь оно. К сожалению. Пока. Не проникает. В полузабытые сны.  Хотел продолжить. А приходится начинать. С первых шагов. Кто из политиков. Решил ее уничтожить. И сровнять с землей. И провести борозду. Кто? Объясни. Кто, кроме Гитлера. Того, который сейчас. И кого пока еще нет в Государственной Думе. Как раз тут. В моей депутатской.  Пока еще нет.

Перебираю. Тут, по-моему, ноутбук не поможет. Имена. Имена. Мелькают. Мелькают. А если вызвать портрет. Пусть моя интуиция. Порисует. И только. Еще слегка. Электронными линиями. И штрихами. Чувствую. Втягивает экран. И уже там. Кто-то. Легко дорисовывает. И значит, его ждут. И вполне готовы. И, конечно, желающих много. И я их знаю. По именам. Но здесь, на экране, выходит некто совсем иной. Ни на кого из нас не похожий. И я, как ни странно. Уже не хочу смотреть. А рука рисует. И непрерывно. Здесь, на листе бумаги. А не там, где уже дорисован портрет. И где его приняли. Дорисовали. А потом. Виртуально. И вполне доверчиво. Поняли и пустили в жизнь. И это, видишь,  способ очень плохой. Опасный. И такое опережение. Само по себе. Уничтожает Москву. А еще хуже того. Раздвигает. Ее границы.

И вот уж теперь. Точно. Проект. И притом. Популярный. И никакого закона.

И вот я печатаю. И кладу. Электронный. Дорисованный. Прямо на стол. Рядом, где одна  фотография. И почему-то. Сходство. Различие. Прекрати. Сколько угодно. И того, и другого. И ничего не значит. А ты. Зачем придумал такое. И вот сейчас. Поневоле один. И в комнате. В этот момент. Один ощущаешь. Точно-точно. И очень серьезно. И моими глазами. Глядит. Кто-то иной. И не ты. А он. Родной. Совсем другой.  И он видит все. И то, что ты уже позабыл. И в недавнем сне. Поутру. И прямо. До пробуждения. И я различаю. И распознаю. И его самого. И то, что Москвы уже нет. А вместо нее. Громадное поле. И проведена борозда. И посыпано вдоль. Что-то белое.

Недвижна. И как будто. Приоткрывается дверь. А на пороге она. Моя Маша. Как же ее пропустили? Не представляю. Но вот она здесь. Или, может быть. Шофер спикера. Или все тот же он. Романенко. Ну, конечно. Ему  открыты любые двери. И удивительно просто. Объяснено. Сначала я только знаю. Что она вошла. В депутатскую. Понял уже. Но ее не вижу. И не могу рассмотреть. И точно-точно. Это она. И вот понемногу. Собирается явь. И я прозреваю. А она проходит. И садится. На край стола. А я откидываюсь на мягкую черную спинку. Моего любимого кресла. И поворачиваюсь. На его оси. Вправо и влево. Как будто бы проверяя. Себя. И мой новый сон. Или явь. Нет, ничто не колеблется. И я сам. Не пропадаю. И охватываю. Полным телесным. Самоощущением. Всего себя. И еще и еще раз. И вправо, и влево. А она сидит. И я вижу. Как она изменилась. Прямо. За  эти месяцы и недели.

Помню, Маша. Когда еще была девочкой. Спасла меня. И удержала. От очень большой ошибки. Потому в то утро тогда. Тихонько вошла и села. На угол. Моего дубового письменного стола.  Там. В Ленинграде. И на столе.  На зеленом сукне. Лежало тогда оно. То же самое. Именно это. Стекло. Толстое. И полированные края его. Были с тем же. Зеленым отливом. Ну, объясни мне. Как это стекло. Оказалось в моей депутатской. Да и стол тот же самый. Целую ночь. Видел его. И не замечал. И не спрашивал. И вот сейчас. Почему-то. Не понимаю. Как я мог. Раньше не обнаружить. И откуда все это. А я тогда. Взглянул на нее. И рассмеялся. И не сделал. Великой глупости. Даже не хочу вспоминать. Но все-таки. Объясни. Маша. И почему. Одна фотография. А ведь была и другая. Все это сейчас. Там, а не здесь. А ведь и в самом деле. Все там. А здесь отражение. Как объяснить. И я один. Вижу его.

Маша моя помнит. И могла бы ответить. Но почему-то. Исчезло. Пропал. Дубовый письменный стол. И вместо него. Обычный. И типовой. Полированный. Как тот. На который. Я упал головой этой ночью. Все пропало. Потому что она появилась. И черного телефона. Что-то не видно. И только один мой мобильный. Прямо передо мной. Объясни. Маша молчит. И наконец.  Пытается. Объяснить. Голос ее меня убеждает. Все в порядке. Выздоровление. И она. Приходит на помощь. И опять. Спасает меня. А от чего, не знает сама. Зато я. К сожалению. Хорошо. И отлично знаю. И вот мы долго молчим. И вдруг я замечаю. Она повторяет. Одно и то же. Несколько раз. И я вдумываюсь в то, что она повторяет. И неожиданно осознаю. Это не сон. Политику надо. И в самом деле. Быстро вставать из-за пустого стола. На котором нет. Ни одной бумажки. И надевать плащ. И уезжать. Вместе с ней.

Что? Машина готова. А ведь это… Позволь, позволь. Это машина. Спикера. Или как? Я уже запутался. И что еще? Только ты. Можешь меня увезти. Мне звонили. Но почему перепутались телефоны. Лишнее. Ну, разумеется, для тебя. Это пустяк. А для меня. Подожди. Подожди. И неужели сейчас. Надо спешить. А ведь я. Уже собирался. Потом. Потом. Но ты говоришь и торопишь. А сама спокойно сидишь. И еще могла бы побыть в этой комнате. Очень уж много. Я в ней пережил. За эту проклятую ночь. А ты. Ну-ка еще повтори.  Ты целую ночь. Так и сидела здесь. И ждала. Когда я проснусь. Но зачем. Как? И я ни за что не поверю.  Но голос. Меня убеждает.

Я очень спешу. И не встаю. С черного мягкого кресла. И туда и сюда. Поворачиваю. И она  тоже сидит. И только торопит. И убеждает. Голосом. И у нее, по-моему, больше определились черты. Поджимает губы. Еле-еле смотрят. Усталые ночные глаза. Маша немного чужая. Ищу приметы. Особого повзросления.  Того, что бывает. После первой встречи.  С ним. Слезы. Не вижу сквозь них. Она сидит на столе. Спиною как будто немного к окну. Лицо в тени. Маша. Повернись, подойди. Ну вот.  Первая примета. Не поворачивается и не подходит. Мамины маленькие. Упрямые губы. Силуэтом. На фоне противоположной стены. Посмотрела. И сразу опять. Руки сложила. У себя на коленях. И смотрит на них. Подбородочек прижимает. Вот. Вторая примета. Сидит спокойно. И только одними словами. Торопит. И зовет за собой. И потому что она повторяет. Знаю слова.

Но ты ведь как будто вошла. Нет. Ключи на столе. А я сидела здесь. Целую ночь. Но ты не волнуйся. И не вспоминай. Потому что я представляю. Все, что ты видел. И когда просыпался во сне. И то, как ты выходил. К яви, которая снится. И дубовый стол. И средневековое кресло. Резная деревянная спинка. Могу объяснить. Откуда оно. И почему пропадало. Как я сюда попала. Не надо расспрашивать. И я не скажу. И отсюда ощущение тайны. У тебя. И твой новый законопроект. Этой ночью. Ты бредил. И голос твой прорывался. И ты почти все. Рассказывал вслух. У тебя только один раз. Было такое. И я совсем еще маленькая. Запомнила. И разгадала. И ты согласился тогда. Что все очень точно. И теперь я уверена. Проще простого. Но об этом. Расскажу по дороге в машине. А ты просыпайся. Пора.  И давай. Только в пути. И на этот раз. До самого Питера. Ты. И от него. Никаких тайн.

Одно дело ночью. И совсем другое – с утра. Да и сейчас. По коридору. Какая уж тут конспирация. А что в Питер? Домой? И почему только в пути? А дальше куда? И опять разойдемся? Нет. У меня совсем другие планы. И не подумаю. И не встану. Из этого черного кресла. И мне тепло на душе. Потому что вы этой ночью. Были со мною. И конечно. Я еще умею. Уходить в мои измерения. И неужели ты слышала. Оттуда мой голос. И ты побывала там. Сама по себе. И что сейчас ты хочешь мне рассказать. Или о том, что сны мои неслучайны. И все-таки обстановку. Я привык сам изучать. Без него. Но ты права. Надо проснуться. Подожди. Я чего-то не понял. Прости. Ну, конечно. Политика для тебя. Ничего не значит. А самое важное. Побыть втроем. Вот и все измерения. И, наконец, понятно. Почему. Только в пути. И от него. Поутру.  Какие  тайны. И у меня. И у тебя. А я? Какой же я глупый.

Маша по-прежнему. А я опять не хочу вставать из черного кресла. Мне надо как можно больше продлить. Пребывание наше. Итак, я все проговаривал вслух. Из моих измерений. И просто потому что она. Хранила мой сон. И что же? Сидит сейчас. И как будто плачет. И уже не торопит. Словом и голосом. И на нее.  Не похоже. И не помню, чтобы  такое с ней. Было когда-то. Ну, что мне делать? Ведь это уже. Настоящее расставанье. Тогда она только положила ключи. А теперь. Не хочет. И я не хочу. И от него. Никаких тайн.  И мы будем вместе. Потому что расстались. И потому что. Уже сейчас. И до конца. Разгаданы. Все мои тайны.

 

 

 

12.

Целый день. И целую ночь.  В одной депутатской. И вот мы все равно. Медлим и не встаем. Полированный стол. Как зеркало, отражает. Слева окно. Крестовины. Оконной рамы. Большой. Почти на целую стену. А справа. Полумрак утренней комнаты. И уж там.  Не разглядишь ничего. А прямо передо мной. Как продолжение зеркала. Несколько вытянутых в линию. Полированных гостевых столов. До конца депутатской. Маша по-прежнему. Сидит справа. На уголке. И ее отражение. В полировке. Я никак не могу поймать. А она сидит и ждет. Моего согласия. И решения. И я уже почти готов. Но продлеваю. И чтобы как-то продлить. Спрашиваю. Откуда появлялось ночью. Средневековое кресло. И его резная деревянная спинка.

Ну, ты забыл. Оно же у тебя в Питере. В твоем кабинете. А ты лучше мне объясни. Почему забыл. И только о нем одном. Переспросил у меня. А ты на все знаешь ответ. Кроме него. А ведь оно и там, в Питере. Не давало тебе. Уснуть по ночам. Если ты не хотел. И надо было работать. И не засыпать. И я люблю его. А оно экспонат из музея. Помнишь? Когда в тридцатые годы. Продавали музейные вещи. И многое можно было купить. И отец твой купил. И оно простояло в углу. И все тридцатые годы. И блокаду. И когда нечем было топить. И потом. Оставшись один. Без отца и без матери. Ты его выдвигал к столу. Чтобы не спать. Целую ночь. И потом. Когда я уже подросла. Поутру. Я его аккуратно. Ставила в угол. Помнишь? А почему ты забыл? И вот сегодня.  Утром.  Я опять его убрала. Туда. Прямо напротив окна. В правый угол. Ну, поверни голову. И ты увидишь его. Если захочешь.

А почему ты сидишь неподвижно. Политик. И что еще ты забыл. Вспоминай. И тогда. Не надо рассказывать. От начала и до конца. То, что видел сегодня во сне.  Я хотела тебя разбудить. И не могла. И ты не думай. Вовсе не интересно. Разбирать по слову. Любой, а тем более твой политический бред. И к тому же, я знаю. Все записано. Тут включено. Аудио-  и видеонаблюдение.  И я поняла. И ты можешь уже ничего не скрывать. И вообще хорошо. И если  открыто. И без конспирации. А у тебя. Особое положение. И никто не поверит. Обычный бред. А то, что покажется. Нет, я не слушала.  И только иногда.  Подбирала. Вполголоса. Нужное слово.  И ты повторял. А потом раздраженно. Опровергал. Самого себя. Или кого-то иного. И все получалось, как надо.  И ты ни разу. Не вспоминал обо мне. А я очень боялась. Что ты позовешь. А я в это время. Не сплю. И сижу над тобой.

Ну и зачем ты разглядываешь его в пустом правом полутемном углу? Я ведь его задвинула там, в Петербурге. А здесь. Подобрала. Нужное слово. И бесполезно. Да, у меня теперь новая жизнь. И ты не знаешь, какая. И я не знаю. А то бы сказала. Но он ждет. И еще подождет. Попробуй понять. А он сейчас. Многое знает. И поездка в машине. До самого Питера. Будет полезней. И, по крайней мере. Я подремлю. На заднем сидении. После бессонной ночи. Устала. Ну, не разглядывай. Поверни голову. И на меня. Правильно. Попрощайся. Только до Питера. А там. И у тебя начнется. Новая жизнь. Потому что мы втроем уедем туда… Где нас никто никогда не найдет.

Втроем? Никто не найдет? Странно. Маша. Моя молчаливая Маша. Иногда способна  сказать. Узнаю. Улыбаюсь. Девочка. И она душой так и осталась.  И в ее речи. Только два слова. Новых. О том, что я могу и без конспирации. Раньше она такого. Не говорила. А после того, как здесь. Побыла в депутатской. Обзавелась. Чужим, незнакомым словцом. А может быть, он ее посвятил. Всего вернее. И сейчас он. Ожидает в машине. Целую ночь. И еще готов ожидать. И это и есть. Наша новая жизнь. И пока мы втроем. И до Питера. И в дороге. Нас, я думаю и согласен, пока никто не найдет. И после этого счастья. Верно. Все будет по-новому. Романенко выспался ночью в машине. И он в состоянии ехать и говорить. Маша уснет. Пристегнется ремнем. На переднем сидении. И уснет. А я. Помолчу и послушаю. И без конспирации. А то мои сны. Отключили меня от политики.

Бледное утро. Голубоватый свет из окна освещает углы. Полировка стола. Отражает отсветы неба. И нужно еще помедлить. Чтобы, когда настанет присутствие. Непринужденно. И не раздражая коллег. Смешаться с толпой. И в коридоре. И на выходе. И на всякий случай. Без конспирации. Но почему-то мне кажется. Мы не только до Питера. Там начнется. В нашем земном бытии.  Прямо. Еще одно измерение. И здесь. Особенно в нашей России. Тоже обителей много. Мы переходим. Туда и оттуда. А она, Маша, уже давно открыла их для себя. И здесь. Никуда не надо. Переходить. А поскорей. На машине. Добраться до Питера. И к тому же Сольвейг. Там. Одна. И мы. А это уже вчетвером. Ну вот. Размечтался. А до начала присутствия. Еще два часа. И сейчас мы опять. Медлим. И я удивляюсь. Маше. И она как будто. В душе моей. Ровным голосом. Успокаивает меня. И я забываю. О наваждении ночи.

Но я почему-то вслух. Неожиданно для себя. Спрашиваю о братьях. Что-нибудь. И неужели не скажет? А она удивленно. Зачем? Лучше не надо. Все верно, как было. Разлад. Испытания. Каждый из них. И за эту ночь. Ничего. Не произошло. Потому что все уже. Подготовлено. И ты не ошибся. Но уже немного не так. Нет, никаких встреч и свиданий. Самое страшное. Может быть, они ценою жизни твоей. Хотят попробовать. А потом. Друг против друга. И не надо. Не говори. А почему они приходили. Но ведь я была в это время. Рядом с тобой. Вот здесь. В этой комнате. И это все. Происходило при мне. И я видела. Пустоту. И полутьму вокруг. И слышала, как ты повторял их голоса. И ты видишь. Никакого стекла на столе. И  никаких фотографий. И никакого присутствия. Как сейчас, так и тогда. И все равно. Ты не согласен. И никак догадаться не можешь. А ведь я  не просто. И это я одна их привела.

Все, что можно, сделала дочь. Вспоминаю. Все, что забыл. Исход. Целого сна. И то, что обычно люди не помнят, когда просыпаются. Да. Вот оно. И никакими словами. Нельзя пересказать. И теперь настает. В политике и в любви. Продолжение сна. И все именно так. И моя Маша недаром. Хочет меня увезти. Из моей депутатской. И мы уже опоздали. И до меня сегодня. Все доходило с трудом. И только теперь, Маша. Но ты понимаешь. И я никуда не поеду. И все повторю. И не надо стекла. Фотографий. И средневекового кресла. И черного телефона. И того, что происходило всю ночь. И ни за что. Никогда. Политик. Не убегает. И это как раз. Новая жизнь.

Тишина. И даже оттуда. Улица. И за окном. И даже там. И  нигде. Ничто. Не шумит. Потому что вроде бы.  Сказано здесь. И словами. И без помощи слов. И я люблю, когда вдруг настает. Абсолютная, полная. От начала и до конца. И хотя бы в чем-то одном. Ясность. И неважно. Может быть, это самое страшное. И уже пережить невозможно. И оно. Вдруг наступает.  И вполне. И по-разному. И одинаково. И как будто бы нет. Никакой границы. И непременно. Одно. И еще страшнее. Дочь и отец. Вот что надо было бы. Не нарушать. И потому вокруг. Почти невозможная. Полная тишина. И за окном. И в моей депутатской.  И в коридоре.  И мы, как никогда. Одна душа и другая. И оказывается. Не было. Понимаешь? И я тоже. Понял. И так. Происходило всегда. И на расстоянии. И теперь. И все очень просто. И я никуда не поеду. И мы уже с тобою начали. Новую жизнь. И не нарушим ее.

Маша в душе. Сказала то же самое. И за себя. И за меня. И очень редко. Счастье такое. Выпадает на долю… Стой.  Вот. Она бы никогда не подумала так. И у меня эти слова. Не родились и пропали. А все-таки я умею. Остановить. И чему-то Маша. Научила меня. Или я себя научил. А она. Даже в молчании. Тихо. Спокойно. И я пошевелился. Невольно. И мое черное кресло. При каждом движении. Издает еле слышный. Звук поворота. И чуть скрипит. Черная мягкая спинка. За моею спиной. И на роликах подо мной. От стола немного поехало кресло. И опять вернулось. В то же мое положение. И как будто эти звуки. Были необходимы. Что-то сейчас. Понемногу. Должно  сдвинуться. И вернуться. Но Маша. Как сидела. Так и сидит. И я в полировке теперь. Вижу ее отражение. И свет из окна. Ясней и ясней. А на стене справа. Меркнет полоска от лампы.  И в ее ровной тени. Голубеет. Утренний отсвет.

И она не уйдет. И еще будет сидеть. И не знаю. Сейчас. Или когда. Минута. Еще минута. И тут уже. Ничего не изменишь. И это надо отметить молчанием. А почему в душе. После того как меня и Машу. Уже насытила тишина. Объясни. Почему нарастает. Смертная горечь. Моя. И только моя. И почему. Я не умею. Остановить. И притом. Хорошо знаю. Маша не может почувствовать это. И все равно хочу, чтобы она нарастала. И неизвестно. Есть она или нет. Моя та самая. И невыносимая боль. Ну, давай. Прорезайся. И ведь это. Говорю себе. То же самое, что я никуда не уеду. А почему? Не было ничего. И вдруг появляется. И вот она. И уже несомненно. И я как будто бы рад. И пока. Еще не стала невыносима.  А ты ведь хотел. Ясности. И ты знал. Что здесь может быть. Очень страшное. Ну, так вот. Болей. Полной мерой. И, слава богу. Маша угадывает. Но пока еще. Не испытывает.

Я прерываю. Молитвенные минуты. Кресло поехало. А я, ладонями опираясь о стол, рывком, как можно увереннее. Вскакиваю. Встаю. Впервые. За всю эту ночь. Неужели впервые. Да. Чувствуется. Поспал хорошо. И новые силы. И прежняя боль. И она. Ясней и яснее. И так еще не было никогда.  И я готов. И для этого предназначен. Пока живу. А в других измерениях. Нет ничего. И я не своим голосом. Объясняю Маше. Мое состояние. Мысленно.  Или прямо. И не знаю. И она подымает голову. И что-то хочет сказать. И не может. И вроде пытается. И губы дрогнули. А я продолжаю. И боль выталкивает. Из меня.  И уже не важно. Слова или боль.

И она, эта боль, заполняет. Все мое существо. И какое-то время. Привыкаю. Потому что невыносимо так. Никогда еще не было. И вероятно. Осознание смерти. Перед голгофой. Или в застенке. Накануне расстрела. Или в момент атаки. Под градом пуль. И автоматных очередей. Такая же точно. Боль. Когда нельзя оставаться. В себе самом. И в итоге одно. Вырваться. Из себя самого. И будь что будет. Пора. И вот. Переживаю такое. Подарен. И Бог не забыл меня. И отдал мне. Эту мою. Невыносимую боль. Маша в тревоге. Тоже встает. И отступает на шаг. Потому что она. Повзрослев. Еще не касалась меня. И я уважал. Ее отчуждение. И даже если в минуту смерти моей. Она появится рядом. И тогда. Не прикоснется. И не даст мне воды. И не поднимет икону. И не поправит подушку. Разумеется, если кто-то. Поможет мне. И сделает за нее. И я открыто. Не понимал. А теперь понимаю.

Вот сейчас. Нет никого. Мы вдвоем. И она по-прежнему. Отступает на шаг. А на лице. Такое желание. Прикоснуться. И может быть. Осязание дочери. Целебно. И меня бы. Излечило мгновенно. Фантазия. Но я. Суеверен сегодня. И во всяком случае. Она. Уже не сделает ничего. Или как сказать. А еще секунда. И я. Не выдержу. Но как раз. Именно эта секунда. Вдруг.  Останавливается. Или даже. Не наступает. И я поневоле. Выдерживаю. И, оказывается, могу. И за пределом. Порогом. Неосязаемого. Острота отступает. И остается боль. Но ее сознание меркнет. И что со мной происходит. И вообще это конец. Но для меня. Понимаешь. Дочь права. Тут простой закон. И если бы она прикоснулась. То было бы.  Уже невозвратно. А теперь. Болевые предупреждения организма. Исчерпаны. И не нужны. И они. Могут исчезнуть. А сама боль. Остается при мне. И останется. До конца.

Нет, у меня есть еще одна опора. Последняя в жизни. Кроме той, что сейчас. И для этого надо. Сесть в машину. И поехать в Питер. И туда. Втроем. И прямо сейчас. А я не поеду. Маша понимает.  Нужно еще побыть. Рядом со мной. И я всматриваюсь. В ее неправильные черты. И вот она отступает. И еще на один шаг. От стола. И от меня. И это уже. По привычке. А на самом деле. Поздно. И некуда отступать. У нее. Что-то дрожит. В глазах. И в подбородке. Или у меня. Дрожит и вдруг искажает. Неправильные черты. И я не хочу смотреть. Но искаженно вижу. Ее лицо. И у нее. Один глаз. Чуть больше другого. И это я люблю. Сильнее всего. И очень высокий лоб. И зачем-то прямой пробор. Несовременно. А глядит. В душу. И я никогда не мог. Долго выдерживать взгляд этих глаз. А сейчас они, разные,  ближе и ближе. И когда отходит. На шаг и другой. Все равно. Большие глаза.

Прежде. Не допускал для себя. А теперь. За чертой и порогом. И как будто. Все переменилось во мне. И вроде бы. Я уже давно был готов. И это пустяки – быть готовым. А другое.  Поутру. Когда совершаешь.  Самый прямой в жизни поступок. Ну, не отходи. Ты права. Есть люди. Для кого нельзя разрывать. И никаких переходов. Отец остается отцом. И ты уже испытала. И я ничего не скажу. И то, что это самый прямой. Зачем говорить. И я не скрываю. Надо остаться. Там, где стоишь. И там, где я встал. И проснулся. И ты. Не отходи. Боль моя. Не передается. И, слава богу. Ты ее никогда не узнаешь. И это моя тайна. Которую теперь уже. Не надо скрывать.

Неправильные черты. А она. Очень красива. Именно этой своей. Неправильной красотой. Она как будто всегда. Удерживает рыдания. И блестят глаза. Даже если она. Победила порыв. Открыто взглянуть. И потом. Расплакаться. И прикоснуться ко мне. И я ужасаюсь впервые. Пойми. Ведь это ее. Непрерывное состояние. И каково так. Не спать по ночам. И задремывать утром. И отгонять. Ненужные странные образы.  И это, по-моему, стоит. Моей новой, побежденной, и уже непрерывной боли. Вот что. Передалось от нее. Потому что она еще никогда. Не была рядом со мной. Целую ночь. Может быть, мысленно. А я чувствовал. И не осознавал. И не испытывал. И вот, наконец. А еще у кого. Один глаз. Немного больше другого. Наверно, где-нибудь у Донателло. Иоанн Креститель. Отрок. Похожий. На моего младшего сына. И это я видел. Раньше рождения Маши.

И неожиданно вдруг. Приоткрывается для меня. Прямо тут. В депутатской. Что такое она.  Смертельно опасная. Или, быть может, спасительная. Потому что в моем измерении. И моя, и твоя. Втроем, вчетвером. Наша новая жизнь. Вероятно. Полное отчуждение от политики. И тогда – спасение. Или напротив. Гибель. Потому что она, политика, восторжествует. И теперь непонятно. Или уехать. Или остаться. И тогда. Оба они. Будут со мной. Как в эту бессонную жуткую ночь. И в машине, и здесь. Вот почему. Никак не можем решить. Остаемся, медлим. И мне нужно. Только одно. Оторвать ее от себя. И эта моя. Невыносимая боль. И то, что я перестал ее чувствовать. И скорее, скорей. Пока прежде всего. И до начала присутствия.  Каких-нибудь полчаса. Вот почему я рывком. Вскакиваю. Из моего мягкого черного кресла. И так долго. И так впервые смотрю ей в глаза.

Маша. Послушай. Нет, все равно. Понимаю. Слова напрасны. А ты сообрази. И не забывай. Романенко проснулся. И скоро комнаты.  И коридоры. Загудят. И посыплются. Из какого-нибудь. Черного телефона. Звонки. А потом. Установленный график. Встреч. Консультаций. Мобильный уже готов. Посмотри на него. Еще немного. И начнет. И начнет. А ты подожди. А когда хлынут потоки людей. Поскорей исчезай. Незаметно. Или давай. Спустимся вместе. Как ты говоришь. И без конспирации. Но вообще. Подожди. Каждая мелочь. Здесь имеет значение. Выжди пятнадцать минут. И  уезжай поскорей. И там. На расстоянии. Вдалеке. Мама.  Сольвейг моя. Ну, конечно. Ты бы не стала. Целую ночь. Слушать и воображать, и подсказывать. И признавать. Мой политический бред. И если я уеду с вами. Тогда мы попрощаемся. В Питере. Или где-нибудь. А здесь. Полная гибель.

Ну вот. За окном рассвело. И как будто бы не было. Этой ночи. И никакие слова. Не подействуют. И вот почему. Глаза. И прямой пробор. И то, что она отходит. Чтобы не коснуться меня. Поутру. Четко и окончательно. Боль моя нарастает и остается. Но по-особому. А ощущение. Вовсе исчезло. Невыносимая. Духовная. Анестезия. Или как сказать. Не умею. А это значит, я пойму и испытаю потом. А теперь. Всматриваюсь. И боюсь. Не увижу. И зачем она. В темном платье. И над ней уже не имеет власти. Утренний свет. И было бы так хорошо. Но и она исчезнет сейчас. И вот. Белая дверь. Ключи.   Скоро переговоры. С лидерами. Спикером. И, боюсь, вновь повторяется день.

 

 

 

Ч А С Т Ь    Т Р Е Т Ь Я.

 

1.

Антифашистский центр.  Где-то в деревне. Спустя два месяца. После той московской ночи. И после того. Путешествия в Петербург. Все это происходит после. Ну и конечно. Во главе центра. Мой Романенко. И моя Маша. Которые тогда. Меня увезли. И вот. Безымянная деревня. Похожая на мою Климовщину. И такая же речка. И плотина от бывшей мельницы. И красивый молодой сосняк. На том берегу. И в нем, в сосняке, затерялись. Древние сопки. Одна. И другая. И третья. И я, позабытый всеми. Политик. Люблю в сосняке бродить возле них. И даже забираться на ту и другую. И там какой-то особый. Сосновый воздух. И особенно хорошо. Рано утром. И вечером. Перед сном. Когда я знаю. Там. Никто не видит и не слышит меня.

А в деревне. Прямо перед плотиной. Избушка. И неизвестно чья. Бросили и забыли.  Впрочем, в ней. Все в порядке. И все на месте. Русская печка. Давным-давно крашеный пол. Чистый. Нигде не погнил. И не провалился. Там, у окна, столик.  Знакомая  скатерть. Милая красная вышивка по краям. Лавки у стен. И на одной из них. Кадка. Большая. С деревянною крышкой. В ней когда-то. Ставили тесто. И для домашнего хлеба. Топили. Белую русскую печь. А в правом углу. Против печи. Между окнами. Осталась икона. И все как было тогда. Или, я думаю, это Маша. Привела в прежний порядок. И мой Алексей Алексеич ей помогал. Темные сени. А на выходе справа. Навес. И там аккуратно. Дрова. И даже неприметно. В щель засунут. Хороший топор. А напротив дома. Прежние развалины церкви. Нет никого. А где молодые? В опустелой деревне. Да. Они где-то здесь. Но я их не вижу.

Так мы живем. Трое. Как надо. И в самом деле. Здесь уже никто нас не найдет. Машина. Продукты. И все. Больше нет ничего. Ни электричества. Ни, естественно, телевизора. Только мобильный. А ведь он уже без зарядки. Давно отключен. И я ничего не знаю. Но Алексей. Если надо. Мог бы все рассказать. Он в курсе. Но и это. Совсем незаметно. И нет никакой потребности. Узнавать.  Маша именно так. Хотела бы жить. Рядом со мной. И ничего лучше. Не может быть. И там в Петербурге. Сольвейг спокойна. И не знает она. Где я живу. И хорошо, что не знает. Маша ее успокоила. И пропала. Вместе со мной. И так надо. Вот уж два месяца. Летнее время. Каникулы. Скоро осень. А там будь что будет. Но пока. Никто не хватился.  Ни в Москве. Ни в Петербурге. Ни в регионах. Ни мой спикер. Ни президент.

И все это шутка. И тогда мне снился. Антифашистский центр. Будто бы где-то здесь. А на самом деле. Маша хотела мне объяснить. По дороге. Пока мы ехали ночью. Но Алексей Алексеич ее прервал. Единственный раз. И она согласилась. Увидишь, увидишь.  И я не мог заснуть. И все думал. Думал. И ожидал. И не дождался. А утром. Один. Осмотрел пустую деревню. И усмехнулся. Видимо, здесь. Тоже каникулы. Пошутил. А потом. Позабылось. И самое слово. Центр. Еще остается в памяти. А я по опыту знаю. Уж если помню. Значит, потом, потом. Пригодится. Может быть, завтра. А может быть никогда. И я перестал. И вот брожу по утрам. А ночами. Не вижу снов.

И все-таки непонятно. Именно здесь. В безымянной деревне. Где так легко и хорошо засыпать по ночам. Что-то со мной происходит. И ночью, и днем. Вообще, я впервые один. Совсем один. Хотя молодые. Маша и Алексей. Где-то рядом живут. В одном из домов.  И неизвестно, в каком. Три раза в день. Они появляются. Кормят меня. Вкусный хлеб. Молоко. Масло. Что-то еще. Откуда. Может быть, из соседней деревни. Там, где люди живут. А может быть, из какого-то. Безымянного центра. Живу. Ни о чем не думаю. Отдыхаю. И, наконец, удалось. Внезапно. Моим особым способом. Обнаружить. Природное что-то. Помимо сознания. Во мне. Живом. И когда забываю. И когда брожу. Или стою на мостике над плотиной. И когда вижу. Или не чувствую рядом. Алексея и Машу. И, по-моему, такое не удавалось. Еще никому. Оно. Или что-то. Во мне. Заменяет все. И уже  оно. Опора всего.

Приобретение. Только здесь. Уеду. И пропадет. И уплывет. Как белый туман. Прозрачным и теплым утром. Переживаю. И понемногу. Возвращаю себя. Речная вода. Падает с плотины. Шумит. А разлив реки. До горизонта уходит. В белую дымку. И как будто сгущается. И еще немного. И мостик под ногами исчезнет. И я буду знать. По одному.  Шуму воды. Что есть река и плотина.  И все равно, понимаю, воздух прозрачен. Потому что я различаю. Этот густой белый туман. А он клубится. Прямо передо мною. Теплый. Доступный. И вот. Протягиваю руку. Над невидимым шумом плотины. Вот именно так. Я ощутил. То, что ночью. Когда  забылся. Так же легко. Держало меня. И помимо воли. Радость открытия. Понимаете. Только бы не забыть. И вот оказывается. Она сильнее памяти. И нет разницы. Между черной тьмой. Теплой осенней ночи. И пробуждением. И еще и еще раз. Узнаю. Всех и себя.

А эти сопки. Высокие. Но почти незаметные в чаще молодого соснового леса. Как будто хранят. Радость утаенного откровения. Где-то здесь. В детстве. На школьных каникулах. Я был самым счастливым. А теперь. Пронизанный ровным светом. Сквозь густой и теплый туман. От ствола к стволу. Ничего не видя перед собой. Брожу в сосняке. И могу зажмурить глаза.  И ожидаю. От каждого шага. Вот-вот. Начнется крутой подъем. И поползет вверх мох и черничник. И сопка меня поведет. На какую-то высоту. Где светлее всего. И все по-новому в белом тумане. И все знакомо. Как будто и в самом деле. Здесь прошло мое детство.  Да. Это она. Самая главная сопка. Обхожу ее кругом. Перехватывая стволы. А потом, как всегда. Пытаюсь подняться. И охватывает меня. Рассеянный сиреневый свет. И стволы, стволы. Мох и кусты. И плывет земля. Но после ночного открытия. Счастье.

Там. На высоте. Как будто бы слышно движенье тумана. И рядом со мной. И далеко. В сосновом лесу. Извивается необъятное облако. И оно вдруг начинает редеть и уплывает куда-то. Медленно. И независимо от меня. И при желании. Могу увидеть в подробностях все, знакомое прежде. И чувствую, что я в полной мере один. И никто не появится. И никто не услышит. И все, что я вполголоса. Произнесу, наконец. И как раз поэтому. Я даже мысленно. Уже не говорю ничего. И не скажу. Ну и что? Где он – есть или нет. Появляются черные тени. Крутые очертания сопки. Обрыв и песчаный спуск. Легкая под ногами и над головой. Зелень. Стволы и стволы.

То, что помимо сознания заменяет его. Ночью. Обволакивает. Пространство и время. А поутру пропадает. И в этой деревне. Оно. И меня вроде бы нет. И вот я помимо себя самого. И когда просыпаюсь. Кое-что остается в сознании. Политический смысл. Такого открытия. Необъятно велик. Научиться и пребывать. Помимо самого бытия. И это во всех измерениях. Ну, ладно. Хорошо. Слава богу. Решен, по крайней мере, один вечный вопрос. А тот, кто владеет решением.  Отменяет себя. И взамен. Получает искусство. Управления. Другими людьми. И теперь. Нужно только одно. Чтобы люди узнали и согласились. На такое искусство. Я, например, сегодня согласен. А что будет завтра, не знает никто. И что бы ни было. При таком знании – безразлично. Удвоение. Утроение счастья. Ослепляет. А если узнают все. И будут согласны. Тогда уже и само искусство. Мое. Отменяется.

Конечно. Цель политики – отмена любого искусства. Когда-нибудь. Люди поймут. А пока. Понимаю. Как и положено днем. Вновь исчезает. Мое открытое знание.  Туман растаял вокруг. Четко и резко. А над головой. За верхушками сосен. Ровное серое небо. Скоро и там прояснится. И будет хороший солнечный день. И вот я уже не помню. То, что думал сейчас. Но знаю, что я об этом действительно знал. И откровение. Все равно состоялось. А мне. Спуститься труднее, чем подниматься. Те же стволы. Но под ногами. Очень уж круто. И какой-то нежный и неприметный. Очень красивый сиреневый свет. Здесь на сопке. Воздух. Такого красивого цвета. Не замечал. Никогда и нигде. Только здесь. Вот единственное. Что мне остается. На сегодняшний день. И я думаю. Было бы неплохо. Рассказать о том. Романенко.   Больше ему. Потому что она. Маша. Уже, наверное, знает сама.

Сверху сосновый лес. Непроницаем. И не видно. Что происходит в нем. И, может быть, кто-то. Пробирается к сопке. А может быть, нет никого. Стою и впадаю в детство. Направо. Налево. И сам не знаю. С какой стороны я забирался. Но сейчас почему-то хочу спуститься. По своим же следам. Не получается. Вот справа. Песчаный спуск. Давно уже так. Никто не спускался. Но все равно. Серый песок. Свободен от дерна. И сразу поехал вниз. У меня под ногой. И я. Как тот, восьмилетний.  Каким я был. Падаю набок и спускаюсь. Вместе с сиреневым серым песком. И пока плыву. К подножию сопки. Вновь оживает. Мое состояние. И я снова. Помимо себя. И теперь уже. Осознано. И ясно. И оно уже. Никуда не уйдет. И я лежу и смеюсь. И бормочу. Какие-то глупые слова. Какие шептал восьмилетним. И те же самые.  Потому что не слышит никто. И вдруг у ствола. Передо мной. Маша.

Лежу. Не встаю. И бормочу. Те же слова. Громче и громче. А она. Как будто бы знает и помнит. И повторяет. Шепотом. Каждое слово. В какой-то момент. Мне становится жутко. И стыдно. И я пытаюсь поймать. На ее лице. Ну, хотя бы тень выражения. Сродного этой минуте. Нет. Ничего такого. Как будто не видит. И не слышит меня. И только шепчет слова. И уж вот когда мне бы надо оказаться помимо себя самого. Пытаюсь. И вроде бы получается. Во всяком случае. Продолжаю лежать. Маша протягивает руку. И вдруг. Сразу. Как будто опомнилась. Прячет ее за спину. И прижимает к стволу. И какая теперь сила. Поможет мне встать. Здесь. У подножия сопки.

Собственная. И я сам себе помогаю. Встаю. И неотрывно гляжу в лицо. Маши моей. Что-то сейчас. Должно проясниться. А она. Все равно. Взрослее меня. И не смеется. И как только я поднялся, перестала шептать. Прямо сцена из Вагнера. Вотан. И она. Валькирия. Которая здесь. У древних сопок. Собирает героев. Говорю вслух. Нет. Ни малейшего впечатления. В глазах упрек. Потому что незачем. Старику. В детство. И ты, отец, несерьезно. И до каких пор. Ты будешь играть. И ведь уже известно тебе. Понимаешь. Политика – это игра. И я послушала. Там, в Москве. В Государственной Думе. Твой политический бред. И слушала целую ночь. А вот наступило мягкое, туманное утро. И здесь в тишине.  В лесу. У подножия сопки. Нет никаких. Политических игр. И здесь. Все совершается. Помимо истории.  Повторяю. И это они. Твои же слова. И ты их бормотал. И я поняла.

Какая у меня дочь. Понятливая. И в нужный момент. Все она открывает. И каким-то образом чувствует. Прямо на расстоянии. Милая Маша. Ты видишь. Папа смеется. И я предлагаю тебе услышать. Мое недоверие.  Начинай. Спасай меня из бездны политики. А я постараюсь. Быть помимо себя. И ты ощутишь сразу. Папа другой. Но ведь здесь. Как будто бы центр. Или мне приснилось. А ты еще в дороге. Хотела мне объяснить. И тогда Алексей помешал. А сейчас. Где он? И почему не с тобой. Ну, конечно. Поехал один. За продуктами. Или топит. Русскую печь. Или что? И зачем? Ты хочешь сказать. Что это все не игра. Или нет. У него совсем другое. Мнение о политике. И обо мне. И вы такие разные вместе. И сейчас. Помогаете мне. Зачем? Ладно. Молчу. Это все ваши проблемы. Помогайте. И это вам удается. И только одно еще. Непонятно мне. Здесь. Ты. Маша. Зачем?

Что-то похожее на улыбку. Пробегает. По ее поджатым губам. И как будто впервые всматривается в меня. И один ее глаз утешает. А другой вопрошает. И сразу нельзя понять. Знакомую  разницу в ее разных глазах. А потом видишь. И уже. Не надо ответа. И о том.  Спроси у себя самого. Это вопрос для себя. А вовсе. Не для кого-то иного. Согласна. И я могу на минуту. И уже такая минута прошла. И мы опоздали. Но ты привык. Догонять. И удержишь то, что уходит. И то, что сегодня ушло. Ведь оно  иногда остается в душе. Вот я и осталась. И ты очень ясно. Видишь меня. А на самом деле. Только что был. Один помимо себя. А откуда я знаю? Но ты передо мной только что бормотал без конца. «Помимо, помимо, помимо себя…». И шептал, как ребенок. И я поняла. И ожидала. И пришла. Не знаю зачем. Наверно чтобы это услышать. А тебе. Нужен. Кто-то. Хотя бы один.

Маша, не то. Я не о том. Объясни. Кто ты сейчас. И не говори, что не знаешь. Ты у меня такая. И тебе удается. И это никому не под силу. И я уже сколько раз.  Мысленно. Тебя. Спрашивал о тебе. И сам отвечал. А ты была далеко. И вот, наконец. В такое утро. Ты одна. И почему. Нет никого. И где они. Остальные. И ведь я без них. Не могу. А ты придумала. Что мы вдвоем. И только вдвоем. Нет, не придумала. Так решила.  Хотя бы на время каникул. А Алексей, по-моему. Знает больше тебя.  И вот он утром сегодня. Мог бы  нам помешать. Но я очень боюсь. И будет за ним. Последняя мысль. Нет. Прости. За тобой. Молчание. А за мной. Согласие. И молитва. Началу начал.

Вот мой отец нашел. Верное слово. Здесь. В нашем уединении. Где нет никого, кроме нас. Именно здесь начнется. То, что станет первой минутой. И будет в самом начале. Главных событий. И кто я такая? И зачем привезла тебя. В самую точку, откуда все начинается. Ну, конечно. Мне Алексей объяснил. Но ведь и я сама понимала. И уж если  надо. Что-нибудь начинать. В самом начале. То именно здесь. И у этой плотины. И в этой деревне. И там, наверху сопки. Осознать, наконец. Господи.  И вот, наверно, он подсказал. И время, и место. Он. Господь подсказал. И отец не слышит. А он вроде бы все собирает в памяти и в душе. И я верю. Господь говорит с ним. И во сне. И через пророков. Но для него. Эти мои голоса. Молчат. И единственное открытие. Политика. Быть помимо себя самого. Нет. Нет. Он никогда не поверит. Моим голосам. И уж если так. То о чем спрашивать. И что отвечать.

И сейчас. Надо выдержать. Очень хочу. И было бы просто. Но самое страшное. Произнести слово. Тому, кто не верит. Он из тех. Кто поколеблется и поверит лишь тому, что сам произнес. И не дай бог. Прикоснуться к нему. Знаю запрет. А прикоснусь, и не выдержу.  И тогда все пропало. Потому что было уже. И я сама. Стала взрослой. От этих случаев. И вот. Слегка прищурясь. На один глаз. Чтобы себя удержать. Всматриваюсь в него. И ожидаю. И предчувствую. Когда это будет. И ничего не могу высмотреть. А он еще спрашивает. Кто я такая сегодня. И остается молитва. И он произнес.  И впервые слышу. Верное слово. Молитва. Молитва. Но он произнес и уже позабыл. И это очень опасно. Все понимать. Как понимает отец. И на все отважиться. И все мочь.  И не знать одного. А он сейчас такой. Но вдруг. Если не опущу моих глаз. То его спасет. Его произнесенное слово.

И тут, я заметила, темнеет в лесу сзади нас. Воздух сиреневый становится гуще. Оборачиваюсь. Ползут облака. Нет, не облака. Ровная синяя туча. А перед нами. Небо еще светло. Но уже темнеют стволы. И сопка, вся проросшая стволами, чернеет вдруг силуэтом-горой. А мы у ее подножья. И что-то зеленое подымается рядом с нами. Прямо из-под земли. И как будто живое ползет и готово нас увлечь вместе с собою. И  уже потащило отца. И я невольно проверяю ствол за моею спиной. И впечатление, словно я вместе с ним, как на волне,  возношусь куда-то. И отец почувствовал то же самое, что и я. Вот он повел глазами вокруг. И под ноги смотрит. И с какой-то  мимолетной детской улыбкой вновь оглядывается на меня. А потом исподлобья в небо. И успокаивается. Ровная сиреневая лиловая туча оттуда. Накрывает нас понемногу. И  внушает. Вот она, родная сопка – начало начал.

Ну что же. Отец не дождался ответа. Он идет впереди. И уже теперь сосняк и в самом деле силуэтами движется мимо нас. И земля из-под ног. И очень медленно. И мы никак не можем выйти. Куда. А ведь мы  идем в самую темную сторону леса. И вот уже отец перестает быть силуэтом. И если бы не его шаг и белая седина, я бы его потеряла. Смешно. А я не умею смеяться. Надо бы что-то сказать. И я не хочу. Тем более, впереди меня он, политик, непрерывно произносит какой-то свой большой монолог. И наверно знает, что я не слышу. Хотя могла бы. В сосняке трещат и шуршат. Шаги двоих. И вокруг тишина. Пока не выбредаем вдвоем. К нашей реке и плотине.

 

 

 

2.

Мой монолог неплохо было бы записать. А теперь его запомнит лишь этот  густой сосняк, накрываемый тучей. Выходим. Над головой темно-синий холод и мрак. И вода с плотины шумит, как ливень, которого нет. И этот шум нарастает, а все равно впечатление остается. Мостик дрожит. Не выпускаю перил. Закрываю  глаза. Дочка за мной. Говорю и не оборачиваюсь. Перешли.  Маша направо куда-то. Мимо моей избы. А! На дороге поселка – машина. Дверца открыта. Алексей Алексеевич встречает Машу, сажает ее и увозит  куда-то. А меня как будто бы нет. И я мысленно продолжаю мой монолог и возвращаюсь домой.  Входная дверь приперта свежей палочкой. Значит, Алеша вытопил печь. Вхожу. Тепло. Кадка закутана сверху. Запах опары.

Почему-то я хочу, чтобы он забыл на столе у окна свой мобильный. Подхожу. Нет ничего. А у меня подозрение. Что-то случилось. Произошло в политике. А он, чтобы я не знал,  решает сегодня испечь деревенского хлеба. Вот почему не дождался меня у машины. Да ведь, наверно, и Маша утром хотела что-то мне сообщить. И отыскала меня. И не сообщила. Ну, хорошо. Вернется Алеша. Разрежем буханку. Свежее масло. И уж тут, наверно, я по  лицу Романенко смогу сообразить. Что такое случилось. А пока. Ребята меня изолировали. Попридержали. В самом центре событий. И даже нет на столе ничего. А за окном. Ровный     дождь. И никакого просвета. И только вижу. В ближней избе. На той стороне дороги. Из трубы над крышей. Идет редкий дымок. Значит, кто-то уже вернулся в свою избу. И, может быть, понемногу. Собираются люди. Но там. За сеткой дождя. Дым из трубы. И нет никого.

Я думаю, мне пора. Что-то решать. И не дай бог узнают, что я политик. И сразу ко мне. А у меня еще пока никакой информации. Ну, ты понимаешь. Так невозможно. Уж лучше войти в измерение. А я почему-то. Здесь не хочу никаких переходов. Да и какие могут быть. Исчезновения. В самом центре. Да и к тому же, там, где нас никто не найдет. Но вот одинокий дым из трубы. Это уже сигнал. И вообще. Почему одинокий? Вот из моей же избы тоже. Утром шел приятный дымок. А теперь как будто печка закрыта. Неужели я так долго. Бродил в сосняке. А потом – целая бесконечность и вечность. Маша меня отыскала. Да еще внезапная туча. Ну, посмотри на часы. Полдня пролетело. А ты ничего не решил. Да и не думал решать. И сейчас. Воображение. После всех монологов. И потом, кажется мне, я разгадал. Что от меня  утаивала. Маша моя. Какая молитва. Какие начала? Самое страшное.

Слух обостряется. Чутье. И уж если там. На той стороне кто-то вернулся.  Глупо, чтобы у них не было мобильного телефона. Что-то произошло, и он обязан звонить. И я сквозь окно, дождь и через дорогу отсюда услышу. Или хотя бы почувствую, что легко вообразить, угадать. А иначе  никто не поможет. И уже теперь. Моего Сократа нет и не будет. В избе, у печки не место ему. А выходить на улицу. Конспирация. Никак нельзя. И чтобы я выдал себя. Ерунда. И вот из-за такой ерунды. Вдруг оказаться пленником. Тихо. Тихо. Спокойно. Сядь за этот накрытый скатертью стол. И послушай.

Вот наша деревня. Без электричества. И без радио. Беленая печь. В кадке уже. Что-то бродит и оживает. Потягивается. Дышит. И вот скоро пойдет через край. Позабыли. Уехали и оставили кадку. Намек? Чтобы я выпекал. А я не умею. Не пробовал. Подовые. Круглые. Формовые.  Уже сползает. И я трогаю тесто. А перед самой печкой.  Вдруг из воздуха стол. Посыпан мукой. Только теперь приметил. Все готово. Как приступить. Вот и ответ. Политик. Не забывай. Главное правило. Почему кто-то обязан тебя опекать? А я всегда уважал чужой труд и боюсь прикасаться. Ну, так и быть. Что? Засучить рукава? Короче говоря. Приступаю. И вдруг. Полное отключение. Ничего не помню. Вот оно. Уже наяву. Как раз. Все, как надо. Помимо себя. И вот ощущение. Правильно. Правильно. И ни одной ошибки. Включен. В то, что и без меня. А вернее. В то, что всегда во мне и со мной.

Попробуй объяснить. Вот прихожу в себя. От вкусного запаха свежего хлеба. И по памяти узнаю. Запах. Тетя Наташа. Ставила кадку. И вынимала из печи. В голодные годы. Сразу. После войны. И вот в итоге. На лавках вдоль стен. Буханки. Буханки. А передо мной за столом. Романенко. Смеется. В муке и в переднике. А где моя Маша. Скоро придет. На все готовое. Потому что не умеет. А это дело мужское. И только одно меня беспокоит. Как получилось, что я не запомнил. И не мог бы сейчас рассказать. И даже не знаю. Кто был пекарь сегодня. И это серьезно. Я или он. Говорю. Смеемся. И это значит. Радуйся. И не задавай. Глупых вопросов. И Алексей надрезает. Свежий. Горячий. Благоуханный. Хрустящий. Подовый хлеб. А на столе. Сметана. И топленое молоко. Под красивой коричневой коркой. Откуда? И кто? Наливаю. В три глиняные обожженные кружки. А сейчас. Маша придет.

И все это сказка. И разумеется. Ничего этого нет. И сразу похолодало в комнате. Печка не топлена. Стол перед ней исчезает. Прямо открыто. И у меня на глазах. И остается. Один стол у окна.  И я сижу за этим столом. И слушаю. И только шум дождя. И на той стороне дороги. В избе никаких признаков жизни. И даже нельзя понять. Шел над крышей дымок из трубы или нет. И я бы спросил теперь. Какие события. И никто бы меня не узнал. Но, видимо, нет никого. И никто не ответит. И потому я сам. Уже не отвечаю себе. И даже помимо себя. Помимо. Помимо. Ответить уже не могу. Слава богу. Я на свободе. И уж если начать. Что-то свое. То именно так. Однообразный шум. Синего ливня. И я представляю себе. Сопку мою. И сосняк. И мою милую Машу. Которая все равно бы пришла. И все равно бы. Меня отыскала. И увела бы. Из-под ливня. Сюда. В избу. К себе самому.

Нет. Романенко все-таки здесь. Приоткрывает ногой. Дверь. И осторожно. Почти без шума. Сухие дрова. Охапкой. Сваливает. И без единого слова растапливает русскую печь. Я что-то хочу сказать. Но он делает жест. Чтобы я молчал. И непонятно. Что происходит в мире. Или, может быть, уже. Произошло. И мои слова бесполезны. И хотел бы только. Об этом спросить.  И опять повелительный жест. И я умолкаю. И он боковым взглядом. Не отрываясь от дела. Посматривает. И опять приятный запах дров и легкого дыма. И я уже слышу. Как разгорается. Но почему-то. Сегодня. Предощущение. Больших неизбежных событий. Заново. И уже без ошибки.

Я вообще не лицедей. И у меня другие способы. И не получится. Обмануть Алексея. И перед ним не стыдно признаться. Уж он-то отлично сообразит, почему я сейчас ничего не знаю. А интуиция. Безошибочна. Пока ничего не случилось. Но очень скоро. Сюжеты. Сюжеты. И повернуть нельзя. Тетя Наташа. Ты очень похожа была. На моего отца. И где вы сейчас. В каком измерении. Почему я ни разу. Никого из вас не встречал. А потому что вы тогда решили. Что вас не будет. А вообще. Легкая вера. Не помогает. Нет. Никому, никому не помогает. Настроиться. На ту обитель. Где мы встретимся, наконец. Там, очевидно, или вы. Или ваше отсутствие. И если нет.  Вы одни виноваты. Алеша, не слушай. И не читай по моим глазам. То, что я думаю. А я. Спокойно встану. Из-за стола. И пройду. По возможности мимо. Не получается. Алеша. Отряхивает руки. И снимает передник. Печка моя готова.

Алексей Алексеич.  В первые две недели. Было немного не так. Я ведь сразу узнал. Нашу деревню. И уже тогда. Не было никого. И вы заметили. И я не спрашивал вас ни о чем. А сегодня. Тут. Мне показалось. Что вон в той избе. Видите? Над крышей появился дымок. И теперь не знаю. Было так или нет. Вы согласны. Больше я ничего не хочу узнавать. А вы промолчите. Если нельзя. И вы опять. Киваете незаметно. И смотрите в сторону. И я  буду сам. И уже не могу. Спасибо. Спасибо. Кадку. Нельзя передвинуть? Легкая. Передвигаю. А ведь мне показалось. И этот передник. И какой-то столик в муке. И не потому, что я очень хочу. Нет. Воспоминание. Тетя Наташа. И это нормально. Что бы вы ни думали. Я сразу. И поскорее. Забуду. А то, понимаете. Очень опасно. Вовлекать. В эти вопросы. Тех, кто не представляет, как быть. И как поступить. Ну, а  второй месяц. Уже на исходе.

Алексей Алексеич. Не отвечает. Он садится на лавку. Прямо передо мной. Опускает голову. И не смотрит в глаза. И как будто ждет. А почему он давал мне знаки, чтобы я не спрашивал ничего. А теперь. Пожалуйста. Ждет. И я понимаю, что не могу с ним делиться и повторять монологи. Мысленные. И даже вполголоса. Те, что слышала Маша. Потому что она их Алеше не решилась пересказать. И вот, оказывается, он знает меньше, чем я, о том, что происходит сегодня. Или будет происходить. И теперь. Надо мне очень сосредоточиться. И все узнавать у себя. И принимать решения. А тогда он объяснит, мелькнул дымок или нет. И если да, то почему нет никого. А выпекать хлеб в русской печке.  Он, конечно, умеет.  По памяти.  И если бы я умел. А не он, тот, кто уберегает меня. Для каких-то событий. Время подскажет. А второй месяц еще не прошел. И Алексей Алексеич не отвечает.

Я безнадежно стою перед ним. Да, ведь я еще надеялся пожить в этом центре. А теперь очевидно. Приходит пора возвращаться. В Петербург и в Москву. Ну что же, есть люди, которые плывут по течению. А нужно вовремя опережать. И такой момент наступает. И дымок вроде бы опять показался. Но теперь для меня уже не имеет значения. Так и уеду. Не покушав деревенского хлеба. А что если и в самом деле. Все решено. Романенко. Ну, подыми голову. Ну, посмотри на меня. Вот, по памяти. Полное повторение. И как будто не было. Многих десятилетий. И его молчание. Самый лучший ответ. И почему-то. Жарко. Русская печь. Он передвигает. Кадка потяжелела.

Он хозяйничает. Готовит еду. Откуда-то под его руками все появляется. Стол, на котором завтракаем, обедаем, ужинаем.  Посередине комнаты. Вовсе не тот, где замешано тесто. Глазурные глиняные горшочки для топленого молока. Покушали втроем. И потом куда-то. Все пропадает. Недели. Месяцы. Было именно так. А я ничему не удивлялся. И не замечал. И только сегодня заметил. Одно из двух. Или сон. Или сказка. И это меня встревожило вдруг. По-моему, такой сюжет куда важнее любого события. И здесь для таких чудес – настоящий и  непридуманный центр. И вот уж и в самом деле. Здесь никто не найдет. И мы не найдем никого. И это важнее политики. И вот почему не нужны телефоны. И мой. Романенко молчит. И его машина. Появляется только на время. А потом исчезает. И сейчас нужна,  потому что ливень как из ведра. Там, наверно, стоит. У разрушенной церкви. И ожидает.

Все, что потребуется в избе, все появляется вдруг. И ничего не остается. Из того, что не нужно. И так незаметно живем. Неделями и месяцами. И ты не подумай. Фантастики нет. В каком-то особенном состоянии.  Моя вполне реальная жизнь. И  это сделала Маша. По просьбе Сольвейг. А сама Сольвейг моя. Далеко в Петербурге. И вообще-то. Конечно, она. И только она. Там. Далеко. Попросила. И ожидает одна. Блудного Пера. Блудного Гюнта. Политика. И что смешнее всего. Так и есть. И когда сегодня задерживаются. И не хотят уходить. Романенко и Маша. Я пытаюсь почувствовать. Как это все происходит. Мы сидим за столом. Друг против друга. Молчим. И я очень хочу. Чтобы они еще задержались.  Маша подымет голову.  И сразу поймет. А молодой Романенко. Посидит. Посидит. И вздохнет глубоко. И опять остается. И  ему все равно. Есть или нет машина. Там. У церковных развалин.

В полутьме свеча на столе. Остатки еды исчезают. А стол еще нужен. И что-то мерцает в углу. На высоте. Между окнами. Да. Маша лампадку зажгла. Или она сама загорелась. Или кто-то еще. Позаботился об иконе. Сольвейг моя. И мы какое-то время. Сейчас все трое думаем только о ней. Каждый по-своему. Ну и что же? Не было. А сейчас впервые. Так получается. Или она собрала нас. Именно здесь. Далеко от себя. Потому что сама подумала. И все это. Из-за меня. Иначе нельзя. Далеко. И только стало понятно. Маша медленно. Исподлобья. Подымает глаза на меня. И опускает. И по губам ее. Пробегает улыбка. А Романенко. Ничего не видит. И смотрит в сторону. За столом. А лампадка. На высоте. В углу. Мерцает и не сгорает. И большая свеча. Перед нами.  Трещит. И становится ярче. А за окнами. Уже совсем потемнело. И шумит. Шумит. В ночной темноте невидимый ливень.

Тетя Наташа. Скажи мне оттуда. Где мои сыновья. И почему никто, кроме тебя, ответить не может. Это я произношу вслух. И огонек лампадки. Перед иконой. Поколебался. Как будто услышал. И вот-вот. Встрепенется в углу. Его мерцание.  И успокоится. Да, вот он опять. Ровно горит. Чистые. Крашеные доски стола. И на них ни одной крошки. Свежего хлеба. Всматриваюсь. В пустоту. Провожу ладонью. По крашеным доскам. Все осязаемо. Только что было. И в стакане свеча. Трещит опять. И готова упасть. Опираясь на стенку стакана. И горячий воск. От наклона. Течет прямо на стол. Обжигает. И застывает. И опять. Новая капля. Сверху. Тепло.

Никуда не уходит от нас. Наша летняя сказка.  И мы напрасно. Втроем. Сейчас. Ожидаем. Что вот  в тишине  долетят сюда отзвуки. Необъяснимо важных событий. Все происходит с нами. И Сольвейг знает об этом.  И она как будто бы рядом. И вот немного надо усилий. И увижу ее. И ее безмолвие. Наше молчание. И мы переглядываемся. И не различаем. И прозрачный контур.  Справа за нашим столом. Четвертый. Не признаем. И она от нас далеко. И все по ее воле. Маша. Взгляд исподлобья. Чтобы я не пытался. А мой Алексей Алексеич. Как будто уже опознал. И глядит. В темный угол комнаты. И едва различает. На бревнах. Свою и мою. Подвижную тень. Свеча колеблется. И только слева, у двери, белеет незыблемо. Русская печь. Маша умеет  отдаляться и уходить. Как мама. Сольвейг  моя. И теперь здесь. В нашей сказке. Она и ее тень остается надолго. И это уже. Моя добрая весть.

Преломление хлеба. Икона. Лампада. И я такой же, как был. В те прежние годы, когда еще  здесь жила. Тетя Наташа. И ее две дочки. Вот в этой избе. Или похожей на эту. И как я тогда был далек. От нынешнего. И от себя самого. И тогда. Вкусный хлеб. И никаких преломлений. А теперь. Тот же самый. Но я совершаю обряд. А мои сыновья. И мне отвечает одним движением губ. Тетя Наташа. Не понимаю. Надо услышать голос. И я удерживаю. И не пускаю себя. Маша права. Не надо. Пусть все сохранится. Как есть уже сейчас. В нашей избе. Сыновья побывали. И ничего не могли изменить. А Романенко сейчас. Тоже выпил кружку. Топленого молока. С хрустящим горячим хлебом. И я его спрашиваю. И он отвечает прежним знакомым голосом. Нет. Не надо опережать. Все происходит здесь и  сейчас. И больше пока  нет никаких известий. А остальное. Знакомо вам. Политикам.

Алексей Алексеич. Твой дед.  Предвидел. Да и ты. Хорошо остерегал меня. Там, в Москве. А теперь что? Уже прошло время остережений? Видимо, так. Молчит. И еще раз молчит и отводит глаза. В полутемной комнате. При одной свече и лампаде. В шуме дождя. За  черными  окнами. Собрано все. Что напоследок держит меня. И это ошибка. То, что она далеко.   Неверно.  И я чувствую. Именно здесь. Ближе и ближе. И как поймать. Как удержать. Мое состояние. И само измерение это. Нет ничего страшнее. И важнее. Для истории. И для политики. То, как  его удержать. Маша на меня смотрит. С какой-то болью. Или в ней. Что-то совсем другое. И вот она смотрит. Прямо в глаза. И один распахнутый глаз. Чуть меньше или больше. Не знаю. Сольвейг моя. Ты все-таки здесь. И это Маша читает во мне. И уже не боится. Прямо и неотрывно. Как удержать. И опять собираю. Всего себя.

Маша и Алексей Алексеич встают. Может быть, вообще. Потеряли надежду. А может быть, удалось. Кое-что сохранить. Ничего. Будет видно потом.  И я остаюсь. В теплой комнате. Пропитанной запахом горячего хлеба. И я не один. Сольвейг вернулась. Свеча опять накренилась. И каплет опять. И чистый синий крашеный стол. Согрет прикосновением воска. Чувствую. Не прикасаясь рукой. Подхожу к раскрытой кадке. Пуста. Легка. Передвигаю. А где же буханки хлеба. Не появляются. Провожу по стенам рукой. Печка еще горяча. Лампада мерцает. Ушли. Но я не один. И в душе тепло. Сегодня. Я  удерживаю себя.  От перехода. И сохраняю. Мой переход.

 

 

 

3.

Она никогда не была согласна. С тем, что я стал политиком. И не понимает. Ни законопроектов. Ни консультаций в Думе. Ни регионов. С их вопросами. И голосованием. За меня, депутата. А я ей  напоминаю обычно о моих сыновьях. И о том, что у меня все-таки много. Очень много. Учеников. А точнее сказать. По регионам.  Рассыпаны те. Кто у меня учился когда-то. И они делают все. Литературу, культуру,  политику. А, прости меня, сколько воцерковленных. Пойми, наконец. Я не могу быть равнодушным к тому, что происходит. И вот уже я сам отчасти во всем виноват. Политика для меня – совесть моя. И это посильнее иных святынь и призваний. Пожалуй, поважнее твоих икон и лампад. Грех того, что уже случилось в моей России. На мне.

Грех на мне. Подожди. Я теперь только начал. И если есть господь в небесах, он повторяет за мной. Нет, не важно, чему ты учил. Одно. Только одно. Чему они у тебя научились. Помимо тебя. И согласно с тобою. Вообрази. Эту неисчислимость и громаду сознаний. Ты был хорошим учителем. И вот отпечатал себя на каждом из них. Прежде чем затеплить эту лампаду, я должен собрать весь мой грех. Понимаешь. И сегодня политика поможет мне это сделать. Увяли слова. От повторения. Уже сколько раз. Но только здесь. Почему-то. Идут из души. В итоге. Те же слова. Политика. Искупление. По-моему, такого еще не бывало. Но ты равнодушна. В любви и в молитве. И даже сейчас. Ты далеко. И здесь. Рядом со мной. И они оставили нас. И я вновь повторяю сначала. Пока обречен. Пребывать. В этом одном. В твоем и в моем измерении. И я слышу вновь. Голос твой, а не слова.

Дождь утихает. Но за окнами черная тьма.  И вообще-то надо. Выйти и мимо развалин церкви. И по мостику над плотиной. Перебраться туда. И войти в мокрый сосняк. И добраться до сопки. Там продолжить. Наш разговор. В темноте и в холоде ночи. Но голос твой. Останавливает меня. И я разглядываю опять. Опустелый стол. И вынимаю свечу из стакана. Она уже наполовину сгорела. И держу ее прямо в руках. И брожу взад и вперед. По опустелой ночной и теплой светлице. Брожу и не замечаю. Скоро свеча догорит. Уже огонь обжигает пальцы. Но я не выпускаю. Горящий огарок. И наконец он гаснет. Сам по себе. И только одна лампадка. Сквозь прозрачное. Красное. Светит. На высоте. Из угла. И только теперь. На беленой печке. Обозначается. Моя четкая черная. Одинокая тень.  Когда подхожу к ней, она становится меньше. И вот уже совсем. Вровень со мной. И тогда мы. Втроем.

Удивительная и полная тишина. Лампадка у меня за спиной в дальнем углу. На уровне глаз. Не так высоко. Могу подойти. И разглядеть. Черноликую. Тихвинскую икону. Вообще я вспоминаю ее в деталях. Я в детстве пытался ее разглядеть. Но тогда я был немного пониже ростом. И не мог дотянуться. А теперь. Как раз пришла пора. Тихой встречи. А уже потом охватит. Особое чувство. И даже дыханье замрет. И вот они два. Черные лика.  И я понимаю, насколько я неосознанно виноват. И только так. Я, политик, могу молиться и оставаться политиком. И вот сейчас. Дарит мне  моя молитва. Решение спора. И она со мной. Удивительная и полная тишина.

Полная. Уже за окном отшумели дождевые капли с берез. Вот сейчас упадет. Последняя дождевая капля. А  я замер и слушаю, когда она упадет. Нет, не упала. Молитва моя. Все та же. Как в детстве. Когда я вокруг себя. Все видел и слышал. И только ждал. Появления бога. И об этом одном. Неизменно просил. Появись. Дай мне увидеть себя. И потом, еще ребенком, я понял, что он не появится. И тогда перестал молиться. А чувство, с каким я говорил божеству, не колебалось. И так же ровно горело. Как эта лампадка. Она, которая освещает мне то, о чем я тогда просил. И сейчас  о том же. Хочу при ней разглядеть черты темного лика. Одного и другого. Младенец прижался к матери. И от того, задрожит или нет огонек, зависит. Увижу я или нет. Огонек неподвижен. Задержи дыхание. Увидел. Больше я ни о чем не умею. И не хочу. И так вот. Я  без молитвы прожил почти всю мою жизнь.

Да, я привык спрашивать у себя самого. А вот Сольвейг моя. Молится непрерывно. И сейчас ожидает. Что я вернусь, наконец. Увижу здесь и вернусь.  Кого?  Какое мое божество? У него не просят. Оно другое, чем на этой иконе. А здесь. Детство мое. И эта моя последняя в жизни молитва. И она о том, что я умею. В такие минуты. А не всегда получается. Но зато бесчисленные измерения. Как следует, пожелай. И получится. И мгновенно исчезнет. И вся изба. И запах горячего хлеба. И сейчас. Наложен запрет. И я.  Вызываю одно. Чтобы, не дай бог. Как-нибудь. Вот этот мой добровольный запрет. Я не нарушил. Тут надо и впрямь захотеть. И у этой иконы. Молю в тишине. И Сольвейг моя. Меня узнает. И меня отпускает. А сама остается. Чувствую. Не уходит. И я оглядываюсь. И прерываю слова. Сродные мне. А на самом деле.  Еще и еще. Да. Я согласен. И такое. В душе. Вернее всего.

И вдруг меня осеняет. Сольвейг здесь. В деревне.  С ними двоими. И об этом. Хотела Маша. Оповестить меня. И Романенко старался. И вытопил русскую печь. Двое сидели со мной и молчали. А она. Так и не появилась. Они ждали ее. И она не пришла. Но вчера. На машине. Оттуда. Из Петербурга. Минувшей ночью. Перед тем, как Маша. Отыскала меня в сосняке. У подножия сопки. Что мне делать сейчас. Полночь. А то и уже за полночь.  Дождь прошел.  Черно и тепло. Последняя капля упала. Вот я услышал. За черным стеклом. У окна. Где? Мгновенно. Без шапки и без плаща. Черно. Ничего не вижу. Развалины церкви. Оглядываюсь. И не могу распознать. Пропала моя изба в темноте. Натыкаюсь на камни. Доносится шум плотины. Уже хорошо. Но я туда не пойду.  Вправо. Сначала дорога. Трава. Трава. Ну вот, наконец. Синяя слякоть. По ней. Где еще светит окно?

Романтика. И аллегория. Политик бродит во тьме. И, между прочим, не так уж все безнадежно. Ориентируюсь. Да и легко. Ведет меня дорожная слякоть. Справа и слева. Черные избы. Та, из которой дымок, отходит налево. Никакого просвета. И никакого собачьего лая. Как у Есенина. «Вдалеке, в пустыре»… Но где-то здесь. И я догадываюсь. Та же лампадка. А быть может, свеча. И невероятно. Чтобы она уснула. Вот узнаю. Прошел на ощупь. Во тьме. И в невидимой слякоти. Прошел всю деревню. И ни одного окна. И хотя бы намек. На то, что где-то, в какой-то из черных изб, в углу мерцает лампадка перед иконой.  Повороты. Камни. И вот, наконец, вернулся домой.

Открываю. И  сразу. Тебя узнаю. Пока я блуждал, ты пробралась и вошла в эту дверь. И теперь за столом. Силуэт. При свете лампадки. Но у меня есть на полке другая свеча. Только подумал, полка в углу. Спички. Нет, не от лампады. Чиркаю. Зажигаю. И сначала. Радужный круг. И в центре пламя горящей свечи. Слепну от этого света. Но вот все возвращается вновь. И ты за столом. И теперь. Вижу твое лицо. Ставлю свечу. Прямо перед тобой. Прямо на стол. Там, где остался воск. От прежнего света. Прольется новый горячий воск. И свеча уже не упадет. А я  напротив. И как будто впервые. Вижу тебя. Маша вроде при мне опускает глаза. А ты никогда. Сольвейг. И я приучаюсь. Не отводить взгляда. И так всю жизнь. И пока еще. Не привык. Да. Понимаю. Ты уже сюда приходила.  И здесь ждала. Пока Маша искала меня. И теперь. По памяти. Во тьме. Точно и просто. Отыскала эту избу.

Сольвейг не отвечает. Она обычно молчит, если не надо ничего говорить. А я не умею. И вот спрашиваю сейчас. Да. Знают или нет Маша и Романенко о том, как ты одна добралась до меня. Об этом не надо спрашивать. Это их жизнь. И потом они все равно. Уже не могли бы. Мне и тебе помешать. И вот, не глядя, произношу опять. Мой монолог. Тот, который запомнит сосняк. И тот, который не слышала Маша. И не запомнила. Удивительно. Вспоминаю. Каждое слово. А я вообще. Повторять не умею. Но это особенный случай. Здесь, в моей избе, появляется все, что нужно. И пропадает лишнее. И во мне. В душе моей. То же самое. А моя Сольвейг. Уже как будто слышала. Эти слова. Но, видимо, кое-что. Нужно по нескольку раз. Повторять. И я на этот раз. Вдумываюсь. И хотел бы остановиться. Да не могу. И вдруг я вспоминаю. Было. Такое. Давным-давно.

Мои молодые мысли. Сольвейг произносила. Сама. А я слушал. И не верил себе. Невозможно. Чтобы так полно и точно. Произносить и знать. Каждую мысль. И кое-где она поправляла. И улыбалась тогда. Неприметной улыбкой. И я отвечал ей. И тоже. Кое-где поправлял. И она в ответ. Ни разу не согласилась. И я не придавал никакого значения. Почему такой монолог. И кому он нужен. Мы оба не знали. Но самое важное. Все это было. Именно здесь. Да, да. Вспоминаю. Мы тогда приехали поездом. Из Ленинграда. Я хотел побывать. И мы от станции дошли пешком. До нашей деревни. И решили заночевать в другой, не в этой, а в совсем незнакомой избе. Там, где ты сейчас. И где Маша и Алексей Алексеич. Я эту избу позабыл. А ты помнила хорошо. И мы тогда сразу уехали. Как только я увидел. Что вырублен лес. И по дороге назад, на станцию. Ты одна говорила. А я страдал.

Да, я страдал. И сжимал губы. И если бы ты обернулась. Ты бы испугалась. Лица моего. И чтобы ты не видела. Я иногда произносил пустые слова. Но сейчас понимаю. Именно тогда. По дороге. Я, сжимая от боли белые кулаки, спотыкаясь и собирая мысли, поклялся, что непременно. Стану политиком. И поутру. Вернулся в школу. Уже совсем другим человеком. И вот теперь за столом. В той избе, где мы когда-то летом жили у тети Наташи. В тепле. У горячей белой печки. При свече и перед красной лампадкой в темном углу.  Я от слова до слова. Повторяю. То, что думал тогда. И то, чем я  по дороге на станцию. Поправлял себя.  И ты сейчас, вижу, согласна со мной.

Где наши дети? Один и тот же вопрос. Маша здесь. А где старший и младший. Я мог бы тебе рассказать. Как они приходили ко мне. В ту московскую ночь. После которой меня увезли. В Петербург и в эту деревню. Мог бы. Но ведь я понимаю. Это сама ты, Сольвейг, тогда их ко мне привела. Маша тебе помогала. А может быть, она вообще. В страшном вопросе о сыновьях. Твой голос и образ. И все-таки я спрашиваю. Тебя и меня. Спрашиваю. Где они. А ты почему-то. Медлишь с ответом. И я опережаю тебя. И отвечаю. Так, чтобы ты не слышала. Этот страшный ответ. Но ты слышишь. Потому что я повторяю тебе.  Мой монолог. Там о них нет ни слова. Еще бы. Они тогда. Еще не родились. И все же. Уже был ответ. И ты произносила. А я поправлял. И не мог поправить. И потому. Идя за тобой следом. Я принял решение. И поклялся. Сжимая свои. Белые кулаки. Принял.

Сольвейг моя. Выслушивает сейчас. Все до конца. Поджимает губы. Сдерживает себя. Удается. Никогда не плакала. Прежде. При мне. И сейчас. То, как она сжимает губы. Напоминает улыбку. И может показаться. И сначала даже. Вроде бы мне показалось. Вот. Вижу теперь. Маша очень похожа. Но она опускает глаза. И у нее. Ровный пробор. А у Сольвейг. Небольшая челка на лбу. Но все не то. И не то. А она единственная – не побоялась и не боится меня. И она, вижу, за эти годы не изменилась. И по-прежнему смотрит. Прямо в глаза. И я бы долго не смог. А она. И ведь уже услыхала ответ. И все равно. И я опять и опять. Отвечаю. Самое загадочное то. Что она за эти годы. Ни разу от меня не ушла. Никуда. И даже в эту избу. А я уходил. Москва. Регионы. События. И она ожидала. И вот потому.  Называю  – Сольвейг. И чтобы она. Сама. Не узнала об этом. Вслух. От меня.

Что нам делать. Мы, конечно, в такой ночной тишине. Позабудем на время. То, что нельзя. Матери забывать. И отцу. Позабудем. Но придет. Новое утро. И что тогда. И уже сейчас. Надо ответить. Нет, не надо. Боль моя и твоя. Безнадежна. События назревают. Прости за такие слова. Я устал. От обычных моих состояний. И самое странное для меня. То, что они обычны. Я думал. Ты принесешь мне благую весть. А ты уже принесла. Туда. В Москву. И оттуда. Мы сейчас убежали с тобой. Ну, конечно. Взрослая жизнь. И другая политика. Тут ничего не сделаешь. Но ты хочешь спросить. Чем кончился там. Наш разговор. В депутатской комнате. Ночью. Вот как сейчас.  А ты разве не знаешь сама. И вот нужно, чтобы я повторил. Чем он закончился. Лучше не надо. Кто-то из них побывал в моих измерениях. Кто-то не захотел. И все равно побывал. Ты знаешь это. Или. Что-то произошло?

Никаких тайн. И сплошные тайны. И тут же. Глядишь в глаза. И я отвечаю. И, как во сне. И не договариваю. Даже в эту. Безмолвную, тихую ночь. Нет, мы не забудем о них. Ни на минуту. И так будет ужаснее, чем если бы они сейчас. Появились в избе. Вошли бы сюда. И сели за стол. Справа и слева. Они и так сидят. Видишь. Свеча заколебалась. Туда и сюда. И вздрогнули. На стене и печке. Или и справа и слева. Наши прозрачные тени. Боже мой. Только политика. Безнадежное ожидание счастья. А я не жду. И должен уехать. Меня удерживал. Запах деревенского хлеба. И то, что ты. Все-таки добралась до меня. И теперь. Сама понимаешь. Уеду. Ночь. До утра.

Мы вместе уедем. Но куда и зачем. В Петербург. В Москву. В регионы. Полно. Вот регион. Вот замена. И Москвы. И Петербурга. И даже любой страны. Любой, кроме нашей России. Будет везде. Так же, как здесь. И ты  ничего не узнаешь. И никто тебе не ответит. И никто не найдет. Ни тебя, ни меня. Даже если мы окажемся вчетвером. Как в этой родной деревне. И ничего нового. Не случится. А события. Пойдут своим чередом. И теперь. Только отсюда. Из центра сопротивления. Ты можешь влиять. И даже предотвратить кое-что. Сможешь. Сумеешь. Об этом спроси у себя самого. И пускай. По всей России. Тебя поищут. И старший. И младший. Если ты. Будешь им нужен. И только тогда. Здесь, в этом центре. Остановишь беду. Но сейчас. Ты видишь. Он пуст. И вот предназначена. И тебе и мне. До утра. Целая ночь. Ожидания. И неизвестности. И ты не проспишь ее. Как в Москве.

И вот я представляю себе. Любую жуткую ночь. Когда отец и мать. Не спят и не знают, что будет. Сколько таких ночей. И вчера и сегодня. Ты знал о них. Знал и занимался делами своими. А теперь испытай. Хотя бы одну. Вместе со мной. Потому что я уже давно.  В Петербурге. Не сплю по ночам. А здесь – мы вместе. И ты не думай. Маша тоже не спит. И он. Тот, кто станет ее судьбой. Не беспокойся. Уже теперь. Знаю больше тебя. Ты бродил по деревне. И не увидел ни одного окна освещенным. Это я погасила. Когда уходила к тебе. И теперь они вдвоем. И не спят в темноте. И  не нужно знать, в какой избе. Потому что. Это их жизнь. А они все равно. Рядом с тобой. И сколько еще остается времени. До утра. Много. И ты не думай. Лучше не думать. Минута одна. Другая. Много. Много минут. Оказывается,  невыносимо. Все. И хлебный дух, и тепло. И зачем на столе оплывает огарок.

А я. На крашеных досках стола. Воображаю схему событий. Одну и другую. Возникают. И исчезают мгновенно. Мелькают. И не уследить. Но как будто. Схватил. Отбросил. Понял. И снова, и снова. И я никогда раньше. Не вмещал в голове. И на столе. Столько возможностей сразу. И только теперь. И уже больше нельзя. Несерьезно. Остановись. Вот она. Показалось. Не успел. Пропустил. И  уже пустота. И ничего другого. Нет. Лишь то, что будет. На самом деле. А до утра. Еще целая ночь.  Сольвейг видит передо мной. Воображаемый вихрь. И  взглядывает на меня. И сразу опять на эти чистые доски стола. Откуда все исчезает. Нет. Она не верит в такую способность предугадывать. Потому что зреет сегодня итог. Страшнее страшного. И никто не поймет. И предвидеть нельзя. И предотвратить. И ты говоришь мне. А она. Необъяснимая неземная политика. Вот. На этом столе.

Нет, я ничего не сказал. И для меня тоже  итог. Я отец. А он кое-что видит лучше и глубже. У тебя молитва. А у меня. Снова прозрачный и невидимый вихрь. И никаких повторений. Заново. И опять. Лучше не думать? Пытаюсь. И теряю. Ощущение времени. И как передо мной. Мелькали схемы. Так полетели. Минуты. Часы. Она, Сольвейг, меняет свечу. Осторожно. Чтобы не помешать. А для политика. Сон. И я. Вовремя прихожу в себя.  Вот. Помоги мне. Скорее. Послушай меня. Сейчас. Нет никакого итога.  Перед рассветом. Нет его. И остается одно. Мое измерение. То, которое знаю. То, где были они. И только туда.  Вместе. Пока не поздно. Попробуем. Вдвоем. Вчетвером.

 

 

 

4.

А наутро. Все объясняется. Да. Он все-таки произошел. Фашистский переворот. И теперь твой младший. В центре событий. Ты понимаешь, Сольвейг? Произошел. А почему. Спрашиваю. Откуда известно. Радио нет. Мобильные телефоны. Отключены. И Романенко с Машей. Затаились. В своей далекой избе. Но я почувствовал. Рано утром. Вдруг зашумела береза. Под нашим окном. Рывком зашумела. И сразу. Мгновенная тишина. А потом. Ровный березовый шум. Вот как сейчас. Ты слышишь? Нет никаких сомнений. Переворот. И сейчас. Одно непонятно. Обнаружат они или нет. Нас. Обитателей центра. И эту деревню. Поймут ли они. И только младший. Может им указать. Именно он. Побывал. В моих измерениях. Именно он.

Внешне. Все по-старому. Да. Я понимаю. Но это внешне. А ты почувствовала. Заранее. И еще до утра. Ты не спала. А я все-таки. Отключился. Прихожу в себя. И вдруг. Осознаю. И это как если бы мне объявили. Что я болен. И неизлечимо. И мне остается. Уже немного совсем. А я пока не чувствую. Приближение боли. Той самой. Которую уже испытывал. Ночью в Москве. Она с тех пор незамеченная. Да. Она. Жила во мне и болела. И вдруг. Объявила себя. И прорезалась. Невыносимо. И зашумела береза. И моя Сольвейг. Ты. Не изменилась в лице. Вот свет пробивается в окна.  И ты силуэтом. На фоне окна.  Сама черноликая. И у тебя за спиной. В темном углу. Еще более четко и ярко.  Недвижная красная точка лампадки. И слегка отсвечивает. Полоской. Ненужный оклад. И еще золоченая рамка. И я почему-то вдруг. Спрашиваю. Откуда она. Эта икона.

Вот. Лишний вопрос. В такое утро. Сольвейг не слышит. Ее черный лик неразличим. На фоне окна.  Потому что свеча. Погасла давно. И я на столе нащупываю. Восковое гнездо. И внутри. Даже огарка нет. Отключился и не заметил. Но ты не спала. И совсем похоже. Как Маша в Москве. И на этот раз. Немного. Думаю, полчаса. Не больше. Послушай. Ведь эта вот черноликая тихвинская икона. В углу. За шкафом. И у меня в Петербурге. В моем кабинете.  Оттуда Маша ее привезла и поместила сюда. И лампадку зажгла. Подожди. Господи. Все они стараются для меня. И  Сольвейг сама. Она попросила Машу. И почему до меня. Так долго доходит. И где моя интуиция.  И теперь. Легко понять. Почему Сольвейг не слышит. Ей не нужно. А я прислушиваюсь. К тому, что снаружи. Пока ничего. Но очень скоро. Все оживет. В новой системе. И они  быстро наладят. И появятся тут.

Сольвейг, ты не волнуйся. Я уже переживал. Такое в Москве. Там сейчас в Думе. Все именно так. И на месте младшего. Я бы не медлил. Автоколонны. По всей России. Нужные точки. На зеленой карте моей. Она осталась там. В полном порядке. И только младший знает. Как с ней обращаться. Живая зеленая карта. Он незримо стоял у меня за спиной. Когда я ее там. Разворачивал на столе. И соображал. В моем измерении. Будь спокойна. Это все. Пережито. И не надо сейчас. Телефоны включать. Прислушивайся. И не путай. Шум плотины. С тем, который ворвется. Прямо сюда. Карта у них.  Из моего стола. И ты не думай. А то на ней обозначится. Вдруг. Наша деревня.

Да. Наконец. Они. Сообразили.  И теперь. Много работы. И первое дело. Зачистка всех регионов России. Но Сольвейг не понимает.  А я говорю. И она как будто не слышит. И я повторяю. Да. Да. Так. Именно так. И никакой фантастики. Да. Вполне реально. И я не сошел с ума. Повторяю. Не слышит. И не прислушивается. На улице. Утренняя тишина. И только там. Под мостиком. Вода. Переливается через плотину. А ты послушай. Послушай еще. Сверхзвуковое внимание. И ты различишь. То, что будет через минуту. Это и есть политика. Опыт. И я слышу. А ты беспокоишься. И не знаешь. Тронулся я умом или нет. И даже не так. Само собой. Никогда не болею. Да, я здоров. А просто нет ничего. Моя ошибка. Придумал. Вообразил. А ты не можешь вообразить. Младшего сына. И эти. Автоколонны. И то, что одна из них. Прямо сюда. И сразу. Утром. Пойми. Начнет он. Именно с нас четверых.

Я вскочил давно. А Сольвейг по-прежнему. И я не могу объяснить. Откуда спокойствие и почему. Но я начинаю соображать понемногу. И что-то большее. И зачем это мое горькое твердое знание. И совсем не то. Что у нее в душе. Да, совсем не то. И рассказать невозможно.  Продолжаю прислушиваться. Признаю. Впервые. Подумал. Когда кончится мое измерение. И в том. В другом. Я не уйду от младшего сына. И не только я. Все, кого я туда за собой уведу. От президента. Можно уйти. И от спикера. И от Сократа. А от младшего сына. От Петра. Ни за что. И впервые. Смерть встает передо мной. Как неизбежность. И я даже начинаю видеть ее. И она почему-то предстает в образе моей тети Наташи. Милая тетя.  Уже давно умерла. И мои. Двоюродные сестренки. Зоя. Ира. Не знаю. Живы они или нет. Боже мой. Точно. В этой избе. Здесь. В темном углу. Та же лампадка.

Впервые. Простой переход. Воображен. И  пресуществление. И сознанье мое. Понимаю. Я еще не вполне погружаюсь.  Оно сохраняет границы. А если они размыты. Никакого сознания нет. И тетя Наташа. Стала такой. И становится вновь. Прямо на глазах у меня. И я вижу ее доброе выражение. И мятые губы. Как у отца моего. И  она не страдая. Мгновенно. Уходит и появляется. В этой избе. И снова и снова. И только затем, чтобы я, наконец, убедился. Это она успокаивает меня. При мысли о младшем сыне.  И  успокаивает лучше других.  И Сольвейг стоит в стороне. И за спиной у меня. Белая печка. И я чувствую, как мы все. Перемещаемся в эту побелку. И становимся росписью. Как на стенах разрушенной церкви. Там еще, помню в детстве, эту роспись не смывали дожди. А теперь – груда камней. И только в избе русская  печка. И она как единственная из уцелевших побеленных стен.

И здесь в избе иногда пел мой отец. Он летом любил  приезжать. Да, он точно. Пел именно здесь. И мама моя. И спали мы тогда прямо тут на полу. А для меня кроватка стояла. У левой стены. Но я все равно спал. Вместе с папой и с мамой. И кровать оставалась пустой. А теперь ее нет. И одна громадная печка осталась. И даже этот стол. Появился потом. Но все они в памяти и во мне. И только сейчас тетя Наташа. Уводит меня. И сама уходит. И появляется. И так можно. Всем четверым. А Сольвейг. Замечает. Видит. И у нее в лице. Никаких изменений. И на фоне окна. Почернела. Потому что услышала, наконец. Рокот переворота. И ждет приближения младшего сына.

Автоколонна. Специальная. Прямо сюда. Воображение. Вернее всякого опыта. Неужели. Рокот гусениц. Танки. И в грязи. Прокручиваются. Колеса машин. Приближается. Но пока еще. Время есть. Вот оно. Русское замедление. В переворотах. Сколько их было. И сколько еще предстоит. И всегда запоздание. А тут еще дожди. И все равно. Те же дороги. Нет, понимаю. У земли. Особый разум сопротивления. По направлению к центру. В первую очередь. А здесь она. Сопротивляется до последнего. Мудрая наша земля. И вообще-то. Если и тут они победят. Лучше смерть. Я это решил окончательно. Воображение. Как в детстве. Сразу после войны. Тогда легко мне было. Придумывать. И разыгрывать.  А теперь. То же самое. Но победа. Переметнулась. И потом. Это уже давно не игра. Впадаешь в детство? А где он, мой старший. Он. Очкарик. Думай скорей. Но почему-то. Он уже далеко.

Сольвейг. Слышу твой голос опять. А ты рядом со мной. И каждое слово. Утешения и любви. Как будто уже понято и забыто. И повторяется. Ласково и постоянно. Целое утро. Маша моя и ты. Любое такое слово. Повторяй без конца. Вот если бы сейчас. Чудо. И этого не было. Этой звенящей пустой тишины.  Политик воображает всегда. А тут я ничего не могу придумать. И потому каждое слово. Уберегает меня. Пытается. И в ответ. Ничего, кроме самообладания. И я удивляюсь. Как оно велико у меня. Она осознала. А я еще нет. Или наоборот. Непонятно. Вернее всего. Мне одному. Придется вдумываться. В это новое положение мира. А тетя Наташа. Опять мелькнула в комнате. Где-то у меня за спиной. Между нами и печкой. Мелькнула в последний раз. И пропала надолго. Согласен. Мы останемся тут. В нашей избе. И когда приблизится рокот. Посмотрим. И я. Точно. Выдержу. Выжду.

А ты говорил. И в Думе. И себе самому. Дескать, нужно снова собрать. Большую страну. И казалось, что это почти невозможно. А вот она собрана. И не так уж трудно. И вполне   достаточно миллиона автоколонн. А то, что тебе приснилось. В твоей депутатской. Было сегодня ночью. В Москве. И теперь продолжение. И вот сиди. И ожидай младшего сына. И как бы еще не пришлось. Павла, старшего, укрывать от Петра. Но у него. Своя политика. И он где-то сейчас. В моих измерениях. А в реальности. Я просто не знаю, где он скрывается. Чтобы еще хоть немного. Побыть на свободе. Сольвейг, слышишь. Или ты как прежде. Своими словами и голосом. Заглушаешь меня. Вдумайся. Наш Павел из тех, кто не верит, что как-то можно повлиять на  отца. А мой Петр убежден. Что еще не поздно. Сделать меня. Своим политиком. А если не получится. Поступить со мной как положено. Сразу.

И это не бред. И никакие молитвы. Тут не помогут. Переворот совершен. И я знаю Петра. Автоколонна. К вечеру будет здесь. А там вертолеты. Или десанты. Парашютисты. Как в начале второй мировой. Здесь на этой земле. И в этой деревне. Оказывается, я опять все позабыл. И нужен переворот, чтобы я освежил мою память. А тогда с неба. Сыпались парашютисты. Прямо сюда.

Мотоциклы и танки.  Еще не дошли.  Помнишь первый разрыв. Недалеко от плотины воронка.  И там отец нашел для тебя. Рваный осколок. Чтобы ты его сохранил. Потому что это начало войны. И ты его не отдавал никому и разглядывал. И сейчас хорошо бы. Увидеть. Но теперь. Вот. Новый осколок.

Тогда был разрыв. Темно-синей немецкой бомбы. Рваный край стального куска. Тронул пальчиком. И укололся до крови. Отец тоже разглядывал. А теперь я отец. А он младший сын. И как ему показать. И разорвалось что-то другое. И не потрогать пальцем. И не выступит кровь.  Сольвейг смотрит. И теперь как будто видит. И спрашивает взглядом. Неужели я хочу, чтобы автоколонна поскорее вступила в деревню. И я мысленно задаю. Тот же вопрос. И не может она вообразить. Что будет. А я вижу в деталях. И все равно. Как будто хочу. Чтобы это произошло. У меня такое чувство, как будто я впервые. Заглянул за черту. Как на войне. Когда уже не важно. Вернешься ты или нет. Неважно. Потому что уже ты заглянул и увидел. И не перескочил. В другое свое состояние. А обнаружил. И ощупал границу. И отшатнулся. И теперь уже. Хочешь ее показать. Младшему сыну.

Матери непонятно. И не будет понятно. Но в глазах у нас. Если бы кто увидел со стороны. Мысленно тот же вопрос. Долго нам или нет. Ждать. И когда прервется. Утренняя тишина. Березы молчат. Плотина шумит. И этот ровный и незаметный шум успокаивает и задерживает неизбежное, и мешает продвижению  автоколонны. А Сольвейг не может понять. Но знает, что все точно так. У меня от нее никогда не было тайн. Поэтому так трудно то, что она не может помнить. О тете Наташе. И об отце. Она их не застала. И не сумеет вообразить. А если так, то ей невозможно представить. И все остальное. Что происходит сейчас. И то, почему я хочу, чтобы скорее. Кончилось ожидание. И прервалась ненадежная. Однообразная тишина. И почему-то мне очевидно, что это не кончится никогда. И я произношу вслух. И повторяю. А Сольвейг прерывает меня и уже готова со мной согласиться.

Послушай. И отвлекись. От этих страшных своих ожиданий. А я всегда не любила. Воображение и твои дневники. Нет, я их не читала, но знаю почти наизусть. И не люблю.  И боюсь. И сейчас. Ты придумываешь напрасно. И  ты не можешь иначе. Нет. Не те слова. Прости. Да, я вслушиваюсь. И ничего, ничего не услышу. Хорошо или нет, но все замерло в утренней тишине. Ты не принимаешь. Замерло и остановилось. Конец или нет, все равно. А я подожду. И вообще вся моя жизнь ожидание. Ты объясни.  И если можешь, сейчас. Нет, не выговорю. И не буду спрашивать. Верно и так. И все куда страшнее.  А совершается. Помимо тебя. Абсолютно. Я это проверила. И у меня тоже чутье. И я боялась тебе признаться. Но дело в том, что мы как правило совпадаем. Вот что я тебе хотела сказать.  Все кажется. А я уже проверяю любое слово. Нет никакого переворота. И не трогай. Павла. Забудь.

Повисает новая тишина. И от нас не зависит. Хочу ей рассказать об осколке бомбы.  Мучает воспоминание. И не понимаю, зачем. Совпадаем. А  об этом. Я еще ни разу не рассказывал ей. А ведь, по-моему, уже все обговорено. И только это одно. И где-то пропало в памяти. А сегодня мучает. Ну, конечно. Еще страшнее.  Вот что надо бы. Ты подожди. Вроде бы шум. Остановись. Она права. Замерло. И неподвижно. И безмолвно. Как наша береза. С которой ночью. Падали последние капли дождя. А утром замерла. Вот и разрыв. Которого я так боялся. Целое утро. Автоколонны. Едут по всей России. А сюда ни одной. И даже той. И, если не ошибаюсь. Тишь за окном.

Фашизм расползается. И с каждой минутой. Все больше и больше. От Москвы до окраин. А ты объясни. Когда мы все. Научимся видеть. Пора бы уже научиться. Вот, например. Подожди. У тебя это все по твоим особым причинам. И у каждого так. По особым. Примитивный дар. Видеть и слышать. И не надо становиться. Пророком. Или шаманом. Смеемся. Над автоколоннами. И даже ты усмехнулась. Предполагаю. На черном лике. Чуть приметно. Пробежала улыбка. Несовременные выдумки. У политика. Воспоминания о второй мировой. И о том, как мировая поползла по нашей земле. И уже в первые дни. Добралась. До этой деревни. Вообще-то. Все было не так. Тетя Наташа. Бежала сюда из-под Новгорода. Там я услышал. Первый разрыв. И там разглядывал. Темно-синий осколок. А здесь. Мы сами разрушили церковь. Еще до войны. И немцев не было. Мы  одни. Только мы.

А что? Плотина. Прекрасное место. Аккуратно. Подрубить сосняк. Оставляя нетронутым. Корабельный сосновый бор. На том берегу разлива реки. И до самой железной дороги. Засеять поля. Пшеницей и рожью. Так чтобы на просторе. Ветер красиво гнал. Зеленые волны. А у плотины. Выстроить мельницу. Развалины церкви. Возобновить. Как декорацию. Выстроить в виде осколков. И побелить изнутри кирпичные стены. И даже реставрировать фрески. Изображенья святых.  Декоративно. Почему бы сюда не согнать. Рабов. Из Москвы. Петербурга. А смертников. Тех, что взрывают  вокзалы. Тут же кончать. И все это очень легко. Потому что. Военная власть. А она и вообще. Должна быть военной. И полюбить. Славянскую кровь. А кто не любит. Выявлять и делать рабами. Здесь. В центре. Где затаились. Мой отец, мать. И моя родная сестра. В пустоте. Навести порядок. Очистить.

Шум подымается изнутри. Сольвейг услышала. Вздрогнула. И снова встала из-за стола. Повернулась. И подошла. В темный угол. И почти пропала. В тени. И подняла руку. И ладонью закрыла вдруг. Огонек лампадки. И показалось.  Пропал огонек. Но остается. Отсвет на золотом. Окладе иконы. А потом он колеблется. И внезапно. Сольвейг его заслоняет. И оборачивается ко мне. Скажи. Что это значит.  Вижу тебя. Подхожу. Обнимаю. Все за тобой как было. Ночью и днем. А этот голос. Младшего сына. Ты ведь слышала. Повтори. Сольвейг молчит. И я руками чувствую. Чего  ей стоит. Затаить ответ. Поджать губы. И, не опуская глаз, не проронить ни слова. И ее немые рыдания. По рукам и ладоням. Переходят ко мне. И в груди. Обрывается что-то. И я зажимаю себя. Потому что оно прорвется. А у меня такого. Никогда не бывало. И это  моя. Последняя тайна.

Прости мне то, что я не послушал тебя. Не гляди мне. Прямо в глаза. Вот. Мы оба услышали.  А за окном в это время. Зашумела береза. Тем же порывом. И опять успокоилась вдруг. И вновь тишина. И вновь. Последний порыв.  И сразу оборван.  И различимо.  Дыханье друг друга. И неужели мы чего-то. Ждем. И опять сверхзвуковое слово. Долетает. И оно повторение. Или. Уже изменилось. И невозможно понять. Но мы разбираем. И сквозь тишину. И сквозь наше дыхание. И через ладони и руки. И в этом ровном шепоте березовых темных ветвей. И в дальнем обрывистом гуле плотины. И в рокоте переворота. Мы  улавливаем натужное приближение автоколонны.

 

 

 

5.

Крестьянская кровь. Пробуждала у отца моего. Желание забрать семью и уехать сюда. На целое лето. Перерыв между сезонами. К сестре. В избу.  Мы с мамой вдвоем. Так любили. Эти летние месяцы. У меня каникулы в школе. А у него перерыв. Артист отдыхал. И никто в поселке не мог догадаться. Что он артист и поет баритоном. Потому что он всегда слегка напевал. Здесь, в избе. И когда мы втроем бродили по лесу. Красивый  сосновый бор. Тогда еще не вырубали. И он становился гуще. В тридцатые годы.  И за время войны. Мама собирала грибы. Отец чуть слышным фальцетом. Пел русские песни. А у меня был удивительный альт. И я молчал.

Да, я молчал. И старался не петь при нем.  И все слушал и слушал. И мне казалось. И я верил. Сосновый бор – это громадная сцена. И здесь. За шумом леса. Голос иногда совсем пропадал. А я прислушивался. Издалека. И всегда удавалось понять. Поет отец или нет. Но это было каждый раз. Когда я хотел услышать. Бор шумел, но не заглушал. Голос отца. И такого лета. Пожалуй, не было ни у одного. Из моих одноклашек.  И до сих пор. В душе у меня. Ровный шум хвои. И замирающий голос. И уже давно. Вырублен бор. И только подрастает сосняк. Пока еще совсем не похожий.  На тот единственный мир. Где я знал. Каждый ствол. И воображал, что вся моя детская жизнь. Опера. И в ней летом нет начала. И не будет конца. И только один раз. Я запел какую-то арию. И была тишина. И мне сразу ответил отзвук. И я испугался. И понял. Что отец по такому отзвуку слушал себя.

Русские песни. Боже мой. Нигде, даже в избе. Нельзя оценить. Как прекрасно. Мужское пение. Вполголоса. В нашем лесу. И один раз. Я, прислушавшись, понял, что отец придумывал песни. И часто. Без слов. Изливал душу. Красивым звуком фальцета. И он был мужской. А не то что мой женский альт. И вдруг в какой-то момент мама в лесу отвечала ему. Своим робким. Густым сопрано. И тоже она придумывала песни без слов. И две души. Сливались в лесу. И иногда очень долгой нотой они звучали вместе, и находили друг друга, и соединялись в одном созвучии. И я сейчас по-прежнему, как в детстве, слышу его. И невероятно, как я мог все это забыть на долгие годы. Может быть, только потому, что здесь уже нет и не будет. Прежнего леса. Того, в котором от матери и от отца оставались их голоса. И я позабыл. И только сейчас. В избе. Ожидая сына. Вспомнил опять.

Сольвейг не может услышать. Она не застала их. А мои слова.  Напомнили  о политике. И я ничего объяснить не умею. И вот рассказываю. Все это сейчас. И когда прошу, чтобы она слушала тишину. Страдаю. Ну, еще бы. Слова не те. И не о том. И все равно. Вижу. Она понимает. И вслушивается в то, что звучит в душе у меня. Чтобы только не различать. Рокот реальности. А в нем – неистребимое ожидание. Того, во что она не хочет верить.  Вместе со мной. И я уже как будто перестаю верить. Себе самому. И все равно. Страдаю. Потому что слова не те. И я объяснить не могу. И  потому, что Сольвейг в тишине избы уже различила и услышала все мои голоса.

Как это получилось. Не знаю. От отца остались пластинки. Несколько фильмов-опер. И за кадром поющий голос. В игровых кинокартинах. Странно признаться. Но все эти записи. Я не любил никогда. И сейчас не люблю. Они популярны. И все-таки имя отца. Никому не известно. Я думаю, так вышло, потому что  папа не стремился. Чтобы его узнавали по имени. И внешне он был очень хорош. И все равно устранялся. Ни в лицо. Ни по имени, отчеству и фамилии. Такая вот странность. Мама его понимала. И не осуждала за это. А мне думалось. Что он лучше всех, если поет сам для себя. И я никому не  рассказывал в детстве. Кто мой отец. А он под гримом появлялся на сцене в театре. И будто никогда не был сам по себе. И я даже, грешным делом, не интересовался. Переменил он фамилию или нет. И кто я сам. И как живу. Под настоящей моей фамилией. Или под его псевдонимом.

Отец умер. А мне исполнилось одиннадцать лет. И я с тех пор постарался. Как можно больше забыть. И может быть, научился у отца пропадать и скрываться. В моих измерениях. Вообще он очень рано выяснил, что я тоже могу стать артистом. И решил за меня.  И постарался. И я не пошел по его пути. А ведь это он оценил мой детский голос. И сразу мне запретил петь в нашем замечательном школьном хоре. И не пустил учиться в капеллу. И тем более предупреждал, чтобы я нигде и никогда не выделялся голосом форте и меццо форте. И вот замечательная черта. Гениальный отец. Мама его понимала. И я, не становясь артистом, брал пример с отца моего. И не упражнялся. И потом уже выяснил, что это я берегу силы для иного призвания. Школьный учитель? Нет. Политик. Именно так. И отец не дожил. А я только догадываюсь, как он оценил бы. Всю мою нынешнюю судьбу.

Прожить незаметно. Или сыграть свою роль. Особенно если такие перевороты. И ты кровно связан. Что? Озвучивать кинофильмы. Или петь фальцетом в сосновом бору. Слава богу. Ни то, ни другое. А насчет уединения в деревне. Тут нужно еще подумать. И недаром. Все это вспомнилось вдруг. Что-то общее. И вот опять и опять я слышу голос отца. А ты его слышишь, Сольвейг? Ну, конечно. Записи. А вот здесь. В избе. В тишине. Или там. В молодом сосняке. Там еще отзвук не отвечает издалека. Но только там. Рядом со мной. Ты можешь услышать себя. Или здесь. В этой тихой и темной светлице. Где еще бродит. Запах вчерашнего хлеба. Тут совсем другое. И не надо ничего объяснять словами.  И  что-то важное. И оно открывается мне. А ты почему узнаешь иначе. Как на пластинках. И на оперной сцене. В прошлом. Нет. Вот. Мы одинаково. И это вопрос или ответ?

Боже мой. Целый народ. Упустил возможность. Выдержать. И остаться верным себе. Да. Упустил. И за это расплата. Небывало страшной ценой. И уже сегодня.  После переворота. Начнется. И мгновенно поползет по всем автобанам и грязным дорогам. И пока еще не докатилось до центра. Сопротивления. И отсюда в ответ. Еле-еле. Вполголоса. Приоткровение общей судьбы. И уже давно. Было предсказано. И отец уберег меня. Для этих дней и минут. И, слава богу, Сольвейг услышала. И глаза ее, полные ужаса. Ждут. И уже пора.  А тут еще один голос. Который ты не могла запомнить. И он нигде не записан. Созвучный отцу. А теперь. Он остается только в душе.

И то, что за ним. Совсем особенная судьба. Тихое-тихое меццо-сопрано. Густое. И неизвестно. Как зазвучал бы голос. На полном дыхании. А теперь он. Только там. В сосновом бору. И в душе. И оттуда. Он, я думаю, влияет. И на отца. И на меня. И какое там. Нет. Мамин голос. Невольно внушает, как надо сопротивляться. Молча. Но это. Не для меня. И вполголоса тоже. Не могу. Все было бы хорошо. Но если сын… Понимаешь, Сольвейг. Это наш сын. И мама моя. Не дожила. До его рождения. И еще не узнала его. А у меня в душе. Получается. Что она уже все знает. И предвидит, что будет. И ты это слышишь. Как я. Или мне показалось. Все они в прошлом готовят и учат меня. И ты продолжаешь молиться. Но еще и еще раз. Это не для меня. Все вы боялись. И до сих пор. Боитесь времени. А оно каждый раз. Другое. Совсем другое. А у вас. В глубине самостояния. Тот же родительский страх.

Нет, я по-прежнему заглушаю. Мои голоса. И сопротивление. Будет страшным. Именно здесь. В пустоте. Там, где нет ничего. Там или здесь. Вот главная причина. Всей нынешней катастрофы. Молча. Вполголоса. В надежде на то, что слабое. Окажется наисильнейшим. Мы уже все потеряли. И до сих пор. Боимся. Хотя бы что-нибудь упустить и утратить. И вот сейчас. Потеряв главное. Ждем и молчим. А ты. Мама. Больше всех постаралась. Чтобы я не был политиком. И ничего не вышло. Как видишь. Христиане. Для них единственное, что возможно. Голгофа. Они и всю Россию хотят превратить в единую крестную муку. Нет. Не выйдет. Я уже все попробовал. И в Кремле. И в депутатской. И в Петербурге. И здесь. И во всех временах. И во всех измерениях. И даже в этом. Единственном. Испробовал все. Вот уже целое. Здесь. Жду. Младшего сына. И нашей с ним. Окончательной встречи.

И тут вдруг. Я вижу лицо. Мама глядит на меня. И, кажется, хочет ответить. И слезы мешают. И она молчит, как всегда. И как при отце. И как перед этой иконой. Которую очень любила. И подолгу всматривалась в нее. Там. В Ленинграде. Сразу после победы. За шкафом. Где лежали мои лучшие книги. А ведь в душе у нее. Не было веры. И она считала, что лучше молчать при мне, чем говорить. От имени бога. И она молчала.  И это была. Ее голгофа. И она завещала мне.  То же молчание.  И как легко она. Уходила из жизни. Она просто не ощущала границы. Между тем и другим. И между жизнью и смертью.  И кто-то сказал. Что нет большего счастья. В том, что для нас. Придумал Господь. И он говорил, что здесь. Именно здесь. Основа и глубина. Всего русского человека. Кто же это? Не помню. Кто-то из тех. Кого мама читала. И знала почти наизусть. Она помнила эти слова. А я. Не читал.

Мама. Подожди. Вместе с моей Сольвейг. И с Машей. И вместе со мной. Подожди. Когда оправдаются. Предчувствия и расчеты политика. И это я говорю вслух. И Сольвейг не удивляется. И повторяет за мной те же слова. И пока мы вдвоем. Вполголоса. Чувствую. Мама что-то произнесла. Вернее, она усмехнулась тому, как оправдывалось ее предведенье смерти. Ну, так и есть. Полное совпадение. И слияние голосов. Бог ее подарил. Этим сознанием. Пока иная боль. Как и у меня сейчас. Для нее. Тогда. Стала невыносимой.  Любить и жалеть. Мама. Дождись. Уже немного осталось. Невероятно то, что мы увидим. И переживем. И только ты. Выдержишь боль.

Да, политика заслоняет все. Воспоминания. Детство. Отца и мать. Климовщину. Избу. Потому что политика – это сыновья. Дочь. И то, что происходит сегодня. И, разумеется, Романенко. А президент, спикер. Сократ. Все они тоже люди. И все они – момент крушения. Или спасения. Души. Всего, что для меня. Отец мой и мать. И не будь я политик. Я бы не вспомнил. И не возвратил. Ушедшее время. И несмотря ни на что, мне кажется. Я проспал. Всю мою взрослую жизнь. И только сейчас. Прихожу в себя. И выясняю. Сон мой – реальность. А то, что я спал… Это мой грех. Перед собой. И перед политикой. И той минутой истории. В которой соединились теперь. Неожиданные и неуловимые силы. Преодоления. Или конец. Государства и бытия. Подхожу к окну. Всматриваюсь. Терпеливо и долго. В избу. На той стороне дороги. Нет. Никаких признаков жизни. Пусто.

Но дело в том. Что сейчас. После переворота. Оно. Опустелое восстановится очень легко. И почему-то мне кажется. Что изба. На той стороне. Крепкая и надежная. Станет штабом. Нынешней власти. В центре сопротивления. А мы, антифашисты. Мы соберемся. Тут. В нашей избе. Где еще тепло. И где звучит. Голос отца. И где мы ожидаем. Романенко и Машу. А сын. Будет на той стороне. И я увижу его. Отсюда. И он не посмеет. Уничтожить мой дом. И даже приблизиться к нему. И войти. И начать переговоры со мной. И с матерью. И слышать мои голоса. Безумие. Предположение.  Новый сон. Хорошо было бы так. Но я чувствую. Некуда мне просыпаться. И такое. Знакомо по опыту. Многократно. Понимаешь – некуда. И ты. Явь, а не сон. Подлинная и живая. И ты не торопишься меня разбудить. Значит, и я не сплю. И никакого безумия. К сожалению. Никакого.

Вот уже. Автоколонна входит в поселок. Узнаваемый шум. И рокот моторов. Сейчас машина остановится. На той стороне. Остановится напротив. И из нее выйдут. Какие-то люди. И я не вдруг. Среди них опознаю. Стройную высокую фигуру Петра. Вот все именно так. Появляется. Но почему-то один. Без людей. И шофер. Остается в машине. А Петр. Быстро оглядывается. И сразу находит взглядом. Нашу избу. И за темным стеклом окна. Вроде бы видит меня. И тут вдруг за его спиной. Оживает загадочная изба. Открывается дверь. И на крыльце веранды. Появляется кто-то. Не вижу. Стоит. Исчезает в доме. И кто-то еще. Совсем другой. Да, понятно.  Петра ожидали. Не только здесь, но и там. И сейчас над крышей. Дымок пойдет из трубы. И самое интересное. Там из калитки собака. Великолепная породистая овчарка. И без ошейника. И поводка. И прямо к его ноге. И вдруг. Тишина.

Я не видел его. Несколько месяцев. После того, как он приснился мне. В депутатской комнате. В Думе. Тогда я хорошо его разглядел. И теперь. Полное соответствие.  Он в спортивном костюме. Синяя куртка. И такие же синие шаровары. Вот сейчас побежит. И его славянская внешность. Мелькнет и останется в памяти. И овчарка за ним. Пропадут и появятся вновь. У той же калитки. Возле машины. Которая сюда привела. Автоколонну. И он опять. Приоткрыв под губой. Верхние зубы. Успокаивая дыхание. Долго будет смотреть. Через дорогу.  Прямо в мое окно. И за его спиной. Туда и сюда.  В штаб. Энергичные люди. Кто? Как будто помимо него. И я не отойду от окна.

Синяя куртка. Синие тренировочные. Овчарка. Нет. Мне показалось. Овчарка. Действительно появилась. У правой ноги. Но его одежда. Особая синяя форма. Вот и остальные энергичные люди. В такой же форме. Почему я и не сразу приметил. Среди других. Мне очень хочется говорить. И не во сне. В Москве. В Думе. В моем кабинете. А здесь. Но для этого нужно. Преодолеть. Черную слякотную дорогу. Отойти от машины. Оставить овчарку на месте. И перейти к нам. К отцу и к матери. В нашу избу. Я очень хочу. Но сделать это можно. Только ему самому. А у него. Другие заботы. И уже довольно того. Что он смотрит. В мое окно. И не делает никакой пробежки. Вместе с собакой. Стоит и смотрит. И я для него там. За стеклом. По ту сторону. Избяного низенького окна. Попробуй. Преодолей. Перейди. Отец и мать.  Не выйдут. Оттуда. И не ступят. Навстречу тебе. Через дорогу.

Моя овчарка. Недаром. Со мной. В машине. И она первая побывала в избе.   Прыгнула в штаб. И через калитку опять вышла ко мне. И ее  можно послать. К отцу и к матери. И к сестре. Но ее не примут. И она не поймет. Вернее, уже поняла. Что я не имею права. Ни перед собой. Ни перед ними. Еще бы. Такая собака. Вот она одновременно со мной. И в ту же сторону. А как будто оглядывается на меня. И понимает. Нет. Ничего не получится. А что еще. Она осознала. Почти прижимаясь. К правой моей ноге. Это я спрашиваю себя самого. По привычке. У отца какой-то Сократ. А у меня овчарка. Чепрачная. И у нее с синеватым отливом. Светлая шерсть. И твердо. Чутко. Черные уши стоят. И я завидую. И учусь у нее. А теперь объясни. Зачем ты приехал сюда. И привел за собой. Целую автоколонну. Тут у меня. Одна овчарка. И больше нет никого. И нужно сразу решать. Родители. Сестра. И еще молодой шофер.

Ну, это пусть решают они. Синяя форма. Натренированы. Видимо, надо. Прямо и без подходов. Открыть им. Кто такие. Обитатели пустоты. И почему их. Не должно быть. И почему учреждается штаб. Ведь смешно сказать. Здесь, как они сами считают, он, единственный центр сопротивления. И больше ни одного нет. В целой России. И потому здесь. Центральная точка. Нашей так легко добытой власти. Ничего. Мы построим верную цитадель. В память о тех,  кому предназначено быть. Первою жертвой.  Потому что они так и не поняли смену власти.  И особенно он. Политик. А я изучил и обдумал все его мысли. И особенно те, которые в голову ему еще не пришли. Здесь. Вместо убогих избушек. Будет заложен город. И мы его объявим сегодня. И в первую очередь. Избу напротив снесем. И она пускай. Не глядит сюда. Своими темными окнами. А вернее, тем единственным темным окном.

Знаю, отец не выйдет оттуда. А моя мама с ним останется до конца. Поселок. Очень хорош. Вооруженным частям. Есть где разместиться. Кругом избы свободны. И многие из них. Вполне пригодятся. А потом по плану. Выстроим то, что надо. Работу. Пора начинать. И я не успокоюсь. Пока не  положим первый камень. Там, где стояла церковь. И развалины ее. Тоже нужно снести. Но это. Размеренно и поочередно. А вы обживайте. Новую слободу. И уничтожьте до самого основания. Все на той стороне дороги. И мы  сегодня. Предотвратим. И обезвредим. Политика. Потому что. Сюда. К нему. Намерены собираться. И те, кто здесь. И те, что разбрелись по России.

 

 

 

6.

Правильно. Так и надо. Мне, старому думцу. Предвидел. Ждал. И вот. Заруби себе на носу. Уж если предсказываешь точно и верно. Зачем ожидать. И чего дожидаться. И уже теперь. Дальше нельзя. Положение безысходно. А я не привык. И не было случая. И всегда находилось решение. Что это? Любовь? Отцовское чувство? И ты не знаешь, кто они такие. Сегодня. Твои сыновья. Нет, не знаю. Только один. А где второй. И что он задумал. Мой очкарик. Мой старший. Ты что? И его, Павла, здесь дожидаешься? Нет, сыновья современны. Один появился. Во всеоружии. А другой. Конспиратор. И не думай, что он. Прибудет сюда. К центру. Сопротивления. Которого нет.

Все разгромлено. И только он один. Без меня. Что-то может. И уж во всяком случае. Ты предвидеть бессилен. А может быть, завтра. Его уже не будет в живых. Или тебя. Ну, напрягись и подумай. И отойди от окна. Обернись. И на кого тебе сейчас проще смотреть. На сына, которого ты предвидел. И предугадал. Или на нее. Бедную Сольвейг. А где они. Маша и Романенко. Пока. В твоем раскладе получается. Только Павел никому не известен. Остальные обречены. Спикер и президент. Я понимаю. И сейчас  не заметят, как они пропадут. И вот. Критическое состояние. И это уже не та. Божья стихия. И это уже не семнадцатый год. И какой-нибудь Блок. Уже не уловит. Музыкальных мгновений. В этом шуме обвала.  Здесь действует. Железный расчет. Прямая воля. А Бог и сам Сатана. Отодвинуты. Уступают.

Оборачиваюсь. Ожидание кончено. Сольвейг падает мне на грудь. И как будто я ее заслоняю. От того, кто может увидеть нас. В наше окно. И уже неважно. Видят нас или нет. И теперь. Одно. Сколько осталось времени. Часов и минут. Или мгновений. И даже это. Я  в состоянии предугадать. И первый раз в жизни. Готов шарахнуться. От себя самого. И если бы не Сольвейг. И не ее рыдания. То я бы так поступил. А теперь не могу. Себя самого боюсь. Но не за себя, а за нее. И за них. Боковым зрением. Вправо. Лампадка. Она продолжает гореть. В темном углу. И я вполне различаю. Выражение черноликой иконы. Оно безразлично. К тому, отчего рыдание Сольвейг моей. Скоро станет очень светло. В этом углу. Потому что. Уже не будет угла. И дневной свет. Хлынет сюда. Или ослепит. Вспышка. Последнего взрыва. Да. Пожар. Это слишком долго. Для нынешней власти.

Остается уйти в другое мое измерение. Сольвейг. Сейчас. Нет времени собирать. Миллионы. Тех, кого бы я сумел. Увести за собой. И что же? Мы просто. И вполне откровенно. Уйдем? И оставим. Погибать. Невероятно. И ты не можешь. И я не могу. Политика не разрешает. И ты сама. Припадаешь ко мне. Но  я чувствую. В тебе. Нет состоянья ухода. А уж во мне. Тем более. И я. В оставшиеся мгновения. Успею шепнуть. Что мое дело. Вбирать их как можно больше. В себя. Вбирать. И уговаривать. И не отпускать. И я никогда еще так. Не соединял их. Перед уходом. И вот. Последним усилием. Убеждаю. И удивительно. И беспричинно. Гаснет лампадка. В темном углу.

Сольвейг не видит. Или уже увидала. Но я шаг за шагом. Увожу ее от окна. К пустому столу. Печка белеет. Холодная. А за дверью на улице. Говор. Шум. Приближаются. И отходят. Самое зловещее. Никто не стучит в нашу дверь. И не открывает ее. Отнимаю ладонь. От холодной печки. И сам к порогу. Тяжелая дверь скрипит. Черный пустой коридорчик. И вот нащупываю. Наружный выход. И я не могу оставить. Сольвейг у меня за спиной. И остаюсь в темноте. Перед второй. Наружною дверью. Туда или сюда. Вроде бы нет никого. Отошли. Но все может быть. Попробуй открой. И рванет. А возможно дистантное управление. Опыт подсказывает. Нельзя торопиться. И не хочу ожидать. В черном коридорчике. Запах жилья. И то, к чему я привык в светлице. Остаток хлебного духа. И благоухание березовых дров. Помню, я сюда занес и  оставил у скамьи небольшую охапку. Сольвейг.

Медлю между одним и другим порогом. В полной тьме коридорчика. Не знаю, куда шагнуть. И как успеть. Вот в таком состоянии. Все мы сейчас. И если бы я был один. Сольвейг. Слышу ее рыдания. В голос. Боже мой. От такого угаснет. Любая лампадка. Может быть, когда я уезжал в Москву. И в регионы. Или спал в депутатской комнате. Она также рыдала. Но я не слышал. И только сейчас. Господи. В душе вызревает. Кое-что. И я, как правило, очень боюсь. Политик бывает страшен. А мне нужно забыть обо всех. И только о ней. Но и она рыдает. Потому что не может уйти. В светлице. В комнате. Пожалуй, самое жуткое. Увидеть ее лицо. Искаженное плачем. А еще хуже. Если плач. Не искажает лица. И я рывком открываю дверь. И не знаю, какую. Ту или эту. И как будто бы все равно. Ослепительный свет. А может быть, вспышка. И вдобавок еще. Моя глухота.

Нет. Еще и еще раз. Нельзя уходить. И не лги себе самому. Никто ничего не услышал. И ты уговорить никого не успел. И в душе никого не собрал для иных измерений. Сольвейг плачет. А вокруг. Непонятно какое затишье. И вовсе неважно. Куда я рванул из коридора. На улицу. Или в комнату. Никакие озарения перехода. Мне уже не нужны. А они так и лезут ко мне отовсюду. Да, я побывал на границе. Между мирами. Она как раз благоухает жильем. И отделяет одно от другого. Туда можно только уйти. А сюда – вернуться. А если удалось. И туда, и сюда. Значит, граница размыта. И получилось то, что нужно сейчас. И вот, кажется, я успел. За какой-то миг до вспышки. И уже теперь я вам не позволю. Не увел. Не ушел. И ничего я не  жду. И не отдал никому. Власть политика. И вышел. Одновременно. В обе двери. И все равно, в какую. При этом. И вы попробуйте. Остановите меня.

Теперь я вижу все. И то, что снаружи. И то, что внутри. И все голоса. В твоем рыдании, Сольвейг. И в моем. Оказывается, я тоже. Завыл или зарычал. Непонятно. И это в полный голос.  И этого никогда не бывало. Прежде. И сейчас не советую никому подходить ко мне. Еще одно откровение. Лезет справа и слева. Нарушенье границы. Внезапно дает. Небывалую силу. И только одну Сольвейг. Я бестрепетно обнимаю. И могу повести. Куда угодно. А могу оставаться. Там, где стою. Синие. Сжимают кольцо. Они заметили нас. И, конечно, готовы. Но пока не решаются. И не переступают они черту явного круга. В котором отец и мать освободили себя.

Вообще режим. Не должен признавать. Никаких моих внутренних озарений. Но я так полагаю. Что Петр уже уехал в Москву. По своим делам.  И поставил задачу. Автоколонне своей. Уничтожить избу. Вместе со мной. И с матерью. И своей сестрой. Которую надо еще выследить в опустелом поселке. Он поставил задачу. И отъехал. И овчарку свою. Посадил в мерседес. А я не заметил. Потому что был в коридоре. И слышал рыдания. В ту минуту. Когда все оно совершилось. Сольвейг заметила. И не знаю как. Поняла. А эти синие патриоты. Попытались установить. У порога нашей избы. Дистантное управление. И не сумели. Потому что услышали плач. И кроме того. Я распахнул двери. Туда и сюда. Распахнул. Выглянул. И вот не сработало.  Он уехал. А они не смогли. И вот уже первый сбой. Фашистского переворота. И теперь надо спасать Машу и Романенко. И я выйду. И отыщу.

И все как во сне. Выхожу. При дневном свете. Вспоминается каждый шаг. Село накрывают с неба. Серые облака. Ровные.  И все-таки. Они кое-где гуще, а где посветлее.  И напряженная резкость. Во всем, что видишь вокруг. И какое-то очень странное впечатление. Кругом суетятся. В одинаковой синей форме. И как будто бы все одинаковы. Но они дают мне дорогу. Отступают. И расступаются. Передо мной. И для меня. Вроде бы вовсе отсутствуют. И я иду свободно. И не чувствую. Под собою земли. Главная улица. Выглядит живописно. Зеленые машины. Танки. Люди. В синих костюмах. Тут и там. Суетятся. И теряют время. И не решают. Поставленную задачу. И в душе у меня. Мотивная полифония Вагнера. И одновременно. «Слава искусству». Из первой симфонии Скрябина. И это в душе. А вокруг. Вот-вот запоют. Какой-нибудь хор. Из Вердиева «Трубадура». Как в детстве.

Вот здесь я проходил ночью. И если зажмурить глаза. То же самое. Только дорога. Высохла за ночь. Были просто лужи. А казалось. Непроходимая грязь. Нет. Место высокое. Песок под ногами. Твердые колеи. Но так нельзя продолжать. Натыкаюсь. Железо танков. И бронемашин. А вот кажется она. Знакомая иномарка. Чувствую. Именно в ней. Меня сюда привезли. Вот она затерялась. И никто ее не заметил. И еще один прокол. Переворота. Открываю глаза. Ну, конечно. Все как и есть. И под серым небом. Четкая живопись. И рисунок. Ну что ж. Для политика. Новое откровение.  Ты сейчас. В гуще событий. На передовой. Или прямо в центре. Фашистского сопротивления.  И оно победило. В отличие от того. Куда тебя привезли. Видишь, как быстро. Меняют знаки. И как легко. Переименовывать. И оно все равно происходит.  А ты скорей подбирай названия. И вовремя успевай.

Ну, осознал, наконец. Конспирация. Прямо под носом. Гениально. Только бы ты сам не помешал. Мерседес.  Незаметен. Потому что он у всех на виду. Не трогай. Не прикасайся. И не разжимай. Зажмуренных глаз. И не входи. В эту избу. Перед которой остановился невольно. Здесь они. Слава богу. Никуда не уехали. И не ожидают меня. Просто живут. Параллельно событиям. У отца научились. И не покидают. Моего измерения. И незаметно закрепились. В самом центре. Стального режима. Отнимаю ладонь. Обхожу стороной мерседес. И, чтобы не внушать подозрений, продолжаю мой путь. Неизвестно куда.  И зачем. И только тут соображаю. Как они за мною следят.

Возвращаюсь. Невредим. И никем не задержан. Удивительно. С точки зрения Петра. И политика. Так нельзя. Но есть какие-то высшие силы. И уж если Петр уехал. И увез. Овчарку свою. Значит и он чего-то не смог. И переложил на других. В синей форме. А они. Без него не сумели. А в итоге. Развалины церкви. Наша изба. Остаются на месте. И даже есть еще один мерседес. Он тоже почему-то. Синего цвета. И не может быть. Чтобы по этой причине. Его не заметили. И не вселились бы. В ту другую избу. Мимо которой. Только что я прошел. Как опытный конспиратор. Но ведь я понимаю. Уж если самый центр. Остается нетронутым. Значит. Логика переворота. И безошибочный замысел. Повисают в воздухе. И этим людям. В синей форме. Нечего делать здесь. И еще немного. И они усомнятся. В том, зачем приезжали. И такое сомнение. Катастрофично. Если оно с  первого дня.

Ну что ж? Самое верное. Следить. Не выпускать. И, не подрывая избы, ожидать новых приказов. А какие еще. Возможны распоряжения. После такого начала. Ну, видимо, Петр мой. Не все усвоил. И вот уже меня.  Выпускают. И туда, и обратно. Разумеется, наблюдают. Но поневоле. По-глупому. Расступаются. Передо мной. И я уже. Без конспирации. Веранда. Березовые дрова. Прежний порог. Сольвейг плачет. И едва замечает. Мое возвращение. И я вздрагиваю. Потому что ее состояние. Вернее всего подсказывает. Непоправимую безысходность. Новых событий. Первого дня. После переворота. Для меня, грешным делом, сын еще не потерян. Пока он жив. И еще не все произошло. Из того, что предназначено мне. А для нее, для Сольвейг. Нет ничего другого. Кроме того, что сейчас. И это конец, и начало. И я очень боюсь. Что ее предвидение. Знают все, кто одет. В синюю форму.

Тем не менее. Я рядом с ней. Начинаю работу. Откуда-то вдруг. Старый мой альбом. Где я рисовал еще в третьем классе. И где записал ноты. Какой-то мной сочиненной песни. А на обороте листа. Чистое место. И я там. Особыми знаками. Вывожу формулу. Предстоящий ход. Красивая формула. И понятная только мне. И, пожалуй, еще одному. Романенко. И когда-нибудь. Он заглянет сюда. Я надеюсь. И, кроме него. Очкарик. Мой старший. Как бы его разыскать. И опять. Именно здесь. И в  этом альбоме. И на этом столе. И пока мама. Не подняла еще головы. И плачет в голос. И закрывает лицо руками. И бьется лбом о стол. Вот. Слова утешения бесполезны. И только мой старый альбом. (Откуда он взялся?). И только формула. Правильных первых шагов. Надо все начинать. Из ничего. И из этого плача. И я еще раз проверяю. И все проверено. И почему только я один. Знаю о том.

Серый день за окном. И напротив – штаб. Мелькают синие. Бегают. А не поспевают. И что-то очень спешное. Ну, а рядом с нашей избой. Возгласы. И  даже мгновенный смех. И все равно. Очень быстро. Взрываются голоса. И замирают. И вот опять отдалились.  А я при желании. Могу разобрать. О чем разговор. И почему затишье. И замедленье. И я догадываюсь. Там уже, в Москве, заметили сбой. И  простое дело. Не могут начать. И повторяется. Оно. Как всегда в России. И объяснить невозможно. Разгадка рядом. Здесь на моем столе. А вы. Бегайте. Суетитесь. Вижу в окно. Сотрясается штаб. И все бесполезно. И чем дальше отсюда Петр. Тем больней. И вернее. Ошибка его.

Боль мы чувствуем оба. И это его особая боль. В ней кое-что от политика. Если он оказывается не на высоте. Решения элементарной задачи. По-моему, даже есть упражнение. С таким сюжетом. Для начинающих. Как уничтожить лично. Самому. Ни на кого не перекладывая. Как убрать. Разными способами. Отца. Мать. Сестру с ее женихом. Что надо сделать и что преодолеть в себе самом, чтобы сделать это. Хрестоматийная, классическая задача. При любых обстоятельствах. А то, что опустела деревня. И шумит вода, переливаясь через плотину. И у одной избы. Уже стоит мерседес. Чужой. Синего цвета. Не должно помешать. Единственная помеха. То, что отец тоже политик. Вот. Всего лишь это. И то, что мама осознает. Непоправимый миг. Перед взрывом. И еще. В глубине. Границы миров. И тех его измерений. И то, что лампадка угасла. Перед черноликой иконой. В углу.

А моя формула. Очень проста. И ее бы надо внести. В антологию. Хрестоматийных задач. Но сама антология. Устарела. И в итоге. Рухнула система. Прежней политики. Вот что сегодня. Произошло. Формулу можно объяснить. Простым языком. Слышишь, Сольвейг? Я уже давно. Отрываю тебя от стола. Чувствуешь руки мои. Видишь меня? Я здесь. Я никуда не пропал. И ты прости. Да, уходил.  Нужно было мне отыскать. Машеньку. И Романенко. Да, да. Они здесь. И я их отыскал. И теперь могу. Простыми словами…  Ну, давай. Приди в себя. Хорошо, если знаешь. Больше, чем я. И ты всегда это знала. Хорошо. Хорошо. Согласен. И сейчас. Повторяю тебе. Мгновение приостановлено. Или окончательно. Подожди. Вот я сочинил. То, что тебе непонятно. И я все равно говорю. И не слышу. Свои собственные. Простые слова. Он уехал. Он удаляется. Он жив. И все. Будет и было иначе.

Сам не верю. На листке в альбоме. Нет ничего такого. Но вижу, Сольвейг. Чуть-чуть успокоилась. А теперь опять. Новый прорыв. Рыданий и боли. Но я не плачу. И слезы высохли на глазах у меня. Формула неверна. Вот что спасительно. Для такого, как я. А она слышит. Приближение дальней машины. И это вовсе не тот мерседес. У свободной избы. Она сквозь рыдания. Узнала бы этот звук. Нет, не тот. И она, по-моему, тоже. Его узнает. Обгоняя меня. Да, это чутье. Сверх невозможного. Там. Где-то еще совсем далеко. Приближается. И я вижу, слезы, рыдания замирают. И вся она превращается в слух. И только одна слезинка. Вижу, готова сбежать. И вот сбежала. Остановилась. И я вдруг понимаю. Какой это звук. Она уловила. Пока я что-то ей говорил. Простыми словами. И я содрогаюсь. Потому что это. Ну, подожди. Ты, прежняя тишина.  С каждой секундой. Ближе и ближе.

И в самом деле. Как будто замерли. Все голоса. И те, что продолжали путать и шуметь за порогом. Нашей избы. И те, что оттуда. С той стороны дороги.  Там все почему-то замерло. И уже не мелькает. Синяя форма. И даже охрана пропала. Перед крыльцом. И как будто. Уже над крышей. Показался дымок из трубы. И за дверью из комнаты. В коридорчике. Подозрительная тишина.  И я вслушиваюсь. В нее. А слышу. Еще далеко, далеко. Приближение. Знакомой машины. Как будто знакомой. А на самом деле той. И я слышал. Как она отъезжала. А теперь приближается вновь. И возвращается. И поэтому. Незачем плакать. И моя формула. Оказалась верна.

 

 

 

7.

Пауза. После которой. Возможен возврат. Происходящих событий. К исходному рубежу. Очень короткая. И сейчас. Важнее всего. Продлить. Побольше. Подольше. Помнится, я объяснял Петру. Там. У нас. В моем питерском кабинете. Мы были вдвоем. И я тогда говорил.  Есть иногда  в истории. Замедления. А они открывают простор. Для политика. На какое-то время. Действуй. И ты можешь поправить ошибку. Обнаружить и заменить. Неправильный ход. И то, что в шахматах. Уже невозможно. В истории. На какой-то миг. Доступно и допустимо. Это я говорил. И Петр слушал. Очень внимательно. А потом в кабинет заглянул Павел. И сразу вник в суть моих объяснений. И не согласился. И потом повторял много раз. Паузы не бывает.

Петр промолчал и забыл. А Павел со мной даже не  обсуждал. И сейчас. Если бы он увидел формулу. На обороте нотной страницы. Той,  из альбома. И если бы он опять. Застал разговор. То сразу прервал бы его. Зачем выдумывать? Подобные размышления это как раз и есть. Пауза в нашей истории. Но только для нас. А в самой непрерывности. Как в шахматах. Любой, и даже невольный ход. Уже нельзя  возвратить. Как ни странно.  Момент, когда он первый раз об этом сказал. Начало разрыва. И через несколько лет. Мы, трое, уже были чужими. А почему я вспоминаю сейчас. Этот пустой разговор.  Потому что опять проверяю. Что скажет Павел. А он  молчит. Потому что его нет рядом с нами.  Но Петр. Видимо, вспомнил. И потому повернул машину. И она все ближе и ближе. А пока мой старший. Невидимый. Он снимает очки, протирает их. И тем  замедляет. Время ответа.

Я и Сольвейг. Мы воображаем его лицо. И спрашиваем друг друга. Что изменилось? И он, опустив голову, дает нам себя разглядеть. И ведь это серьезно. И зачем спрашивать, где он сейчас? Воображение. При условии, что мама и папа видят одно и то же. А это именно так. И пока возвращается. Бронированный мерседес. Можно высмотреть. И убедиться. Никаких изменений. В облике. И относительно паузы. И вот в этом беда коммунистов. Неизменны. Когда все вокруг изменилось. Так зачем же ты. Делаешь паузу. И зачем. Не отвечаешь. Прямо и сразу. Надевай очки. Оглянись. И признавай поражение. И тогда мы вновь. Будем вместе. Каждый по-своему. И хотя бы мысленно. Заключим союз. Пауза. Пауза. Противоядие. Вот я готов. Но правда моя очевидна. И я уже повернул. События вспять. А теперь. Дело за вами. И вот хорошо вытерт. Крашеный стол. И если надо. Вот молоко и хлеб.

Молчание длится. А за окном. Опять беспокойство. И опять восстановленный ритм.  И вновь. Синяя форма. Туда и сюда. У крыльца. Объявилась охрана. Готовятся. Приводят в порядок. Над крышей из трубы. Показался дымок. И он какого-то по-особому черного цвета. И теперь уже клубы его. Стелятся влево. И что-то их тянет к земле. А над крышей. Высоко в небе. Ровное распределение.  Черного дыма. И на поверку это медленные   облака. Темно-серые. И ни одного прорыва и сгустка. Чтобы можно было увидеть, как они движутся. И куда. А эти солдаты. В синей форме. Возобновили. Прерванную работу. Мелькают. И скоро. Они. Явятся к нам.

Конспирация  в условиях временной или окончательной победы фашизма. Как ни странно, именно коммунисты – гении конспирации. Социал-демократы. Или как угодно. Подберите любое название. То, что на поверхности, это не есть их настоящая суть. И они оставались конспираторами всегда. И в те семьдесят лет нашей советской истории. И тогда больше всего. И этот мой парадокс мы обсуждали с Павлом уже не раз. И тогда он отклонял признание моей правоты. А теперь, пока еще не пришли за нами, я мысленно с ним говорю, и он уже отвертеться не сможет. Как ему увернуться, если его сейчас нет рядом со мной в нашей избе. И вообще, очевидно, его сейчас нигде не найдешь. Мысленно говорю. Сольвейг не слышит ни слова. Но по глазам вижу. Она согласна со мной. И в такой момент ожидания смерти мой Павлуша должен отбросить всю конспирацию.

Ожидания смерти…  Сольвейг и он, мой старший, как никто, призваны появиться тут, в нашем центре сопротивления. И они знают, что меня убить невозможно. Потому что я сам уйду, если те молодые ребята в одинаковой синей форме, установят победный режим.  Именно здесь. В первую очередь. Установят. Или где бы то ни было. И вообще. Любой режим, любая система, противоречат моему новому законопроекту. А я его, в тайне от себя, обдумываю сейчас.   И если что не так, сразу, мгновенно кончится мое пребывание здесь. Поэтому рядом со мной конспирация неприлична. И мне ныне, перед концом, перед тем как они войдут, очень бы хотелось увидеть Павла. Только на минутку. Или секунду, но увидеть его. Мы ведь в Москве тогда не договорили о многом. И одно дело – во сне, и совсем другое – здесь, наяву. А у него. Твое искусство. Исчезнуть. И ничего не видеть. Не слышать.

Да. Он у тебя научился. Понаблюдал. Понял. И только тогда. Ушел в конспирацию. От отца. И вот я сгущаю в воздухе перед собой. Образ его двойника.  Искусство управления  предполагает материализацию образа. А я, политик, очень редко пользуюсь этой возможностью. Ну, а сейчас. Поневоле. Самое время. И если увидит Сольвейг, значит, мне удалось. А она почему-то  заранее. И знает, и видит.  И, очень боюсь, она помешает мне. Ох, это вечное женское опережение. В такую минуту. И вот у окна. Возникает образ. Конспиратора Павла. И теперь нужно только одно. Чтобы он сообщил. Всего себя. Настоящему Павлу. И это уже от меня мало зависит. А он возник и пропал. Но мы видели оба. Его силуэт. И даже тень силуэта. Прошла по столу. И все получилось. И теперь, я думаю, он уже сообщает себе самому то, что успел разглядеть. И в избе, и за окном. И вот. Все-таки он появился.

И теперь. Мне безразлично. Молчание. Тишина. Или вдруг. Новое беспокойство. И даже придут они или помедлят. В каком-то смысле. Мне все равно. И я сам. В том состоянии. Когда. Вдруг становится. Мир. Свободным. Открытым. И ты легко делаешь любое, о чем опасался даже подумать. И почему Павел исчез… Подожди, подожди. Не произноси мысленно. Лишних слов. Ничего не значит. По крайней мере, сейчас. Ты подумай. Нельзя ему отступать от себя. У нас. Окруженный центр. А у него. Конспирация. Но я замечаю. Сольвейг моя. Продолжает видеть замедленный силуэт. На фоне окна. В полутьме. Серого полдня. Который едва-едва  проникает в нашу избу.

Удивительное. Соотношение сил. Зеленая карта. Мысленно. Вся Россия. Употребляю прием. Выявления. По зеленому синее. А кое-где. Кружки. Города, поселки. Равнины. Возвышенности. Кружки прямо сейчас. Кто-то обводит ими. Нужную точку. И вот наш поселок. Тоже кто-то обводит. Красным кружком.  Да, сопротивление. Центры. Не только здесь. И еще. И еще. Одновременно почти. Новые. Новые. Но одно сегодня. Красные точки. А другое. Синие стрелы. Ползут. И добираются. До кружков. Она возникнет. И туда. Сразу. По зеленому. Доползает стрела. Веселая карта. Живет и движется. И я вспоминаю. Белую стену в моей московской квартире. Там, наверно, без меня – эйдосы. А тут. Все ползет и меняется. И теперь задача. Установить. Между кружками. Какие-то связи. Конспиративно. А потом. Внезапно и прямо.  И наконец. Россию накроет соединительно. Красная сеть.

Вот что мой старший. Оставил мне, уходя. И для такого подарка. Достаточно. Здесь, в избе. На одно мгновение. Мелькнуть и уйти. И вот я обдумываю. Что происходит. И это новое. Соотношение сил. Одни. Захватывают власть. Автоколоннами. А другие. Вспыхивают и пропадают кружками. И вот ко мне. Попадает полная карта. И я вижу ее. И никому не могу показать. И даже Павлу, который мелькнул на фоне окна. Мелькнул и пропал. А у него самого. Нет никакого умения. Мысленно вызвать.  Зеленую панораму. Живую. Мою. Или, пожалуй, он уже научился. Но ведь у меня. В тех измерениях. Побывал только Петр. А очкарик пока еще отрицает. А если  нет. И если оба они признают. И присвоили мой. И такой простой прием управления. В искусстве политика. И во всяком случае. Здесь. Я уже не один. И кое-что знаю. И то, как теперь. Меняется карта моя. Наглядно и постоянно.

И, пожалуй, конечно, я узнаю. Старшего сына. Он решил заполнить паузу. Чтобы вместо нее. Эта зеленая головоломка. Ну, да. Согласен. Пока паузы нет. И я погружаюсь в изучение. Красных мысленных точек. И для удобства. Кладу карту. На наш чисто вытертый крашеный стол. И забываю. Обо всем, что вокруг. И о сопках. И о плотине. И о том, что на той стороне дороги. Потому что все это. Капля в океане событий. И получается, что мне одному. Надо решать. Как реально и какими линиями. Соединять. Красные точки. И почему они красные. Сдвигаю брови. Проверяю и всматриваюсь. И неужели так неизбежно. Синеет и краснеет. Мое зеленое поле. А ведь это карта войны. И очень похоже. Как было. В сороковые. И что же? Политик. Становится полководцем. В красном кольце. Окруженном. Синими стрелами. И одновременно. В других. Точках России. Потому что везде. Картина одна.

Завоевано. И везде. Сопротивление. Красного цвета. И я, сдвигая брови, собирая всю волю. Какая возможна. И невозможна. Нагибаясь над картой. Пытаюсь вызвать. Какой-то иной цвет на зеленом. И ничего не выходит. Понимаю. Похоже. И совсем по-иному, чем было тогда. И где они, мои полководцы. И сам я где? Понимаю. Кто свободен. А кто необходим. А ведь я. Всего лишь политик. И то окруженный. И вот все мои. Здесь. И то. Мои ли они. Или уже не мои. Павел, спасибо. Твой подарок хорош. Но я остаюсь. При себе. И пока не знаю. Почему преодоления ложатся на меня одного. Ну, вспоминай. Сын твой заполнил паузу. И пропал. А у тебя. Карта и Сольвейг.

Сам собою рождается план. И, как обычно в таких случаях. Последние пункты его. Подробны и точны. А в самом начале. Там, где отмечен мой первый шаг. Там фантастика. И что-то вроде. Материализации образа. А должно быть наоборот. И уже сколько раз. Бывало такое. И я в молодые годы. Уже  уяснил. И проверил.  И тогда ни один из моих дальнозорких планов. Не перешел в реальность. И вот сейчас. Я теряю мой добытый опыт. И, честно говоря, приобретаю способы омоложения. И это еще не самое страшное. Обдумывай немедленно. Первый шаг. Возвращай. То, что утратил. И приступай. И прямо, системой первых шагов. Обосновывай действия. И себе, и другим. Вон как их много. Соединяй, применяя к рельефу. Хотя бы два. На зеленом просторе. Красных кружка. Ну, хотя бы два. Для начала. И не так уж они далеки друг от друга. Но пока. Их соединяют. Синие стрелы.

Сольвейг, тут нужен твой ум. И твоя интуиция. Ты понимаешь. У меня пока не хватает сил, и умений, и опыта первого преодоления. Мешают. Книжные образы. Московские сны. Эйдосы на белой стене. Повтори. Понятно ли я говорю. Или так, для себя. Почему ты следишь. За моими губами. Вот я показываю, где мы сейчас. Ну, отвлекись от меня. Ты видишь красный кружок. Или он для тебя. Другого цвета. Но тогда объясни, какого. И я распознаю. И не стану соединять. А, ты вообще. Против соединений. Проведенных моею рукой. Ты полагаешь, одновременно. Там и там. Вырастут храмы  преодоления. Из каких материалов – неважно. Вот здесь перед избой. Руины. И это уже достаточный знак. И невидимый храм. И нужно только одно. Подыми голову. И отодвинь. Всякие планы. И сразу. Тебе. Станет легко и просторно. И это и будет он, твой победительный шаг.

Спасибо, Сольвейг. Да. Старший скрылся. И я вновь переживаю, почему  так устроено и почему ничего нельзя  ожидать от того, кто ожидает всю жизнь. И, к сожалению, правильно бог распределил наши роли. Ты все время ожидаешь меня. И я мучаюсь… А теперь вижу – все правильно. Вот мы вместе. Уже целый день. И теперь я напрасно жду. А ты не можешь ответить. И, прости меня. Какая тут интуиция. Все ясно. Мой бог – неразрешимость. И ее нужно сразу.  Преодолеть. И так и было всю жизнь. И я уезжал от тебя далеко, далеко. И там занимался политикой. И, слава богу, все имеет конец. И ты поняла. И приехала вместе с Машей. И подумала – вот я в последний раз увижу его. И сейчас увидала. И вот. Невидимый храм. И в нем. Только что мы вызвали сына. Он пришел и пропал. А ты еще продолжала. Видеть его. И сейчас. Он где-то здесь. Конспирация. И он оставляет мне. Только это.

Нет. Мы не сына вызвали. Мы только что видели само божество. И видим сейчас. Когда его нет. Верный признак присутствия. Ну что ж? Зажигай лампадку. В темном углу. Рядом с тем. Где состоялось. Крушение. Всей жизни моей. Потому что вот он дает мне случай. И я бессилен. Провести. Твердую линию. И спрашиваю тебя. И ты отвечаешь. А ответ сам собой. И недоступен. И вот, кажется, я открываю. Способ решения.  И теперь я спокоен. И моя карта сворачивается. И пропадает. И опять. Чистый, хорошо вытертый крашеный стол. И те же щели. И в одной из них. Вижу, застряла крошка. Вчерашнего хлеба. И вдруг нестерпимый голод. Охватывает меня.

Пробую. Нам двоим. Хлеба и молока. Не получается. Потому что Сольвейг не хочет. А я один. Уже не могу. И только слышу. Приближение двух бронированных мерседесов. И кто-то из них.  За рулем.  Знаком и любим. А другой… Непонятно. И они. Вроде бы едут навстречу друг другу. И конечная точка пути – наша изба. И не дай бог. Им съехаться. Минута в минуту. И тогда. Взорвется поселок. Или что-то иное. Произойдет. Воображение. Как обычно. Опережает. И не надо буквально. И все-таки я уверен: лучше, если бы не было встречи. Но только ради нее. Мы переживаем. Напряженье последних минут. И ты права. Ну, конечно. Минуты, станут последними. Для меня одного. И такая фантазия. Жуткое наваждение. И голод уравновесит. А я. Без них. Не могу. И еще неизвестно. Кто окажется гостем. И с кем уже.  Нам предстоит.  Наша последняя трапеза.

Нотный листок. И мой новый законопроект. Верная формула. Подтверждаю.  На обороте листа. Очевидно. Он теперь никому не нужен. А в нем разгадка. Необходимых решений. И я напрасно о нем забываю. Выдумывая начало конца.  И моя выдумка помогает. И, Сольвейг, ты замечаешь. Да, мы встретим гостей во всеоружии. И только, пожалуй. Хлеб надо будет испечь. А без  Романенко и без Маши мы ничего не сумеем. И вот. Простое, казалось бы. И несбыточно. И я чувствую, как сжимается кольцо. Вокруг моей жизни. В родном поселке. А решение принято. Нотный листок. Можно оставить. Посередине стола. Никто не поймет. И не пропоет. Мою мелодию детства. И только я. Читая ноты. Вполголоса вспоминаю. Эту мелодию, тогда сочиненную мной. И Сольвейг не удивляется. А ведь я ничего ей не рассказывал. Об этом листке. Все как надо. И  вот одиночество.

А дело в том, что кружки нужно соединять. Кривыми зелеными линиями. Так, чтобы их никто не заметил. На исчезнувшей карте. И я знаю, как это сделать. И с какими людьми. Уже сейчас. Пора начинать консультации. А где  эти люди. Подсказывает. Полдневная тишина. Их нужно точно так же, как сына, Павла, создавать воображением. И собирать. В этой комнате. И это сделать очень легко. Потому что они готовы. И только ждут моих усилий. Да, разумеется, это не они, а их двойники. Ну и что же? Сначала так. А потом. Они разнесут благую весть по всей моей невидимой панораме.  И вот  Сольвейг встает. Идет к белой печке. Ощупывает. Беленые углубления в ней. Что-то ищет. Она долго шарит. Находит спички. Потом. Неслышным шагом. Идет в черный угол. И там опять зажигает лампадку. Перед черноликой иконой. И это как раз то, что нужно. В такой хмурый           день. И в час ожиданий.

Моя мелодия. Воспоминание и молитва. Я тогда очень хотел. Чтобы отец. Еле слышным фальцетом. Пропел ее здесь. В этой избе. И ведь я ее сочинил и записал для него. И побоялся. Ему показать. И так и оставил. В этом альбомчике. И как будто забыл. И вот. Он сохранился. Или это все вновь. Кажется мне.  А мой некрасивый тембр. Немного напоминает прекрасный голос отца. И я как можно тише пою. И заглушаю. Ненужные шумы на улице. И создаю тишину. И еще немного. И я сумею усилием воли и моим особым умением, вызвать вновь двойничество Павла. И собрать в светлице. Много людей.  И сообщить им. Кратко и четко.  Мой спасительный план.

 

 

 

8.

А вы. Конечно. Вы повторяете. Что еще. Мне остается? Вы говорите. Подобных событий. Не может быть. А потому и выхода нет. Выдумал. Прерывай поскорее. И уходи. Туда. К себе.  В реальное измерение. И в такой ситуации. Поверь мне. Любые твои фантомы. Уйдут вместе с тобой. И по дороге. Заменятся тем, что реально. И от чего ты сбежал. Как политик. Вообразив такой поворот. И разумеется. Любой абсурд. Полезен. Как отдых. От настоящего дела. Ну что? Невинная пауза. Просыпайся и приступай. Окончательно. Понял? И это было бы хорошо. Но Сольвейг. И все они. Здесь.

И нельзя. Никакое дело. Начать и кончить. Пока они. Здесь. И больше нигде.

И если ты. Хочешь серьезно. Поскорее. И не спеша. Нить за нитью. Распутывай то, что сам затянул. В неразрубаемый узел. Пробую. Нет. Размыты границы. Многообразье миров. Уже нельзя поделить. И в нем оторвать одно от другого. И кто-то один. Совершил. И уже теперь. И там и тут. Все поменялось. И неужели. Я как политик.  Виноват. И небывало. И неосторожно. Поколебал. Систему границ. А это сейчас. Наиболее страшный. Грех и поступок для человека. И такой вот, как я. Или другой. Поневоле. Бесконечно малый. Влияет. И почему-то. Выпало мне. А все остальные живы. И Платон. И Сократ. И тот чужеземец. Который судил о политике. А старший стоял в стороне. И тот младший, который тоже носил. Имя Сократа. Все они живы. И никто из них. Не знает. Какую роль. Сегодня. Выполнил ты.

А что касается милых. Родных. И тех. Кто рядом с тобой… И не пробуй. Им объяснять. Тайна – твоя. Храни. И не дай бог. Не выдавай. Ни ее. Ни себя. А вообще. Она должна была бы. Обрадовать их. Начни. С молодого Сократа. Ну, а тот, старший. Сам догадается. И уже потом чужеземец. Объявит. И политика поменяется в прошлом. И только там. Возможны еще. Осознанные влияния. И по закону. Которому ты. Положил начало. Они, осознанные. Кругами. Как-нибудь. Оттуда уже. Доберутся до нас. И неизвестно когда. А у тебя – задача. Не улыбайся. И веди себя, как будто ничего не случилось.  И тогда еще тебя. Примут как надежного человека. И если кое-кто заподозрит.  И обнаружит. Что-то странное в твоем поведении. И в этом  особом. И неадекватном. Выражении лица твоего. Повторяю, даже если это случится. Никто не поймет. Или тогда надо. Им. Становиться тобой.

И пока я размышляю, Сольвейг уже все почувствовала. И по-своему  поняла. И неотрывно смотрит. И так, мне кажется, она еще никогда не видела прежде. И вот подняла голову. И даже слегка отстранила меня. Чтобы лучше распознать что-то новое. И в то же время. Обыкновенно. И ничего не произошло.  И я тот же самый. И поэтому даже. Она ни о чем не спрашивает. И не ждет никаких слов. И я подтверждаю. Кивком головы. Подтверждаю. Еще и еще раз. Да, ничего не случилось. Правильно. И не надо сейчас. И я не сумею. И невозможно. А ты отвлекись. Посмотри в окно. Или еще лучше. Подойдем. Прикоснемся ладонями. К белой холодной печке.  Видишь меня?

Синие входят в избу. Четыре парня. Рост одинаковый. И как будто бы лица похожи.  Где и когда выведена такая порода.  Близнецы. Почему никто не знал. И не замечал. Впечатление. Значит, уже, по крайней мере, двадцать лет. Улучшали. Русскую расу. И так успешно. И не отличишь одного от другого. Кажется, расчетверился один. А всего вернее. Подобрана автоколонна. Петр предположил. Что если я увижу близко. В нашей избе. Таких близнецов. Сам собой. Во мне и в Сольвейг. В матери и в отце. Произойдет психологический слом. И поэтому. С нами лучше всего разговаривать на таком языке. Ошибаешься, Петр. Воображение политика. Опережает любую реальность. И я уже подсчитал. Здесь их только четверо. А я представил себе миллионы. Значит, время переговоров прошло. И за двадцать лет. По всей России. Втайне сделана эта работа. И вот ее результат.

Близнецы входят свободно. И с четырех сторон. Садятся к столу. Каждый вынимает еду и питье. Аккуратно. И только свое. Друг друга не угощают. И при этом какой-то незначащий разговор. Вполголоса. Продолжение того, о чем говорили. На слух непонятно. А я уже знаю, о чем. Но это неважно. Куда важней. Загадка.  Мы для них четверых не существуем. Стоим. И я подпираю спиной холодную печку. И обнимаю Сольвейг.  А она прячет лицо. На груди у меня. Под курткой моей. Она их не видит. И не хочет знать, что они сидят за нашим столом. Я ее укрываю. И как будто стою у печки один. И прихожу в себя. И понемногу. Овладеваю собой. И даже начинаю прислушиваться. К их разговору. А они. Вполголоса и еще тише. Знаю о чем. А расслышать уже не могу. И как будто специально. Проверяю себя. То ли я понял, что происходит на самом деле. Сольвейг затаила дыхание. И я затаил. Да,  все точно. Все так.

Трапеза и совещание длятся. Мы садимся на лавку. Рядом с кадкой, в которой еще недавно подымалось тесто для домашнего хлеба. Чуть приметный запах вчерашней горячей выпечки сразу куда-то исчез. И в избе от стола потянулся какой-то совсем чужой, масляный запах. Близнецы едят, говорят и не курят. Вот удивительно. И это предусмотрено младшим сыном Петром. Поработали славно. И вот она в итоге. Чистая русская раса. Теперь надо потихоньку выдавливать всех, кто под нее не подходит. И я вспоминаю мои разговоры с Петром. Ни разу не было случая, чтобы он сводил на эту тему нашу беседу. Но я точно уверен, что это его этностратегический план. Узнаю  молодого политика.  Только бы сейчас Романенко не заглянул в нашу избу. А то его мгновенно заметят. Обернутся. Прервут заседание четырех. И   на него как один. Уставятся, не вставая навстречу. И заодно обнаружат меня.

Думаю, Романенко придет. Чтобы нас открыто вывести из избы и на синем своем мерседесе. Увезти из этого центра. И такое было бы правильно. После того, как четверо сели за стол. Но я почему-то вслушиваюсь и пытаюсь поймать звуки приближенья машины Петра. И решаю глупый вопрос. Кто из них скорее успеет. И будто бы от того, кто поспешит и первым подъедет, будто бы от этой глупости зависит вся последующая цепочка событий.  В ту или в эту сторону. Сольвейг. Сдержи дыхание. И ни в коем случае – в голос. Тихо. Тихо. И сам я. Зажимаю себя. И тут. Ни звука. А то ведь… Ну, конечно… Эти четверо синих. Здесь. В избе.  Поджидают его.

Я даже боюсь представить себе. Что будет с ним. Когда он подъедет сюда. На своем синем джипе. Или у него другая марка. Не заметил. И не запомнил. А вот. Тишина. Как будто слушает. И потому замерла. И эти четыре парня. Застыли. Неподвижною группой. За нашим столом. И один спиною ко мне. Заслоняет лицо другого. А двое других. Справа и слева. Профили. С той и с другой стороны. И я вроде бы с четырех сторон. Вижу одного человека. Подвинься куда-нибудь. Хочу из-за твоей спины. Увидеть  его лицо. Оно одно. Различия скрыты. Положеньем сидящих. Они как один. И такого, повторяю себе, не может быть. Я, еще учителем, привык совсем к другому. Но тогда я ходил по классу. И видел ребят. В разных ракурсах и поворотах. А тут оказался прижатым к стене. Сидя на лавке. И чтобы как-нибудь. Помешать им и заглушить их ожидание. Двигаю кадку. Левой рукой.

Звук очень резкий. Но Сольвейг не вздрогнула. И они по-прежнему. Сидят неподвижно. И тут меня охватывает. Учительский гнев. А он у меня, как правило, не имеет причины. Вдруг. Потому что иначе. Нельзя помочь. Им и себе. И кто-то обязан. Взорвать подчиненность. Одному настроению.  Кто-то.  Учитель.  Который  ходит по классу. И все видит. С разных сторон. И наконец. Мы выпадаем. Из нелепого. Оцепенения. Понимаешь. Всем это нужно. И вот я встаю. И, громко стуча сапогами, прямо иду. К ним, к четверым. Чтобы их разглядеть. И увидеть отличия. Одного от другого. И удивительно. Даже эти звуки. Эти шаги. Никого из них. Не сдвинули. И не заставили пошевелиться. И я обхожу. Вокруг стола. И ничего в них. Не могу обнаружить. Потому что сидят. Напротив друг друга. И опять.  У них пока одно и то же лицо. Но с разных сторон. Гнев. Шаги. А все равно понапрасну.

Шаги мои перекрывают. Невыносимую тишину. Мешают. Услышать. Приближенье машины. А им, четверым, все равно. Поистине русская раса. Вот. Броди по светлице. Оглядывайся. Изучай. И неужели. Даже это. Предписано им. Сидеть и молчать. И не двигаться. И чтобы я всмотрелся. И, наконец, осознал. Что значит. Победа Петра. Все просто. Истина. Предельно проста. И я невольно. Изумляюсь тому. Как вырос мой сын. Если он. Все это придумал. И рассчитал. Вот он. Говорит со мной. Этим способом. А от стола. Исходит масляный запах. Ближе и ближе. Вдыхаю. И отступаю. И вновь, почти на расстоянии шага. Минуту, по крайней мере. За каждой спиной. Какое-то наваждение. Нарочно кашляю. Шаркаю по полу. Никто не поводит ухом. И не оборачивается. Вы догадываетесь. Оказывается. Гнев им не нужен. Они и без гнева. Сейчас выполняют задачу. И я не могу им помешать.

Глупое положение. И если я увижу сына. То я скажу ему. Что это верх его мастерства.  А между тем. Время идет. И нужно. Взорвать ситуацию. И вообще. Припоминаю. Бывали  уроки. И не какие-то секунды, минуты. А все сорок пять. И вот помню один из таких случаев. Прямо в подробностях. И такой тишины. Как тогда. Не случалось ни разу. В жизни моей. И сейчас. Оглядываюсь. Все есть. И белая печка. И лавка. И кадка. Сольвейг.  Боится и ждет. Ну, что ты. Нет. Не надо бояться. Было такое. И,  как видишь, я жив. И вот. Сколько учеников. А они присылают своих. И ты успокойся. Моя встреча с ними. Уже неизбежна. И потому. Убиваться не надо. Ну, подожди.

Подъезжают машины. Сразу две. Только этого. И не хватало. Узнаю по звуку. Любую из двух иномарок. И вот сейчас. Откроется дверь. И оба войдут. И тогда. Все сразу произойдет. Потому что все подготовлено. И навстречу им. Встанут четыре. А тут еще мы вдвоем. И только Маша моя.  Там, одна. В далекой избе. Или уходит пешком. До железной дороги. Вернее второе. А может быть, и она. По следам. Заглянет сюда. А может быть, она. Там, на вершине сопки. Там – разговаривает со мной. И еще не знает. Чем разрешится. Наша небывалая встреча. Машины подъехали. И стоят. И из них никто не выходят. Ну, конечно. Только тут. Они, за рулем. Увидели и узнали друг друга. И обдумывают, как поступить. А эти четверо. Пошевелились и встали. И вот стоят. Прямо передо мной. И тут. Я мог бы очень спокойно. Их разглядеть. И невольно. Определяю. Да, безусловно. Это они. Разные люди.

А тут. Секунды. И вот уже длятся минуты. И невозможная тишина. И никто не входит в избу. И только я шагаю взад и вперед. Как перед строем. И теперь они. Взглядами изучают меня. И, думаю, узнают. Законодателя. Автора законопроекта. А  вернее, уже  никто из них. Не готов узнавать. Да и некого. Я, как политик, им неизвестен. И они вообще. Свободны от знаний.  Кроме тех сведений, которые им нужны, чтобы решить поставленную задачу. И они почему-то и видят, и не видят меня. И как будто следят. За кем-то иным. А он, другой, ходит по комнате. И его нет, а он все равно ходит и ходит. И за ним в первую очередь. Надо следить. И вот я останавливаюсь. И оглядываюсь. Нет никого, кроме нас. Половицы не прогибаются. И не слышу никаких верных шагов. И никакого дыхания рядом. И никакого присутствия. Но я невольно сам начинаю следить за тем, как они видят кого-то. За мной.

У них,  четверых. Одинаково молодые лица. И я не могу судить. Потому что они, четверо, свободны от знаний. А я политик. И все, что не имеет моих стариковских примет, кажется мне. Единообразием тождества.  И хорошо бы сейчас. Вдруг затеять. Разговор. И кое-что объяснить. И я начну. Прямо с того, что они кого-то видят и за кем-то следят. И я знаю, за кем. И знаю задачу. Которую перед ними поставил мой сын. И при этом слове «сын» они вдруг изменятся. Каждый по-своему. И я, не спрашивая, как их зовут, Определю. По имени каждого. И они улыбнутся. Потому что я перепутал их имена. Поправят. А я не смогу запомнить. И опять ошибусь. И опять улыбки, усмешки. И поправят опять. И я махну рукой. И продолжу. И объясню, кто  ходит взад и вперед. За моею спиной. И подожду. Поправят меня. И, к сожалению, уже на этот раз. Их поправки необязательны. Точное попадание.

А я не могу запомнить. Имен. И объяснений моих. Но замечаю. Беседа вполне удается. И одновременно, вместе с ними прислушиваюсь, что происходит во дворе, у порога избы. А там ничего не происходит. И длится, длится. Непонятная тишина. И меня с этой четверкой роднит наше общее недоумение. Вот  они уже. Переглядываются. И кое-что. Друг другу. На особом языке. Полунамеков. Как будто я тоже понимаю. Этот язык.  И я кивком головы. Подтверждаю, что вполне хорошо. То, что они выдают. Разговором своим. А я не выдаю ничего. Но стою и делаю вид, что от них  много узнал и что-то им сообщил. И мы ожидаем. И с нами тот, кто за мной.

И наконец-то я и впрямь понимаю, кто он такой. И мне удивительно, что я не почувствовал сразу. Нет, это не тот чужеземец из диалога Платона, который обсуждал, что такое политик. И не тот младший Сократ. Который поддерживал с ним разговор. И, уж тем более, совсем не тот молчаливый Старший. Это Павел, мой сын. Очкарик. И вы мне скажите, как он тут оказался. И почему его нет. А он все равно присутствует. И ходит взад и вперед. И это не просто воображение. Да, посмотрите. Вот моя Сольвейг, там, сидя на лавке, тоже видит его. Да и эти четверо. Их не обманешь. Русская раса. И уж если у них интерес, то, значит, кто-то есть у меня за спиной. И это он. И меня сразу пронзает страшная мысль. А что если уже и в самом деле он только так и может. Появиться теперь. Конспиратор.  Особый. И вполне современный. Попробуй, возьми. Нет его. А вот он вроде бы здесь.

А что если он так везде, а не только в нашей избе. И больше его никак не  увидишь. Размыты. Границы между мирами. Но, быть может, остается невообразимая память о них. И о границах, и о мирах. И кто перешагнет ее,  а это легко, после того, что случилось, и в чем ты сам виноват, он получает страшную силу. А может исчезнуть. И теперь является только так. Ну, конечно, фантазия, но она кое-что объясняет. А нужно ли мне объяснять? А еще кому? Что мы сделали с ним. И, главное, что я сам сотворил. Что? Попробуешь объяснить? Кому? Нет, все не так. И эти четыре парня. Каждый по-своему. Всматриваются в пустоту. Вот я опять. Их имена. Позабыл. Но правый. Немного повыше. А левый. Пошире в плечах. А те в середине. Двое. Вот уже и впрямь. Настоящие близнецы. Никаких различий. И то, что они. Видят его. Или чувствуют. Павел. Скорее скажи. А это. Им и мне непонятно.

Хлопнула дверца машины. Одна и другая. И снова хлопок. Одна. Какая из них?  И мы опять ожидаем. А там, за порогом. Тишина и молчание. Что происходит. Рвануться туда. Или стоять. И то, и другое. Грозит катастрофой. И, несмотря на то, что я знаю и так. Получить подтверждение…  И вот, оказывается, все равно. Знание и незнание. Отождествились. Простите. И я напоминаю себе. Воля отца. Имеет пределы. А я уже рванулся к дверям. Но четверо. Мне преграждают путь. И вот почему. Их четверо. И даже это. Предусмотрено младшим. И мгновенно. Оцениваю. Да, синие близнецы. Не пустят меня. И все равно. Попробуйте удержать. И оказывается, у старика. Прежняя сила, как в детстве. И вы не знаете. Меня однажды отец пытался ухватить и скрутить руки мои за спиной. И была причина. И я не помнил себя. И теперь нужно  именно так жить и так поступать. И я готов ко всему.

Но тут настежь распахивается дверь избы. И сначала на пороге нет никого. А потом появляются оба. Они. Романенко и Петр. Входит первый. А потом и второй. И Романенко сначала. А за ним нагибается Петр. Чтобы не задеть о косяк. И я застываю на месте. И сразу отчетливо спрашиваю себя. Есть ли кто у меня за спиной. Тишина. И мы неподвижны. А я как будто улавливаю шаги. Стой. Не оглядывайся. Осторожно. И вот четверо медленно расступаются и бесшумно становятся по двое справа и слева. Жаль, никто не запомнит, как происходит это событие новейшей истории. И я сам не могу объяснить, откуда вдруг, минуя двоих, Сольвейг оказывается  рядом со мной.

 

 

 

9.

Минуя двоих. А это, по идее, никак невозможно. Вот охрана. Да еще на глазах у Петра.  Но Сольвейг прошла. И никто  не заметил. А может быть. Мой младший предусмотрел. Романенко тоже еще молодой. Очень похож. На своего юного деда. Каким он был. В самом конце 50-х годов.  Я чувствую,  Сольвейг всматривается в него. И без слов хочет спросить, где Маша. И молчит. Потому что нельзя. При Петре. А тот. Неужели не видит. Что под стражей.  Отец и мать перед ним. А справа и слева. Они. Синие близнецы. Видит, конечно. И вот могу сличить. Его. С тем, каким он мне снился. Там, в  депутатской моей комнате, в Думе.  Одно к одному. Он очень похож. Он тот  же самый. И это значит – еще одно измерение. И оно мне приснилось тогда.

Что теперь? Заговорить? С кем из них? И вообще. Как победитель   решается переступить через этот порог. А, понимаю.  Мы вдвоем. Сольвейг и я. Закрываем от Петра. Старшего брата. Которого нет. Его. Неуловимого конспиратора. А он почему-то. Именно здесь. Невидимый. И по-прежнему неслышным и утаенным шагом. Ходит взад и вперед. У меня за спиной. И теперь мы единственная преграда к тому, чтобы  взяли его. И даже если бы Романенко ухитрился и незаметно и осторожно вывел бы нас отсюда, из нашей избы. Если бы. Если бы. Нет. Мы не можем уйти. Нет никого. Но мы продолжаем стоять. И в душе. Только один вопрос. Неужели Петр. Попытается отодвинуть меня. И туда заглянет. Где отсутствие наше. И где  начало всех измерений. Любовь. Там сегодня сместились границы. И я один виноват. И туда я не могу допустить никого. Тем более его. Младшего сына.

И все-таки Романенко смело подходит ко мне. И я вдруг понимаю.  Да, причина в нас. И вот мы уйдем. И опустеет светлица. И сразу исчезнет он. Кто невидимо ходит взад и вперед. И потому нас не должны отпускать. Но Романенко затем и приехал. Чтобы нам благословить и покинуть избу. И я, под пристальным взглядом Петра, как будто в последний раз, оглядываю  полутемное помещение. Вот. Четыре угла. Один из них – над беленой печкой. Наверху лежанка, и там темнота. А тут напротив. Совсем в другом конце комнаты. Между окнами черный угол. В котором икона. И перед ней. Теплится. Кем-то зажженная. Еле приметная. Рубиновая лампадка. И чуть отсвечивает. Золото нимба. И почему-то мне кажется. Это в последний раз. И  никогда меня так не схватывала и так не сжимала мне грудь невыносимая прощальная боль. А ведь она уже, как у Сократа, и есть мой внутренний  бог.

Некогда объяснять. И себе самому. И Сольвейг. Но я все-таки спрашиваю пожатьем руки и узнаю по ответному холоду, что она, моя Сольвейг, уже осмотрела  комнату и лампадку. И еще крашеный пол. И желтые подоконники. И то, что из окон видно отсюда. И то, что не видно. И то, что не хочется видеть сейчас. Но пора. И мы вдвоем укрываем. Тайну, ради которой Петр возвратился ко мне. Да, все правильно. Младший сын. Отойди. Дай мне дорогу. Видишь, мать проходит. И то, что я не заметил, запомнит она. И подскажет потом. Когда мы будем одни. И неожиданно. Петр отворачивается. И отпускает. Мать и меня. Так. Не глядя. Без единого слова.

Прощание тяжело. Подожди. Отвоеван центр. Из которого должна была бы начаться. Моя и твоя политика. Моя и твоя. Мы выходим в темные сенцы. Там, за нами, светлица. И только лампадка в углу. Продолжает гореть. И уже обреченно, без нас. В покинутой комнате. Напоминает Петру. О том, что мы  здесь.  Ожидали чего-то. И какое-то чудо. Не состоялось в нашей избе. А теперь. Полутьма. Пустота. И обреченность. И я не знаю, что делает Петр. И как он стоит. И подходит ли он. К черноликой иконе. Или по-прежнему. Отворачивается от нас. От отца и от матери. Которых он отпустил. И кого уже нет. А вместо них. Четверо близнецов. И они по-прежнему стражи. Справа и слева. И стерегут пустоту – отсутствие. Матери и отца. И наверно, такая немая сцена. Еще продолжается. И я ее легко представляю себе. Но вообразить не могу. И не знаю. Откуда вдруг  тишина. В покинутой комнате.

Романенко на ощупь. В сенцах. В коридорчике. В темноте. Ведет нас уверенно. И натыкается на поленницу дров. Которую сам он еще вчера аккуратно сложил у стены перед лавкой. У выхода. И я вдруг с небывалой тоской ощутил вкус вчерашнего хлеба. И запах его. Остается в сенцах. И тут еще и другие запахи. Теплого уютного дома. А мы нащупываем дверь. И выходим наружу. И зажмуриваемся. И слепнем. От яркого света. Приоткрываю веки. Почему так светло. Сеется дождик. А перед нами. Два мерседеса.  У Петра черный, а у Романенко синего цвета. И они стоят бок о бок и ждут. И спаситель наш как будто не хочет. Нас посадить в машину. И смотрит в небо. И выжидает. И над нами. Тонкий ровный облачный слой. И вот-вот. Он совсем поредеет.  И земля  слепит изумрудной мокрой травой. И впереди. Преграждая путь. Ярко белеют руины. Прежней церковной ограды.

И я вижу. Эти камни-руины. Спасителя убеждают. И он, взглянув на часы. Быстро сажает нас. В свой мерседес. Я и Сольвейг сзади. А он,  Романенко, весь покраснев, рывком оборачивается к нам. И как будто бы хочет сам убедить себя. Что мы еще здесь. И резко, рывками, выруливает по мокрой  траве на главную большую дорогу деревни. Машинные колеи впитали воду. И вообще. Песчаный сиреневый путь. Кажется ровным. Слева избы. Справа бывшее церковное кладбище. Мы стремительно летим вперед. Мимо того, что справа и слева. И я зажмуриваюсь. И чувствую, как машина дрожит. Помимо ровного мгновенно быстрого хода.  Речка в конце деревни. Переезд. И мы попадаем. В молодой сосняк. Вот сельское кладбище. Там, над могилами, нет никого. Скорее, скорее. Справа в сосняке. Первая сопка.  Не вижу. Или сосны скрывают. Вроде бы нет. Ну, конечно, мы ее догоняем.

Вот. Машина летит. А за обочинами дороги. Места. Одно красивей другого. И становится еще светлее, чем было. И уже  расставаться не с чем. А Романенко оглядывается и смотрит справа налево. И впервые замечаю, как мастерски он ведет мерседес.  И вдруг понимаю. Он, видимо, хочет куда-то свернуть. А рука на руле сама собой ползет по ободу и подымается вверх. И на руке часы. И я почему-то пытаюсь разглядеть, сколько времени. У него. И даже не сверяю с моими. Как будто их нет. Подожди. Подожди. Вот он что-то увидел. На своем циферблате. Мгновенный взгляд вправо и влево. И машина его тормозит. И наш Романенко. Вот он. Рядом. Уже стоит на дороге.

Мы не верим, что надо из теплой машины выйти к нему. Но он поглядывает на часы. И торопит. Жестом и взглядом. Наконец, открывает машину. Сольвейг выходит. А я – с другой стороны. И над нами – ровные облака. Дождик-воспоминание. Или еще невидимо сеется небесная пыль. Свежо и свободно. И почему-то хочу. Стоять и стоять на влажной дороге. Справа и слева сосняк. Вблизи – яркий, до боли. А вдали он уходит в туман. И вновь Романенко в машине. Один. Туда. Слева лиловая просека. Он сворачивает с дороги. Сильно, умело, по зарослям. И в них пропадает. И, уезжая, мне из машины жестом – идите вперед. А мы стоим. И я, наконец,  выкрикиваю. Сольвейг, скорее. Там, далеко, железнодорожное полотно. Станция. Маша там давно ожидает нас. А мы втроем. Догоним. Тоже пешком. Но это потом. А сейчас, пока, немного.  Иди одна. А я его подожду.

Сольвейг покачивает головой. И остается. И мы не знаем, что делать. И она следит за моею рукой. Чтобы я не взглянул на часы. А я все равно. Подымаю руку.  И словно хочу поправить. Мою седину. И поправляю. И она влажная от незаметной пыли дождя. А я ничего не успел разглядеть. И потому опускаю руку. И снова смотрю. Вполне выдаю себя. Нужны часы. На руке Романенко. Но и мои показывают определенно. То, чего я не знаю. Только одно. И вот. Минутная стрелка подходит. И еще остается десять минут. Или минута. Или уже секунды. И Романенко выходит из леса. И на расстоянии. Жестом. Отсылает нас от себя. Да. Скорее отсюда. Скорее. На станцию. К железной дороге. Туда. И мы. Понимаем и не бежим. И следим и ждем, пока он взглянет. На свой циферблат. И  зажмурится. И вдруг ладонями. Зажмет свои уши. И сгорбится. И один, как мы, застынет на месте.

Подожди. Подожди. Секунда. Секунда. И вот он оглядывается. И я не слышу и не сознаю. Что со мной. Почему никакого звука. Белая вспышка. Заметно. Дорога дрогнула. И оттуда. Вверх. В небо.  И к нам. По заросшей просеке. Выкатываются. Перекрывая дорогу назад. Клубы черного дыма. И неужели такое возможно. Ветер? Нет. Взрывная волна. И как раз оттуда. Секунда в секунду. Или раньше времени. И уж во всяком случае. Романенко успел. Не остаемся. Поневоле пешком. Но дальше было нельзя. Молодец. А он стоит неподвижно. И клубы черного дыма. Уже охватили его. И еще немного. И доберутся до нас. Ну, давайте. Скорей.  К железной дороге. Стоим. И не сходим с места. И ждем. И оно.  Только что было.  И не можем оторвать от себя. И отодвинуть. Как мы сидели вместе. В той же машине. И я знал, что ее ожидает. И стрелка часов.  Подбегала уже. К неизвестной черте.

Мы стоим. А над нами. Темно-синий гриб.  Но ты, Сольвейг, слышала звук. А почему я не слышал. И почему не обратил внимания. И  меня отвлекала. Какая-то мысль. И я не могу вспомнить. Ну, подскажи. Да, это он, спаситель. А я думал, что это его надо спасать. И вот он – как будто оглох. От грохота. И зажимает уши руками. Да. Теми ладонями, какими нас отсылал от себя.  Иду к нему. Страшный масляный запах. Нет, не масляный. Что-то совсем другое. Не могу назвать. И догадаться. Подхожу и вздрагиваю. Он, Романенко, вдруг. На глазах у меня. Темнеет и становится черным. И я усмехаюсь. И сам почернелой рукой. Беру его за плечо. И вывожу на дорогу.

Запах из леса. Не дай Бог. Разгорится. И мы станем причиной. И потому безнадежно. Оглядываемся. Туда, где в дыму. Недавняя просека. И оттуда. И с неба. Нас накрывает. И, кажется,  туча уже поползла по земле. И ничего не видно. И где же он – синий спасительный ливень. Горячая гарь. Попробуй вдохни. Мы теряем друг друга. И вот вроде бы я один. И подо мною дорога.  Но и она почернела. И прямо в нос бьет. Проклятая горячая гарь. Да. Произошло. И как будто бы я один в эпицентре. А где они? Романенко рядом. И вот я чувствую пальцами. Его молодое плечо. А вот и Сольвейг. В двух шагах от меня. И тьма обжигает. Разворачивается. И начинает редеть. А там, в дыму, глубоко и вокруг нас. Полыхает пожар. Но это горит мерседес. И воображаю… Неужели сосняк уцелел. Предвижу. И слава Богу. Не разгорится. Да, не пожалели тротила. И спрятали так, что нельзя обезвредить.

Что-то удерживает нас. Какое-то одно. И, наверно, общее чувство. Безумно и немотивированно. Побыть в эпицентре. Я знаю, отсюда. Нужно скрываться. Как можно быстрее. Пешком. Но то, что мы были здесь. Обнаружит каждый. По нашему виду. Ну, еще подождем. И вдруг. Спасение. Мгновенная мысль. У меня. Что вы? Понимаете? Нас никто не догонит. Потому что. Взрыв заготовлен. И, наверно, сейчас. Там, в деревне. И в нашей избе. Услыхали его. И успокоились. Думая, что мы втроем. По дороге. Уже перешли. В большое мое измерение. В то, что было. У меня за спиной. И куда заглядывал Петр. Да, он полагает, что помог нам соединиться. Друг с другом. И с тем кровным очкариком-конспиратором. Тем, который шагал. Взад и вперед. А он, младший, думает. Он уверен. Он рассчитал. Он повелел. И эти ребята.  Уверены. И выполняют. И ошибаются. И все у них. Как всегда.

Жалею. И улыбаюсь в дыму. И подвожу Романенко. Прямо к Сольвейг моей. Которая, как и он, все поняла. И никому из них не надо ничего объяснять. Тут безопасно пока. Никто не подъедет. И не проверит, где мы. И этот громадный шар. Черного дыма. Скрывает нас ото всех. Но понемногу. Все-таки нужно. Из него уходить. Маша, наверно, я думаю, слышала взрыв.  И оттуда. От станции. Она уже спешит нам навстречу. И представляю, что с ней. Да, хорошо представляю. Маша моя не может поверить. И никогда не поверит. И она ошибается редко.  И сейчас, как видите, не ошиблась. И вот мы втроем. И выходим из облака. Жаль, что она еще далеко и не видит. Поспешим. Ради нее. А у Романенко там. Недалеко от станции. Второй мерседес. Белого цвета. Фантазия. Вот он рядом. Спрашиваю об этом. Ну, что? Где машина. Втайне от всех. Она. Там. Или нет. И он смеется невольно.

Пешком. Понемногу. Выбредаем. И наконец над нами. Ровное серое небо. И что-то очень приятное. И я понять не могу. Прохладный ровный сиреневый дождь. Может быть, он смоет. Черную копоть. Нет, не смывает. Она какая-то.  Въедливая и маслянистая. И все равно приятно. Светлеет и розовеет. Ладонь. А я протягиваю руку ладошкой вверх и рассматриваю, пока идем по дороге. Ладошка и скрытая в дожде белая даль. И ничего не вижу пока. Очень кстати. Этот ливень. Он, конечно, погасит пожар. Оглядываюсь. И там  ничего. И там  побелело. Сильные струи. Холодно. И все же. Не смывается. И не погаснет. И нет никакой машины. И только один.  Холодный синий потоп.

Разговор о том, что случилось. И о том, что могло бы произойти. Да, спрятали так, что даже я не сумел обнаружить. А почему известно. И как рассчитано время? Не знаю. Порой интуиция вернее всего. И так уже было у вас. И в Москве. И здесь, в Климовщине. И это все. И не спрашивайте ни о чем. И что сказал, то сказал. Остальное тайна. Внутренний голос. А иначе было нельзя. Как? Пешком от порога избы? Автоматная очередь. И мы бы стали первыми жертвами. Но я заметил, когда он в избе смотрел на часы. И те четверо переглянулись. Они молодые. Хочется жить. Но дисциплина превыше всего. И вот согласились. И вообще. Быть поближе к вождю.  Безопаснее. А он погибнет последним. Если придется. И у него на часах. Я заметил. Синяя стрелка. Помимо часовой и минутной. А я шел с ним рядом и видел. Синяя. Вот он посматривал на нее. И так несколько раз. И я догадался.

Ну, ладно. Главное ты рассказал. Остальное понятно. Сиреневая дорога под нами превращается в речку. Справа и слева – подъем. Сосновые чащи. Тоненькие, прямые, сизые, красные  молодые стволы. И ни одной просеки. Наша дорога – самое низкое место. И дождевой поток по колеям бежит нам навстречу. А с неба ливень. А почему теплее. Или от быстрой ходьбы. Куртка моя давно уже на плечах у Сольвейг. А Романенко мне отдал, и я на  голову ей набросил его  черный прорезиненный плащ. И стучат в голове. Предположения и слова. Потому что. Главное сказано. А остальное. Проверить пора. И ведь он, Петр, как раз по этой дороге скоро поедет назад. У сына. Моя интуиция. И я вспоминаю. Московские сновидения. И  зачем ему здесь, в деревне. Автоколонна. И неужели это все против нас. Тех, кто на дороге сейчас. Безумие. Расчет. Или что-то иное. И оно. Придумано или нет.

И я размышляю вслух. И не боюсь, что меня услышат. И чем больше  говорю себе о нас четверых, тем больше осознаю. Что еще кто-то дублирует. Каждый мой шаг. И шум ливня заглушает слова. Да и потом. В моих размышлениях. Есть что послушать. И Романенко, и Сольвейг. И я обнаруживаю. Что уже говорю. С кем-то иным. А ему в этом ливне. Хорошо со мной. И легко. И надо прислушаться. К тому, что он возражает. Пора. И я засекаю. И даже знаю заранее то, чего не знаю совсем. И неужели Сократ. Вот он. В струях дождя. Мелькает фигура. И пропадает. И вновь появляется. И это при них, при двоих. И в такие минуты. И я не могу притворяться и  утаить. Милая Сольвейг совсем рядом со мной.  Романенко слегка позади. И я не вижу их лиц. А курносый лик молодого Сократа. Мерцает определенно и четко. И у тебя ничего не выходит. Как видишь, мы живы. А где ты? Зачем?

Эйдосы. Эйдосы. Уже не на белой стене. А в белом дожде. И я понимаю. Это они согревают меня. И теперь. Надо о них. Рассказать. И они отогреют. И вообще для него – самое   время. Но кое-что изменилось. В том измерении.  И опять меняется. Там и здесь. И я не должен и не хочу. Никуда уходить. И твердо  решил. Останови, Сократ. Останови. Поток своей греческой речи. Эйдосы. Эйдосы. Падают с неба. А где наш спикер. И наш президент. И куда они делись. После переворота. И мы не уходим оттуда. Где автоколонны. И развалины церкви. И не идем туда, где наша изба. Но ты говоришь. Вслед за Рабле. Центр повсюду, окружность нигде. А вот и она. Станция. Электричка.

 

 

 

10.

Бежим. Перед нами длинный перрон. Бетонные ступеньки наверх. По перрону Маша навстречу. Электричка подходит. Медленно останавливается. Воображаемая. Потому что здесь электрички не ходят. И никакого перрона. Мимо нас горячий обугленный тепловоз. Вот первый красный вагон. Ливень мешает. И мы втроем по ступенькам. Туда. Проводник поможет. Сольвейг. Маша. Романенко пропускаю вперед. А сам. Еще стою. И смотрю на часы. Проводник понимает меня. Пожилой и как будто знакомый. Трогай, трогай скорей. Мои на площадке вагона. А я на земле. И вот он. С флажком. Мягко и незаметно. Мимо меня. Вагон. Другой. Третий. И никто. Никто. Не кричит.

Поезд ушел. Надо подняться. По ступенькам. В помещение станции. Все как было тогда. Крутая лестница. Направо скамейка. Здесь я сидел. Девятилетний. И на коленях у меня пушистый котенок. А отец и мать рядом в ожидании поезда. Есть фотография. Но теперь никого, ничего.  И скорей в дверь. В маленький зал. И там тоже. Пустота. Касса. Окошко плотно закрыто.  Поезд ушел. А у меня озноб. Они не поняли. Ну, ничего. Проводник. Им объяснит. Холодно. Дрожь. Слава богу. Благополучно отправил. Сейчас бы стакан кипятка. Стучу в окошко. Не отзываются. Касса. Какие билеты. Здесь поезда ходят редко. Наверно, уснули. Или не слышат. За окном и за дверью. Ливень шумит. И теперь уже я один. Брожу взад и вперед. Направо у двери. Громадный титан. И на цепочке. Белая кружка. Почему не заметил сразу? Наливаю. Да. Кипяток. Все, что нужно. Откуда? Здесь. Прямо по волшебству.

Обжигаюсь от кружки. И как будто с губы. Сорвана кожа. И глотнуть нельзя. И еще сильнее. Сотрясает озноб. И перед носом. Пар. И сразу испарина. Боже, как мало, и уже согреваюсь. Ничего. Подыши паром. Остынет. И выпьешь.  Эйдосы уже не в дожде. А над кружкой. И в помещении. И уж конечно. Перелом совершится. Потому что. Все-таки есть источник тепла.  И я никогда не бываю один. Пора оглянуться. И присмотреться. Ко всем углам. Нет ли кого. Гулко. И всегда так бывает. В помещении станций. На железной дороге. Черная гофрированная печь – круглой колонной до самого потолка. Зимою топят. А сейчас. Холодна. И не нужно к ней прикасаться. И еще холоднее. Простудная дрожь. А за печкой отсек. И там у окна. Кто-то сидит. Заглядываю. Трое ребят. Спят, прислоняясь друг к другу.  И ничего. Им тепло. Куртка моя. Уехала в поезде.

Что остается. По крайней мере. Я здесь на свободе. И уже теперь. Тут мой кабинет. И моя квартира. Один из ребят. Потерся виском о плечо другого. Подростки. Двенадцать, пятнадцать лет. Что они делают здесь. Неужели они. Поджидают меня. И спокойно спят. Потому что знают. Что я отсюда никуда не уйду. Отдохните. Сейчас кончится ливень. И я узнаю, куда направить стопы. И пропаду. А пока они спят, надо решить. Но я не могу думать. Стоя на месте. Еще бы одну скамейку. А в руках остывает кружка. И я обожженной губой. Осторожно пью. Кипяток. Выпиваю до дна. И освобождаюсь от титана. И от цепочки. И вновь стою.  И дрожу от озноба.

Ребята проснулись. И сначала один из них.  Сквозь сон. Увидел меня. И мгновенно. Двое других. Открыли глаза. А кто он. Этот мужик. Перед нами. Седой. Черный. Стоит. Неужели он. Из поселка. Или он сбежал. И взорвал мерседес. Прямо в лесу. И он оттуда. Где был атомный взрыв. Интересно. И как он сбежал.  И чего он хочет. А его наверно ищут. И вот он здесь. Ну, все понятно. Пережидает ливень. А потом. Его найдут. И я так думаю. Надо ему помочь. И куда-нибудь в лес. Потому что они везде. И туда-сюда. Ездят машины. Ладно. С автоматами. Автоколонна. Будут взрывать. Ну, совсем как в сериале. А, может быть. Он актер. И его всерьез. Решили взорвать. Понаехала к нам. Целая колонна актеров. И скоро будут сюда. Посмотрим. А вообще. До поезда еще долго. Надо спросить. Это я один. Засыпаю. Все надоело. Одно и то же. Грубо. Глупо. Дешевый грим. И вот непонятный кадр.

И опять. Ребята  уснули. А я стою над ними и читаю их сны. Да, мой Петя. Ты опоздал. А в переводе на язык политики. Переворот обречен. И захлебнется он именно здесь. В Климовщине. Вот ребята. Их не обманешь. Сериал, с настоящими взрывами. С гримом или без грима. Дешевка. Но как быть. Пока они спят. Потому что мои деньги промокли. И уехали в куртке. А сейчас. Кончится дождь. И нужно вернуться туда. В Климовщину. Думаю, ребята меня проведут. По лесу. По берегу речки. Подальше от этой лиловой дороги. К сопкам. А потом надо ведь что-то кушать. И где-то жить. Наверно, там. Все в той же избе. К ночи. Туда. А уже к тому времени. В избе никого не будет. И взрывать ее незачем. Потому что взрыв уже прогремел. И потом это глупость. Взрывать.  Пустую избу. На ночь глядя. Да, ребята слышали. И на всякий случай. Тропками. Добрались до станции. И теперь  проведут назад.

Со стороны может показаться – я заболел. А на самом деле. Даже они, дети, больны. Или нет. Они поставили нам диагноз. Да, поставили всем политикам. И играют нами и в нас. И им уже. Такая игра надоела. Вот видишь. Дождались меня. И спят на станции. Под шум проливного дождя. Заняли всю скамейку. Нет, осталось немного. А я уже не могу стоять на ногах. Осторожно присаживаюсь к ним в самый угол. От окна веет холодом. А слева один из них греет меня. Надо бы выпить еще. Кружку горячей воды. И сейчас. Мне кажется, я не заметил бы, что пью кипяток. Но чтобы выпить, надо встать. А я уже не могу. Жар. Озноб. Все, как положено. В таком состоянии все. Бездарно. Чувствую, бред. Отодвигаюсь. От здорового парня. Видимо, я уже заболел. И все потому, что держусь. В том измерении. Которое все вокруг признают реальностью. Нет, я не разрешаю себе. Нельзя.

Катастрофа. Озноб. И я просыпаюсь вполне. И вздрагиваю. Удивляюсь. Как можно. И как получилось. Вот я, зрелый политик, впадаю в  бредовое состояние.  И вот уже готов. Замешать ребят. В мой замысел. На грани жизни и смерти. Надо скорей уходить. Пока они еще не проснулись. И преступно  ждать. Когда кончился ливень. Сразу. И я дойду наугад.  И как раз по берегу речки. Там, где разлив. К ночи. Как раз. В родную. Пустую избу. Я верю. Там еще осталась хотя бы одна. Буханка хлеба. Где-нибудь. Если я захочу. Но что это. В зале. Прерывая шум дождя. Гулко. За черной печкой. Изнутри. Какой-то отлаженный звук. Неужели. Да-да. Открывают. Окошко билетной кассы.

Видимо, поезд. Где расписание? Или туда, или обратно. А не все ли равно. Передумай. Поедешь в Питер. И все решится. Но без билета. Потому что уехали деньги. Маша сообразит и вернется. Вот как раз. Может быть, это он. Встречный. На первой станции. Пересела. Всего вернее. А может быть, вдвоем с Романенко.  Ну, ты размечтался. И выходит. Ждешь их. Как бы не так. Ну, короче, надо сквозь ливень. По лесу. Вновь туда. В Климовщимну. Там дрова заготовлены. Конспиратор. Ночью никто не поймет. То, что затоплена. Русская печь.  Вот пока. Единственный эйдос. Выходи и грейся. Движением. И скорее запутай следы. В открытом поле. А потом. В сосновую чащу. И не заблудись. И не выйди обратно. К железной дороге. А между тем, касса вполне ожила. Ну, что делать. А ведь мои тоже уехали. Без билетов. Удивительно.  Бред. И безвыходно. И пока еще пауза. Уноси ноги отсюда.

А за окном потемнело. Шум от проливного дождя.  И за ним будет не слышно прибытие поезда. И не надо. При такой погоде нет пассажиров. А ребята по-прежнему спят. И я пригрелся в углу. И вот уже вроде бы задремал. Озноб слабеет. Или, напротив, я совсем ослабел. И не замечаю. И все-таки заставляю себя. Встаю и еще и еще раз. Отступив,  разглядываю моих возможных попутчиков. От которых надо сбежать. Одногодки. По шестнадцати, семнадцати лет. Один похож на подростка Петра. Другой на Павла. А третий совсем Романенко. По типу.  Крепкие.  Одеты модно. И все-таки что-то общее, деревенское в них. Пожалуй, такие в лес не пойдут. А впрочем кто их знает. Как раз. По-моему, им очень легко объяснить. Вот самый правый уже меня разглядел. И они проснулись тогда. И успокоились.  А это значит. Серьезно. И не суди по внешности.  Да,  тут моя новая гвардия.

Старший из них. Тот, что посредине, как будто и вовсе не спит. А только прикрывает глаза. И вот я вижу, как он сейчас направляет их сны. Правый и левый глаз у него прикрыты по-разному. И тут же он без отрыва наблюдает за мной. Да, это лидер. Но я его потерял. Сны его ускользают. Потому что их нет.  И  я уже не могу их читать и отгадывать. Ну что ж? Подключаю мою другую способность. Озноб усиливает ее. И опять слышу какой-то голос. Это его молодое сознание. И это опять вполне достоверно. Осторожно, прикрыв глаза, дрожа от озноба,  стоя над ним, отвечаю ему. Ну, вот. Вполне. Передача мыслей. На расстоянии. Двух шагов. Слова до меня дошли. А общая мысль куда-то пропала. И в итоге я так и не знаю. Что он задумал сейчас. По лесу. По лесу. Разлив. Переход. И обязательно там. Нельзя поверх плотины. И у всех на виду. И даже ночью  теперь они везде поставят охрану.

Соображения верные. А если все-таки пойти не влево, а вправо. Вброд через речку это совсем не то, что вплавь по разливу. К тому же ночью. Когда успокоится ливень. Что если так. Лидер не сразу мне отвечает. Мысленно. Вот они спят. И все-таки надо у них спросить. Конечно. Я не подумал. Они готовы. Но там сосняки. И потом. Долго идти вдоль деревни. И не обогнуть никак. И вдоль автоколонны. И потом церковное кладбище. Ладно. Пойдем все равно.  Домой нельзя.  Там оккупанты. И только одна пустая изба. Та, из которой он. Уехал на мерседесе. Туда в темноте. И его оставим. Надо кое-что притаранить. И поедим вчетвером. И по домам. И до утра. И так, чтобы тихо.

Пассажиры. Один за другим. Очередь. Купят билет и не уходят. Мокрые. А я уже почти высох. Дремлю в самом углу. Вообще задремал. На одну минуту. Просыпаюсь. Ребят рядом со мной нет. И на скамью никто не садится. Пустая. А вокруг. Шум, говор и теснота. Ну вот все само собой. За окном еще темнее. Видимо, ливень как из ведра. Ничего не слышно. И я затерялся. Понимаю из разговоров. Что тут скоро два поезда. Встречных. Туда и сюда. И вот я один. Безденежный и безбилетный. Пройдут составы. Пассажиры исчезнут. И вот я и в самом деле. Останусь один. И тут Маша меня обнаружит. Или один Романенко. Так вернее. Или оба. Но почему их много. И почему они все шумят, а как будто молчат. О самом страшном. Из того, что случилось в России. И очень серьезно. Куда девались ребята. И зачем ушли без меня. А со мной. Жар. И тот же озноб. И ничего не решилось.

Тепловозы еще далеко. А я уже боюсь. Что в толпе. Окажется кто-то. И вместо моих троих. Будут четверо синих. Вообще-то им надо проверять каждый вокзал. Каждую станцию. И уж теперь. Никаких церемоний. Со мной. Потому что я свидетель. Которого мгновенно. Уберут на месте. Но я почему-то. Ищу в толпе. Силуэт Петра. Быть может, он уже здесь. Где-то за печкой. Он должен быть выше всех. На целую голову. А почему силуэт. Поминутно открывается дверь. Или распахнута настежь. А то невозможно дышать. Оттуда какой-то свет. И там свежий воздух. И вот меня так и тянет. Выйти из угла моего. И тогда на фоне двери. Будет Петр-силуэт. А пока. Воображение сквозь дремоту. И мне тяжело. И я кляну себя за то, что уснул. И еще минуту. Продолжаю дремать. А вокруг. Зал набивается людом. Кишит. И как в детских снах. Опасно. И непробудно.  И я скован. По рукам и ногам.

Встаю. Пробираюсь. И как будто. О чьи-то плащи. С удовольствием и поневоле. Вытираю мою копоть и гарь. Или наоборот. Пачкаю всех. Извиняюсь. Напрасно. И никто не слышит меня. В шуме и толкотне. Вот выбрался. И уже на пороге. Вытягиваю ладошку. И держу. Как там на дороге. И она уже не такая черная, как тогда. А может быть, и там показалось. И здесь. Кажется мне. Вообще. Можно идти. И почему-то подумалось. Что если продолжится бред. Они выйдут следом за мной. И я ощущаю что-то в себе. И впереди. Никто не мешает. Ливень? А ведь и это бред мой. И не больше того. Но вдруг. Вижу сквозь дождь. К станции поезд. И точно такой же у него тепловоз. Он такой же масляный, замазанный, красный. И за ним, по-моему, тот же  состав. И я не могу понять. Из Ленинграда или к Пестово.  А вот и с другой стороны. И по другому пути. Такой же. И без остановки. Мгновенно.

Нет, не веселая шутка. Люди рванули отсюда. На Ленинград. Все безопасно. Оглядываюсь. А у меня за спиной. Трое ребят. Высокие. Мне по плечо. И уже глазами. Спрашивают. Готов? Не готов? Ну конечно, готов. И ни слова. С ними куда угодно. Испытаны. Выходим. И как будто ливень пронзает насквозь. А где же вы были. Молчат. И не боятся. Испортить одежду. И подставляют. Куртки свои. Впрочем, эти модные куртки. Приспособлены к ливню.  А для меня. Только одно. Движение и быстрота. И вот уже мы проходим поселок. По той же дороге. Так быстрее. Потому что вокруг потемнело. Пора. К тому же глянем, что осталось там. После взрыва.

Просека. Ребята уходят. А я остаюсь на дороге. Незачем. Видеть такое.  По существу. Могилу мою. Сольвейг. Романенко. Маша. Все они там. Условно. Или здесь. На песчаной дороге. Здесь, где я ожидаю. Троих незнакомых ребят. Провожатых. И сейчас есть возможность. Уйти одному. Чтобы их не замешивать. В это опасное дело. Но я почему-то стою. И не двигаюсь с места. Не доходя до поворота на просеку. Там. Где могла бы взорваться машина. Там. Нет, не здесь. А в десятке шагов. И вот я не в самой возможной могиле. А на краю.  А ребята разглядывают в лесу. То, что мне видеть нельзя. То, что предназначено было. Там, где я пребываю. И не могу отойти. Ты понимаешь? Да, понимаю. Но что со мной? И почему я? Ну, объясни. Что я? Впадаю в детство? Впервые. Делаю вовсе не то, что задумал.

Или жду. Когда они все осмотрят. И если я здесь, то взорвал кто-то другой.

Вот он сейчас. Едет по ровной дороге. На мерседесе черном своем. И обнаружит вдруг, что дорога цела. И тогда он остановит машину. И пойдет проверять останки нашего синего мерседеса. Обугленные деревья приведут его к черной воронке. И там он заметит ребят. И они увидят его. И догадаются, кто он. И тут же ребята выйдут ко мне. И мы побредем по дороге. А он останется там. Над могилой. Матери и отца. Вот уже приближается черная точка. А я стою на виду и преграждаю ей путь. Нельзя. Отхожу на обочину. Подымаюсь в молодую сосновую чащу. Иду наугад. Тут уже недалеко. В чаще ливень двойной. С неба и с веток. А вот прямо передо мной. Зеленая сопка. Призрачный дождевой силуэт. Она и ее песчаный скат. Едва различим. И я почему-то жду. И стволы друг за другом. Тесно и прямо. И над головой. Черные ветки сплелись. И они. Вровень  с круглой вершиной.

Маша рядом. Сольвейг в душе. А трое ребят. По следам в траве. Нагонят меня. И вот они уже нагоняют. Слышу сквозь ливень. И вот они. Выходят из-за стволов.  И окружают меня. С трех сторон. И ни слова не говорят. И я даже не знаю, какие у них голоса. Но они всматриваются в меня. И лидер стаскивает с себя. Модную куртку. И накидывает ее. На голову мне. А сам остается в майке. И она мгновенно. Голубеет от ливня. А двое других ежатся, глядя на его загорелые плечи и руки. Нет, я снимаю куртку с моей головы. Потому что. Поздно уже. Надо спешить. Впрочем, нам теперь безопасно. Он все осмотрел и уехал. Лидер простудится. Под теплою курткой. Быстрее. Быстрей. И мы как будто раздвигаем стволы. Спешим. Одолеваем. И я чувствую себя. Чистым и почти невесомым. И вот разлив. Плотина. И  металлический мост. И крашеные перила. Держись. Над водопадом и плесом.

Ливень скрывает нас. Никто не видит, как мы бежим до нашей избы. Сени. Коридорчик. Заготовленные дрова. В темноте. Прежний запах только что испеченного хлеба. Где-то здесь. На ощупь. Тяжелая скрипучая дверь. А что за ней? И неужели не страшно. Нет. Никого не ждут. И нет никого. Четверо. Друг за другом. Переступаем порог. Холодная печка. Затопим. Лампадка в углу. А вот и одежда. На гвоздике. Прямо у двери. Окна еще запотели. Ну, лидер. Снимай свою майку. А я в коридорчике. Переоденусь. Ощупываю стены. И где-то здесь. Да. Вот она. Длинная полка. Во всю стену. А на ней. Прикрытые. Мягкой накидкой. На ощупь. Четыре буханки. Свежего хлеба.

 

11.

Ну, вот. Печка затоплена.  Ребята умеют. И не хуже моего Романенко. А, может быть, это он их подговорил. Последить за мной. Так, на всякий случай. Подстраховать. Если я вдруг отстану от поезда. И вот они выполняют. И терпеливо. Оберегают меня. А я им говорю. Есть хлеб. И кое-какие продукты на полке. Там в коридоре. У входа. Говорю и теряю сознание. И опять говорю. И они понимают. Что меня совсем не надо обхаживать и лечить. Я сам. И вот. Белая печка уже потеплела. Я прикасаюсь ладошкой. И как будто снимаю с нее. Последнюю память. Ребята кушают. И я утоляю голод. И вновь пропадает все. И я, кое-как добредаю до железной кровати. Господи.  И откуда она вдруг появилась? А ведь когда-то стояла как раз у этой стены.

Поздно. Ребята ушли. Надо следить за печкой. И заодно погреться  рядом. У живого огня. Все хорошо. И все как надо. Встаю. Не чувствую ног. Обливаюсь потом. Еще несколько раз от печки и до кровати. А кризис не миновал. Он еще назревает. И я вполне освобождаюсь от себя самого. И все делается без меня. Кто-то ставит в угол ухват, пошевелит золотые поленья и тихонько поставит на место.  И квашня отражает пляску печного огня и как будто шевелится. И готова подвинуться, чтобы я, обессилев,  мог сразу опуститься на лавку. И я осознаю мою слабость и неизбежность передвижения от кровати до печки, и опять оттуда сюда. И опять. И опять. Ну, еще бы. Я, наконец, абсолютно один. Потому что раньше казалось. А теперь, когда ребята ушли,  я могу плыть по воздуху и, почувствовав опору, вдруг зарыдать в полный голос. И мне все равно, услышит кто меня или нет.

Рыдаю, как еще никогда не бывало. Даже в детстве. Тут, в этой избе. Отец и мать спали, постелив себе матрац и одеяло прямо там, на полу. Отец любил такое спанье. А мама, по-моему, тоже. И я подавлял в себе горечь и мечтал, что когда-нибудь я здесь останусь абсолютно один. И тогда в полный голос. И кого мне бояться, если они вдвоем не услышат меня. А ребята ушли. Ну, а все остальные, думаю, спят непробудно. И враждебная тишина еще больше сжимает вокруг избы невидимое ночное кольцо. И вдруг сквозь рыдания чувствую, что  я уже не встаю и не добредаю до печки. И она горит и догорает сама. И уже почти до утра. Догорела. И никакого кризиса. И квашня  померкла на пустой лавке и замерла неподвижно. И я смотрю со стороны. И ухожу понемногу. И вот я судорожно вцепляюсь в кровать и в подушку. И кто-то ласково и легко набрасывает на меня мое знакомое солдатское одеяло.

И кто это? Неужели он? И откуда? Из того измерения? Мои рыдания ослабили волю. И вот он вдруг не выдержал. Появился. И потом снова ушел. Нет. Не позволю. Сбрасываю одеяло. Встаю и понимаю – надо лежать. И тут обнаруживаю, что так и есть. Лежу. А все остальное – во сне. И голос мой. И плач. И эти хождения к печке. И квашня. И дрожь. И потеря сознания. А вокруг ночная абсолютно полная тишина. И только иногда обрушиваются угольки. Невидимо. Сами собой. И догорают. И не надо вставать. И я не встану. И кто-то меня. Снова накроет. И помедлит. И вновь уйдет в темноту.

Полубред. Но я с небывалой ясностью осознаю, что происходит вокруг моей одинокой избы.  Нет, никто не спит. Из тех, кто занял деревню. По ступеням крыльца той главной избы гремят сапоги. Дверь хлопает поминутно. И все бегом, бегом. Топот ног по дороге. Что же. Как раз время. Четыре часа ночи. А я чувствую – кризис мой наступил. Точно. Сейчас голова начнет работать. Только записывай. А шевелиться нельзя. И это состояние продлится еще четыре часа. До рассвета. А уже тогда будет поздно. Пожалуй, так. Автоколонна собирается уезжать. Поступил приказ из Москвы. И нетрудно понять, какой. Деревню можно оставить. И самое малое. Уезжая, поджечь пару изб. Так, для  порядка. Любые. Только не ту, что напротив. Можно всю деревню спалить. Но эту одну избу оставить на память. И не надо ее проверять.  В ней нет никого. Или  туда пробрался отец.

Пора вставать. А я чувствую. Ноги и руки мои отнялись. Без рук. Без ног. Сейчас упаду с кровати. И не сумею подняться. Как тогда. В детстве. После болезни. В этой комнате. Но тогда рядом хлопотали. Мать и отец. А теперь – никого. Ребята спят и не знают. А быть может, они спят где-то здесь. Нет, я их тогда прогнал по домам. А то они бы мгновенно обегали всю деревню.  Усилие одной моей головы. Видимо, я прежде умел. И это когда отчаяние на пределе. Да, я не помню. И не было ни разу в жизни моей. Вот, наконец… Посылаю. Много ли, мало. Последние силы. И совпадение.  Беготня по дороге. Вдвое, втрое быстрее. И уже. Гусеницы гремят  вдалеке. На той стороне Климовщины. Там, где были Романенко и Маша. Автоколонна взревела. Конечно, ребята проснулись. Да и все жители, думаю, на ногах. Беготня. Крики. И вот особый звук. Ночное пламя. И за окнами отсвет огня.

Пытаюсь разомкнуть мои пальцы. Ноги мои спустить одну за другой. Приподнять голову. Нет, бесполезно. Как будто закопан живьем. И меня вяжет глубоко под землей плотная глина. А на самом деле в кровати уютно, тепло. И только не можешь двинуться и повернуться. А тем временем, по звукам понимаю – автоколонна уходит. И вот напоследок вспыхивает противоположный дом, где и сейчас располагается штаб моего сына Петра. Кто-то, убегая, поджег. И я понимаю, зачем. Это последний приказ. Чтобы я видел в окно. Чуть не забыли. И все же кто-то поджег. Из последних сил. Рывком. Пытаюсь разогнуться и встать. И вот сажусь на кровати. Ну, теперь. Будь что будет. Еще один рывок. И вот я встаю. Изба пляшет в отблесках пламени. И языки вспыхивают на выступах сруба. И никак не могут зажечь. И белая печка пляшет. И отчетливо на ее белизне  дергается моя черная тень.

И сейчас прибежит кто-нибудь из ребят. Погасить пожар невозможно. Рев огня от целой деревни. И только я один безопасно укрыт за этими толстыми стенами. И все равно лечу вместе со всеми куда-то в огонь. Видимо, стекла раскалены. Боюсь прикоснуться. И не дойти. А на столе остаток еды. Полбуханки домашнего хлеба. Ребята оставили мне. И когда все сгорит, краюха моя пригодится. Они придут и переступят порог. И это будет все то, что сын мой хотел, чтобы я увидел в ответ. А потом уже безразлично – жизнь или смерть. И не надо стараться. Ответ получен. И я оглядываюсь. И вижу: вот они,  все трое, в отсветах пламени, в пляске огня,  уже стоят на пороге.

Да, я живой. А вы почему здесь? Там огонь. Там люди. Там ваши родные. А! Это вам Романенко сказал, что я как будто бы знаю способ спасения. И только для всех важно теперь, чтобы я не погиб. Ну, как объяснить, что я ничего не знаю. А то, что ведомо, так ужасно… И все замкнулось на мне. И я еще не понял сам до конца. Поселок пылает. А мальчишки требуют, чтобы я его уберег. Ну. Пойдем. Попробуем. И вы сами увидите, что я могу.   Ребята почти вытаскивают, выволакивают меня в черные длинные сени. А потом и прямо во двор. А там светло как днем. Полнеба охвачено пламенем. Ноги не держат. Но я сейчас обопрусь о перила веранды. И обжигаюсь об них. Удивительно, почему они, такие горячие и сухие, до сих пор не горят. И еще. Почему я не чувствую дыма. Ну, во всяком случае, путь один. Обратно в избу. Только там еще может работать моя голова. Но я должен все осмотреть.

Как добраться до разлива реки. И где они, люди? Где они – все, кроме нас? Закрыв глаза, неверным шагом иду по горячей траве. И она мне кажется тоже огнем и обжигает меня. Падать некуда. И дальше идти невозможно. Ребята пропали или их не было вовсе. Ну вот, наконец, узнаю то состояние, когда  уже не чувствуешь ничего. И откуда-то прорезается мысль. И как будто входит прямо в тебя.  Она еще ярче огня, который вокруг. А ведь на самом деле огонь еще далеко. В двадцати. Тридцати шагах отсюда, от развалин церкви. Там, где  был штаб и где стояли машины. Там все в огне. Но ты еще можешь идти к плотине и разливу реки. И я нащупываю плечо одного из ребят и понимаю: лидер, который один тащит меня на себе, обогнув забор, сворачивает прямо туда. Ему тяжело. Но он почти бежит. И уводит меня. И  ноги мои поневоле с каждым шагом  идут вслед за ним все крепче и тверже.

Вот уже можно дышать. Даже пахнуло ночной прохладой. Черная глубь и запах реки как будто приглушают грохот большого пожара. И все равно разлив освещен заревом красного пламени. Я присматриваюсь. В разливе – люди. Вот они, все жители Климовщины. Стар и млад. Прямо в одежде. Лезут в воду и  выходят обратно. А остальные просто сидят – по грудь, по плечи, по горло. Что это? Новое крещение?  Широкий разлив, а в нем головы, головы. Ребята с берега прыгают прямо в плес, туда, где под водой русло реки. И тоже не снимают одежды. И я пытаюсь услышать говор, крики, плач или что-то в ответ на эту непоправимую гибель деревни. Да, я пытаюсь понять сквозь гул пожара, что говорят и что думают люди. И ничего не слышу. И все в абсолютном безмолвии. Узнаешь?  Вот он, берег, плотина, с которой мы, мальчишки, в жаркий день голышом прыгали в плес. Узнаешь?

Я один сижу на песчаном пригорке. И меня по-прежнему сотрясает озноб. Я закрываю глаза  и пытаюсь уйти, не трогаясь с места. Нет, ничего не выходит. Сижу. И уж тут воля моя бессильна. Уйти невозможно. Только здесь и на этом пригорке, нужно черпать силы, чтобы понять весь ужас моей вины.  Ребята вылезают на берег, садятся рядом и ждут. И тут я замечаю, что они в таком же ознобе, как я. Зубы стучат. Молодое дыхание прерывается. Что это? Всхлипывают? Или мне показалось. Да, всхлипывают. И что-то пытаются мне объяснить. И я согласен со всем. И начинаю сам объяснять. И понемногу вспоминаю то, в чем еще остается мое отцовское и наше спасение.

Пытаюсь объяснить ребятам, кто я такой. И запинаюсь на полуслове. Пробую и опять умолкаю. Зачем?  Они все знают лучше меня. Ну, еще бы. Им все ясно и так.  Они видели Машу и моего спасителя. У одного из домов еще вчера стоял мерседес, который взорвался в лесу. А сегодня уже ночью сквозь сон лидер сразу понял, что значит лязг бэтээров и танков. И почему сразу автоколонна в темноте оставляет поселок. И он понял, что я то же самое разгадал в своей одинокой избе. А остальное дело новейшей техники всех, кто совершает переворот. Особый способ одновременно поджечь все дома. И  ничего не спасешь. Люди, оказывается, не спали и ждали, когда все это начнется. И не знали, когда. И кое-что припрятали днем в знакомом лесу, неподалеку от сопок. И отогнали стадо подальше, туда, где начало разлива. И вот загорелась деревня, и все вдруг молча полезли в холодный плес и разлив.

Да, такого народа не было прежде. Но впрочем, и мне, политику, стало все понятно вполне. И главное – не надо никому ничего объяснять. А то, что распорядился мой сын, им тоже известно. Как? А я думаю, как раз от этих ребят. Вот мы и остались без крова. Отсюда, с пригорка, видно. Моя изба чернеет одна.  Там, где развалины церкви, и там, где она, там перерыв. Там зияет отсутствие пламени. И только ветер все накроет огнем. И вот пока ветра нет, остается она, родная моя изба, она одна еще не горит. А именно в ней тогда все это из-за меня завязалось. Задолго до нынешнего сожжения. Уже когда я звонил сюда из Москвы. Жители Климовщины. Да, это в России особый народ. Он заранее знает, что будет. И почти угадывает минуту. И без единого слова готовится к ней. Шум плотины, разлив реки, ледяная вода ровного плеса, ночное крещение, берег, пригорок, безмолвие – наша  победа.

Громадное пламя оттуда потянулось к нам и почти  нависает над нами. Да, это ветер. И уже наша деревня пропала в огне. И никаких перерывов и островков отсутствия пламени. Еще немного, и катастрофа доберется до сосняка, а там и до сопок. Все разгорается на ураганном ветру. Он  пригибает белую крышу огня прямо к воде. Вот-вот она прикоснется к нам и от реки отпрянет назад. Нет, она еще высоко. Но ревет и захватывает простор все больше. И все ниже и ниже. Лидер меня тащит с берега в воду. А двое других бегут к плотине и ныряют опять. И вот я по горло в воде. На краю подводного русла. И, вспоминая детство, отталкиваюсь и ступаю  туда, в глубину. Озноб – спасение. И там  открываю глаза. И как в сказке. Видно все. Потому что сюда впервые проникает сквозь зеленую воду огненный свет. И красивое освещенное дно мерцает и пляшет у меня под рукой. Хватаю валун.

Пытаюсь плыть. Раздвигаю ил. И почему-то мгновенно все меркнет вокруг. И сразу холод и ледяной круговорот. И я вспоминаю. Когда-то в детстве было опасно сюда нырять и заплывать. Крутит. И погружает в себя ледяная могила. Радуюсь, раздвигаю руки. И вдруг спасение, и кто-то меня тащит отсюда. А я не хочу. И я согласен остаться. Но вдруг узнаю прежнюю силу течения. И оно уже само выносит меня. И я всплываю почти у самого железного перехода. И надо мной холод и тьма. И   никакого огня. И только  запах дыма, от которого так и хочется вновь и уже навсегда нырнуть в глубину. А мой лидер из последних сил за обе руки вытягивает меня из воды.

Посмотри. Жители Климовщины тоже выходят на берег. Ну, куда мы пойдем. Поближе к пожару. Тем более, ветер утих. И огонь успокоился. И как будто сама деревня отодвинулась от разлива. И становится ясным весь ужас картины.  Порывы огня ее закрывали. А теперь невыносимо смотреть, как вся большая деревня от начала и до конца полыхает ровно и безнадежно. И теперь увидим, как догорят наши дома. И какой из них упадет раньше, а какой еще долго будет стоять и светить. Мы без единого слова подымаемся по ночной лиловой дороге к единственной пылающей улице. И по ней влево и вправо, кажется, невозможно пройти. А развалины храма и былое церковное кладбище почернели и стали еще страшней, чем золотые стропила и срубы. И я, ослепленный кострами изб, не замечаю, что за церковным пригорком, где развал кирпичей, уцелела моя изба, совсем не тронутая огнем.

Я обхожу всю деревню. Там, за главным валом, откуда нас накрыл ураган, черные синие избы. И еще полдеревни целы. Невероятно. Есть кому принять погорельцев. А ребята исчезли. У них и у их родителей, видимо, нет  крыши над головой. А сейчас они собрались  и сидят у меня в теплой избе. А я брожу взад и вперед, закрыв глаза, и привыкаю к тому, как пронизывает, прожигает и обжигает огонь. И еще раз поражаюсь. Треск обвалов, горящих бревен и непрерывный рев от полыхания пламени. И ни одного голоса. Ни одного крика и слова. И даже мой плач поглощен однообразным гулом и светом. Одежда высохла. Голова раскалывается от боли. И опять не чувствую рук и ног. Но понимаю. Кризис мой уже миновал. Да и все мы вновь получили крещение водой и огнем. И никто ни о чем не спрашивает меня. И я один, отвечаю себе и все объясняю и что-то важное говорю в полный голос.

Они должны были бы меня утопить. За все, что я сделал. И в политике, и вообще. И за двух моих сыновей. Один из которых куда-то пропал. А другой   дорвался до власти. И вот сжег Климовщину. Из-за меня. И сразу опять  чувствую ноги и руки. Трудно вообразить что-то более страшное. А где же она, та светлая мысль. Я ее потерял в избе и, наверно, только там и сумею найти. Ну, пусть поживет одна. Я сейчас ни за что не могу туда возвратиться. И то хорошо, что каким-то чудом  весь дом уцелел. И там даже есть на столе краюшка хлеба. Та, что оставили мне ребята. Кому-нибудь пригодится. И в углу. Цветная лампадка перед иконой. А если нет никого. Еще страшнее. А ведь именно там прячется от меня моя последняя мысль. И мои образы. И все мои измерения. И то, что я мог бы вызвать оттуда. Всё вместе. И всё, с чего начиналась тогда моя детская жизнь. И всё, что сейчас я собираю в  душе.

От дома к дому брожу в огне по лиловой, красной дороге. Туда и сюда. Как будто что-то можно отыскать, бродя по прямой. И замечаю. Мне смотрят в глаза только лица из других измерений. Вот Сократ. А вот спикер. А вот свергнутый президент. Они выходят навстречу. И отступают, и расступаются передо мной. И каждый из них что-то начинает мне говорить. А я, не дослушав, иду вперед и назад и вижу только одни горящие избы. И ко мне долетает говор тех, кто узнает меня и смотрит мне вслед. Но это совсем другие, не здешние жители. Они меня поджидают в избе. И вот, не выдерживают и один за другим являются и уступают мне огненную дорогу.

 

 

 

12.

Просыпаюсь. Климовщина цела. И все это сон. Краюшка хлеба лежит на столе. Но голод мой куда-то пропал. Никакого запаха дыма. Встаю твердо и крепко на обе ноги. Кажется, автоколонна ушла этой ночью. Вижу в окно. Штаб моего сына опустел и не пострадал. Никаких охранников, и как будто и в самом деле нет никого. Пожара не было. Нет, все на месте. Подхожу к другому окну и невольно любуюсь туманом, который плывет  по разливу реки и задерживается у плотины. И там пропадает. Оглядываюсь и  осторожно ступаю. Трогаю белую печку. Ладоням тепло. Но в избе какой-то особенный воздух. Я уже это  по опыту знаю. Так у меня в моем кабинете в Питере и в ночной депутатской, и на московской квартире. Видно, я не один.

Да, информация готова для меня в любом объеме и при любом желании.  Откуда – не знаю. Было неведение. И вот – информирован. Кстати, именно таким источникам верю и попробую верить. Без мобильных и без интернета. Но, тем не менее, то, что я узнаю,  совсем ужасно. Хуже моих ожиданий и сновидений. Прежде я сравнивал, сопоставлял. Но это не нужно. Все и так собралось на единой умозрительной карте. Куда ни шагну, она сама по себе, прозрачная, возникает и движется прямо передо мной. И я сквозь нее  вижу предметы в избе. Или пока еще вижу. Стол. Половина буханки. Нет, не хочется есть. Подожду моих молодых, если только они отоспались. Надо их понемногу сегодня вводить в существо ситуации. Они мгновенно схватят и поймут мою мысль. Старший – прежде всего. Он объяснит всем. И старшим, и младшим.  Если только они захотят слушать его. После моих снов – захотят.

Положение в России катастрофическое. Надо, чтобы где-то был хоть какой-то центр тишины. По-моему, лучшего места, чем Климовщина, уже не найти. О том, что взорвалась машина в лесу, уже пресса подробно шумит. Полагаю, даже слишком подробно. И, слава богу, никто не знает, что я, взорванный сыном, жив еще и прихожу в себя здесь, в этой избе. Об этом знает мой старший. А общая версия та, что я погиб, не доезжая до станции. Ну и пускай. Правду знают еще Маша и Романенко. Приезжать им сюда на новой машине было бы подозрительно. Вообще, за этим местом следят. Но очень скоро оно перестанет интересовать. И еще занятно: об автоколонне почему-то ни слова. Узнаю распоряжение сына. Да, он такой. Он самый опасный для меня человек. И теперь он у власти. И еще более укрепился. Правда, не на самых важных ролях. Но это еще страшнее. Для такого, как он.

И о Павле я узнал кое-что. У него уже в России большое подполье. Самое главное для коммуниста – не выдать себя. И не обнаружить, пока не придет нужный момент. Они глупцы. Думают, что скрываться – это самое лучшее в интересах дела. А вот ради чего скрываться, Павел не успел с отцом обмолвиться словом. И тогда, в Москве. И потом. Были минуты, возможности. Но мой очкарик не решился. И прогадал. И теперь он проникнет сюда. Конспиративно и только. И может быть, уже проник. Пресса молчит. А источники, слава богу, обмануты и сбиты с верного следа.

И только один Петр, я уверен,  догадывается, но скрывает это от себя самого.

Ну что ж? Попробуем руководить ходом событий. Пока никого не вмешивая в мою политическую игру. За себя опасаться – нет никакого смысла. Во-первых, я стар. И меня уже ничем удивить невозможно. Я все пережил заранее. И многократно – мою неизбежную смерть. А кроме того, ясно, что я вообще бессмертен. Когда живешь одновременно – во многих мирах, какая тут смерть. Сейчас утро. И голова работает хорошо. Лучшее время для политика. Если нет никаких возможных путей для борьбы. Вот как сейчас, например. Все миры наготове. А ты остаешься в одном из них. В том, где живет большинство – все, кто не умеет пребывать в разных мирах. Одновременно или по очереди. А вообще это вздор. В момент гибели каждому предназначено великое знание. Вспышка. Озарение-смерть. Но об этом никто не догадывается. И все равно. Объясню им троим.  Если вернутся.

Отламываю от краюшки хлеба. Как вкусно. Прохаживаюсь по светлице. И вот. С каждым кусочком домашнего хлеба, как только я его как следует разжевал и проглотил, наконец, миры сдвигаются в воздухе и сжимают меня прозрачной своей густотой. Одновременно. Вот и попробуй. То, что легко там, невозможно здесь. Ну, еще отламываю от горбушки. И вот опять прозрачнее и яснее. Пора переносить оттуда сюда. Кто решил, что нельзя. Можно, если очень захочешь. И этому тоже надо учить. Еще кусочек. И вот воздух перестает быть прозрачным. Изба наполняется гостями из разных миров. И каждый из них дышит по-своему. Ну, еще бы. Жизнь везде остается подобной себе. И так до последнего вздоха. И неужели наступает минута. И сейчас прервется дыханье мое. Где они – верные трое. Где Борис, Глеб, Михаил. Скорее, скорей. А то уже поздно. И я вдруг вздохну отдельно от вас.

От того, что решается тут, зависит все остальное. Мы что? Обрекаем сына моего Петра на полное и окончательное поражение. Что? Именно так? На окончательное? И на полное? И вы все согласны? Вы? Все? Раз навсегда? Подумайте. Да, да, объясняю. Первый раз. Подумайте сами. А я уже решил. Один и без ваших советов. Решил. И только жду. Когда придут они. Или хотя бы один из них. Но чтобы они открыли дверь. А не оказались. Тут. Вместе с вами. Отламываю последний кусочек. Держу в руках. Надкусываю. Нет ничего вкуснее.  И сразу образы вновь наполняют избу. И уже не только дыхание. Отовсюду. Скорей. Михаил. Глеб. Или Борис. Оглядываюсь. И сразу к белой моей печке  спиной. И мне тепло и темно. Потому что. Сквозь густой мутный воздух. В углу между окнами гаснет лампадка. И я. На расстоянии ее зажигаю и закрываю глаза. И кто он. От меня. По правую руку.

Подожди. Подожди. Это ты меня закрывал одеялом, когда  был ночью озноб и еще топилась беленая печка. Ты подходил несколько раз. А я  еще не видел тебя. И не знаю, кто ты такой. И не увижу, наверно. И ведь я понял, откуда ты и зачем появился. И ты мой попутчик. И только ты пойдешь со мною туда, где я до сих пор оставался один. В те минуты, помнишь. Нет? А и в самом деле. Какие минуты? Ну, ничего. Я тебя провожу. Потом. И спасибо за то, что согласен. А теперь. Подыши со мной. Воздухом детства. И всего, что было. Да, я решил. Один. И ведь нет ничего страшнее отца, когда он неколебимо решает. А мы. Оба. И вот уже ты невидим. И я не различаю тебя.

Оглядываюсь. Внимательно и спокойно. Вокруг. И нет никого. И где вы, миры? Ну, слава богу. Наверно, сами собой. Распределились, как надо. Люблю такие мгновения. И вроде бы. Начинаешь сначала. Пора начинать. И сама тишина говорит.  И вот она – эра безумия. И только рядом с тобою – затишье.  Он растворился. Исчез. Но перед тем успел мне внушить. Затишье здесь. Достаточно, чтобы сокрушить эру безумия. Начинай работу. Поторопись. А иначе они. Скоро придут. Один за другим. Сначала младший. А потом лидер. И сразу вслед за ним. Тот, кого ты называешь Глеб. Ему поручено главное. Даже то. Что я еще не осознал. И они, трое, мне родней, чем сыновья. Родней, чем те двое. Мой старший и младший. По природе родней. А не потому, что они меня охраняют. Вижу, на столе. Горбушка хлеба исчезла. И, как же я не заметил.  Вот за столом передо мною мой Глеб.

Впервые слышу. Его еще детский голос. Слышу и не понимаю. Что он такое сказал. Что-то важное. То, что нужно мне осознать. Переспрашиваю. Молчит. Улыбается. И это значит. Он из тех, кто не повторит ни единого слова. Упустил – все потерял. Ищи в себе самом и любуйся. Его детской улыбкой. И только звучит в тишине. Голос, который ты слышишь в первый раз и в последний. А у него неправильные черты. И я ловлю сходство и не нахожу. И вдруг вспоминаю. Как-то в молодости. Мне под утро приснился мой сын. Такой, каким он родится, когда я, наконец, найду мою Сольвейг. Он также сидит за столом. И как раз в этой избе. И те же предметы. И те же промытые половицы. И я замечаю. Там, в углу между окнами. Еще одно совпадение. Темный образ. И лампадка еще не горит. И Глеб, движением брови, не знаю как зажигает ее. И опять за столом смотрит мне прямо в глаза.

Голова – силуэт. На фоне окна. Но глаза сквозь тень. Те же самые. Что и во сне. Я забыл этот образ. Но он все равно оставался во мне. И когда я нашел мою Сольвейг. И когда родился мой первенец. И я без конца всматривался в его спящий младенческий лик. И узнавал. И не мог узнать. И надеялся. Ждал. И дождался. А вот он – прямо передо мной. Он –  повторение сна. И детский голос впервые. И те же слова. Мгновенно, в памяти. Говорит одно, а я вспоминаю другое. То, что я не понял и пока еще не осознал. И упустил. И вот они, эти слова. И неужели такие простые. И они тоже повторяют все, что я тогда видел во сне. И я опять не могу их поймать. А Глеб улыбается, сжимая свои тонкие губы. И вот он вновь говорит. Что-то совсем другое. Про то, как уходила ночью. Автоколонна. И как он проснулся. И сразу ночью решил, что нужно мне обо всем рассказать. И проспал до утра.

А что ты еще сказал. Только что. Повтори. Потому что я не запомнил. А мне это нужно. И я тебе потом объясню. И тебе. И Борису. И Михаилу. Ну? Мотает головой и смеется. А потом опять сжимает свои тонкие губы, и, я замечаю, глаза у него никак не меняются. В них затаилось главное. То, что поручено Глебу. Да, пора начинать. Но нельзя торопиться. Надо почаще смотреть в эти глаза. И в них будет ответ. Но то, что ты его уже слышал, остается в душе и звенит в избе утренней тишиной. И промытые половицы. И кровать, на которой ты спал. И на фоне окна силуэт. И прямые волосы лезут на уши и почти дотягиваются до плеч. И в тени те же глаза. Вот он, мой Глеб.

Ну, прости, я не успел дома поесть и прямо к тебе прибежал. Все до крошки. Подбираю последнюю со стола. Там, в сенях на полке еще четыре буханки. Сбегаю, принесу хотя бы одну. Ты же голодный. И там еще что-то есть. Да, автоколонна уехала. И сразу стало тихо в деревне. Надо было сразу к тебе. А я заснул до утра. Что я видел во сне? А ничего. Только мне хотелось поскорее проснуться. А я не мог. Я знал, что надо тебя разбудить. А что ты видел во сне. Это я знаю. Ты купался в разливе. А я прыгал с плотины. Один. И деревня горела. И на берегу было много народу. И было светло. И было жарко тебе. А на самом деле ты выздоравливал. Ну, так что ты решил. Борис и Миша уехали на первом поезде в город. Нет, в большой город. В твой Ленинград. Я бы тоже хотел. Но Борис мне велел остаться. И все тебе объяснить. И вот я объясняю. Они уехали. Чтобы сказать дочке твоей и жене.

О чем? Я не знаю. Пойдем искупаемся. Не во сне, а на самом деле. Или нет. Я один. А ты еще не поправился. Ну, пойдем. Ты посмотришь, как я ныряю с плотины. А там сейчас нет никого. Все наши по избам. Спят. Или боятся. А вдруг автоколонна вернется. Пойдем? Но пока еще не вернулась. Холодно и хорошо. Ледяная вода. А потом вернемся и затопим белую печь. И еще меня предупредили – никого к тебе не пускать. А то ведь кто-то хочет прийти. Какой-то Павел. Твой сын. Понимаю. Но он не должен узнать, что  решено. Так они мне сказали. И объяснили. Борис и Миша. Оба знают одно.   Политика? То, что по интернету. И это не для тебя. Понимаешь?  Да, объяснили. И уехали в город. А ты спрашиваешь – где мой интернет? Вот он, в кармане. Запретили давать. Но я оставлю здесь, на столе.  Посмотри, пока я сбегаю искупаться в реке. А ты сиди. И никого не пускай. А то все пропадет.

Как хорошо. Глеб мой, Глеб. Уже все пропало давно. Беги. Купайся. А мой очкарик заглянет сюда в эту дверь. И вот он входит. Или мне показалось. Интернет пищит на столе и что-то врет обо мне. А я сижу. И ты это хотел узнать? И так желал убедиться? И сейчас ты исчезнешь. И будешь делать то, что делать нельзя. Мое решение только мое. А ты выходи из подполья. Вот тебе мой последний совет. Начинай сначала. Прямо отсюда. Из этой деревни. Стягивай сюда многолюдные силы. Но ты все равно поступишь по-своему. И не бойся. Конспирация полная. Еще несколько дней автоколонна сюда не придет. Говорю самому себе. А интернет заглушает мой голос. Пищит. Скрипит. И обманывает. Прежде всего. Меня самого. А тебя и обманывать нечего. Ты один разоблачаешь всех и знаешь решение. Вижу. Прочел на моем лице. И наконец, ты, мой очкарик, сполна согласен со мной. Да или нет.

Исчезни, пока не вернулся Глеб сюда, после купания. А я сижу за столом и чувствую на расстоянии всем телом своим ледяную свежесть реки. Вот он снова нырнул и опять карабкается на берег. Дрожит от холода. И все равно. Выжидает время. Пока ты стоишь на пороге передо мной. Ну, проходи. Садись. И уясняй поскорее. Что надо делать не то, что задумано. Вспомни, о чем тогда мы с тобой говорили в Москве. Или нет, все было во сне, а ты не разгадчик снов. И не сторож брату. Павел снимает очки. И уже напрямую не видит меня. Постой. Поговорим, если хочешь. И я отсюда помогу тебе, если ты не сделаешь то, что задумал. Очкарик. Скройся.  Время отмеряно Глебом.

Трубка на столе. Пищит и старается. Интернет. И опять обо мне, обо мне. Повторяет. Прислушайся, наконец. Павел пропал и не дал себя обнять. А Глеб войдет и, конечно, возьмет со стола и спрячет в карман свой телефон. Вот его шаги. И вот он сам. С мокрыми волосами. После купания. Тянет руку. Вслушайся. Там что-то важное. Истерический писк телефонного аппарата. Исторический писк. Пока подключен интернет. И все для меня. А я не могу разобрать. Понимаю каждое слово. А смысл не вмешается. Что-то о сыне Петре. И о том, кто стоял сейчас. Прямо передо мной. Что? Что. Непонятно. Ускользает опять. Оно. Повторение. И я до сих сам пор не могу  повторить. А уже известно давно. Целое утро. Глеб. Останови свою руку. Отдай телефон. А он пищит о том, что Петр убит. В Москве. В том кабинете, где были спикер, президент и Сократ. И где меня приговорили. Именно там.

У Глеба совсем белое лицо. И дрожат его тонкие сжатые губы. Мокрые волосы. Прядками. Прямо до плеч. Темные. Скоро они посветлеют. А глаза могу разглядеть. Свет из окна. И нет силуэта. А все равно. Они те же самые. Нет. Были серые. А теперь почернели. Они. Зрачки. Только они. Свет из окна. И все равно. Те же глаза. И вот я догадываюсь. Он из того дома, где жили Маша и Романенко. И где стояла машина. И тогда он как раз хотел ее разглядеть в лесу. Ну, не дрожи. Неужели такое лицо. Улыбалось еще сегодня. Видимо, ты не знал. И только сейчас догадался. А я еще не могу. До сих пор не могу. Я беру тебя за руку. Ладошка холодная. Как хорошо. Ты вернулся. А ведь мог остаться. Там, где ледяная вода. Там, где я был во сне. И ты это знаешь. Оттуда. А не все ли равно. Да. Петра убили в Кремле. И это сделал мой сын. Он.  Очкарик. Он. Конспиратор. Он. Кто слышал меня.

Отключи интернет. Или нет, подожди. Что там еще говорят. Про Павла. Он что-то заявил, убивая. А потом сумел исчезнуть из кабинета и коридора. И как он добрался ко мне. И куда он пропал? А, может быть, это не он. Показалось. Но ведь я говорил ему. Здесь. Только что. Говорил, что нельзя делать то, что он задумал. Решение мое. И только мое. Я ведь ему говорил. А в это время интернет на столе пищал и старался. И уже все кончилось. Почему Паша ничего сейчас, ничего не ответил мне. И зачем приходил? Вот он увидел меня. И что? Объясняю. Что он хотел увидеть? Мое решение. Как увидеть его? На моем лице. Да, вероятно. Увидел. И как сквозь землю пропал. Конспиратор. И я еще гнал его от себя. Боялся, что Глеб застанет его. А вот интересно. Он подумал, что я слышу писк интернета? Или он решил другое. То, что знает мой невидимый тайный попутчик. Он, кто рядом всегда.

Глеб, спаси меня от того, что продолжает пищать в телефоне. Обсуждают слова. Которые произнес мой Павел в Кремле. Когда держал палец на крючке пистолета. Ну, обсуждайте. Но слова. Сами слова. Пропускаю. И не могу удержать. Глеб их сейчас распознал и потому побелел у меня на глазах и добела сжал свои тонкие губы. Сами слова. Да, он сказал. «Это тебе за отца». И нажал на гашетку. Вот что они обсуждают. И никто из них не знает о том, что я еще жив. А когда узнают, я уйду. И только успею Глеба моего обнять на прощание. «Это тебе за отца». Неужели не важно, жив я еще или нет. А, может быть, Маша сказала ему. Когда он уже совершил. Все равно. За меня.

 

2014г

 

 

Герману Николаевичу Ионину                           12.05.2016

Я скажу об одной из повестей  в книге Германа Николаевича «Притчи». Повесть называется «Исповедь». Я не случайно выбрал эту повесть. Ее название можно отнести ко всему написанному Германом Николаевичем, к сущности его, как писателя  и как человека. Скажу о главном. Что сразу испытываешь, как только начинаешь читать эту повесть? И эту, и другие, и повести, и стихи Германа Николаевича.  Испытываешь встречу с настоящей, горячей, страстной, живой душой. Эта живая человеческая душа мучается и страдает. Мучается памятью,  неотпущенной виной, угрызениями совести, невозвратимыми утратами. Страдающая, взволнованная, тревожная, человеческая душа. Она бессонна, нет ей покоя, нет спасения от мучительных мыслей. И тогда единственное спасение – исповедь. Полное, до дна обнажение души – перед самим собой, перед миром. Отдача себя на суд совести. Для писателя такая исповедь – его книги. Исповедь перед другой человеческой душой, перед читателем. Для такой книги-исповеди писателю требуется большая смелость. Эта смелость в книгах Германа Николаевича и есть в полной мере. Смелость, страстность, открытость, без малейшей утайки, маскировки. Быть постоянно в состоянии исповеди, в состоянии душевной обнаженности, в каждой своей книге, не снижая накала такой бескомпромиссной открытости – для этого нужен героизм. Это не что иное,  как писательский и вообще человеческий подвиг.

Герман Николаевич так пишет в начале своей повести, о которой я говорю: «Пока могу и не боюсь в себя погружаться. Настанет время, и все мы не побоимся так же погружаться друг в друга. Тогда всем все обо всех станет известно». В этих словах – глубочайший смысл. Чаянье родства всех человеческих душ. Вечное наше чаянье.

В этой повести центральным является образ матери. Возвращение к матери, заново обретение ее, умершей много лет назад. Образ матери в красном платке – символичен; напоминает картину, созданную когда-то в

20-е  годы отцом Германа Николаевича , художником Николаем Иониным: «Женщина в красном». И красный платок – это метафора, образ пожара, горящей крестьянской избы. Это – очистительный огонь горящей человеческой памяти. Память сердца.

Потрясающая повесть. Она потрясает душевной чистотой, искренностью, высотой и глубиной интеллекта, страстностью подлинного чувства. Написана прекрасным слогом. Есть страницы совершенно пронзительные. Например, фрагмент на страницах 309-313.  «За стеклом – лицо, женская голова в красном платке… Ты и тогда трудился над какой-то фразой, сам не зная об этом. А я уходила все дальше и дальше».

 

ИСПОВЕДЬ

 

1.                                 

Та же самая? Нет, иная. Пока могу и не боюсь в себя погружаться. Настанет время, и все мы не побоимся так же погружаться друг в друга. Тогда  всем все обо всех станет известно.  Приближается такое время. Но пока еще не настало. Слава богу, скажете вы. А я помолчу и ничего не отвечу. Приближается – вот мой ответ себе самому. Мираж? Не думаю. Но вернемся к нашим делам.

Кое-что запишем. Записанное отпадет и не будет мешать погружению. Вот хороший способ. Но я  не догадывался о нем столько лет. А теперь понимаю, почему бывало мне – без причины – так легко. Радостно, при всех моих бедах и потрясениях. Вот сейчас вполне хорошо и легко.

Над окном вечного моего чердака, прямо над окном в верхнем углу фронтона  — ласточкино гнездо. Птенчики вывелись, пока не было меня. Теперь – новые. Окно открыто. Когда ласточка молниеносно и плавно взлетает под самый угол крыши, кажется – вот-вот она залетит в окошко, прямо ко мне на чердак. Знаю – дурная примета. Пока еще не хочу. Вот опять плавно взлетела над самым окном в свое гнездо. Но взлетала как будто снизу    вполне могла ошибиться. Скоро перестанет меня бояться и – залетит.

Записываю. Нет, не надо записывать… Пусть остается и не отпадает. Не испугается. И не залетит. Новое шевеление в ласточкином гнезде. Все в порядке. Я готов задержаться. Ради птички – за то, что она до сих пор оберегает меня и мое гнездо  и не боится шума и голоса моего, когда я почему-то разговариваю сам с собой. Разговариваю, а не записываю. Вот как сейчас, например.

Солнечный день впереди. Яблони чуть покачивают ветками. Ветер не помешал весной. И вот к концу лета все они осыпаны яблоками. Второе урожайное лето. А то – первое – почему я не записал тогда? – оно совпало… С тех пор я знаю: такой урожай – тоже дурная примета. Но теперь уже ничего не может случиться. Все уже было. Опоздала примета. Подожду, созреют. Буду сравнивать вкус. Вспомню… Терпкий и сладкий. Прошло десять лет. Сочные, твердые. Сколько их было. Вспомню, а то иначе не вспомнится.

Вот. Тишина. Та, о которой я так много мечтал. Только здесь. Только в этом домике на моем чердаке.

А что было вчера? Почему на душе так спокойно?

Уехала внучка. Это я записал. Как такое могло случиться? Она выросла. У нее своя жизнь. Но ведь она не отпала. Как же я мог записать? И почему так все спокойно? Вот уж где надо молиться Небытию или какому угодно богу, чтобы все обошлось. Нет. Чувствую – тихо, спокойно. Только растет боль и тоска о том, кто уехал. Знакомая боль. И звучит в моей тишине тоскливый народный мотив из первой симфонии Сибелиуса. А сам-то он знал, что этот мотив выражает? Или так – процитировал… Было, что-то было подобное моему. Не отвязывается. Не отпадает. И у него не отпало. Потому что никто, кроме нас,  не почувствовал так. У каждого свои горести и обиды. Своя тоска. И у меня уж никак не получится выразить словом. Горькая, красивая мелодия. Кажется, что никому нельзя уезжать. Будет плохо ему и мне. Даже если тому, кто уехал, станет без меня хорошо. Вот как сейчас. А, понимаю. Тихо и спокойно, потому что я поправлять не стану. Такой уж характер. Так надо. И так будет.

Вчера под вечер, у того же окна, под гнездом на фронтоне, когда я сидел за тем же столом, в той же тоскливой тишине, с той же мелодией, мне шепнул незнакомый голос о том, что еще целая жизнь впереди. Много, много лет. Если бы ты знал, что предстоит, если бы знал, ты бы успокоился и не торопился. Все, кто от тебя уходит сейчас, все вернутся к тебе. Но будет поздно. И тогда в тишине так же взлетит ласточка. И ты примешь их всех в душу свою. Не веришь? Поверь и  узнай. Это случится поздно. Яблони. Ласточка. Тот же стол. То же окно. То же спокойствие погружения. Много, много лет.

Голос шепчет уже не первый раз. И всегда разное. Голос не повторяет себя. Он прерывает мою тоску и вновь пропадает. И вновь тяжесть в груди и в слове. И не надо записывать все, что он прошептал. Ничего не надо записывать. Это особое. И всегда – независимо от меня. Кто-то меня ведет. Кто-то со мной говорит. Но редко. И не по моей воле. Независимо.

Сначала я удивлялся – и только. А потом стал прислушиваться и верить. Еще ничего не сбылось – из того, что нашептано. Потому что сбыться  должно лет через пять. Через десять. Пока проверить нельзя. Да и зачем проверять. Благодарю и запоминаю. А вчера я заметил, что благодарю тоже тихим шепотом – еле слышно. Как будто иначе голос не услышит меня. А так – слышит. Я в это верю.

Голос всех, кто вернется ко мне. Так понял я сейчас – после вчерашнего дня. Тогда был вечер. А сейчас вот – раннее утро. Погружение приостановлено. Мягко и незаметно. Впервые за последние две недели. Событие или – так, показалось?.. Мягко и незаметно. И вот опять мелодия зазвучала. Та же, но другая. Как это может быть? Трудно поймать ее. Вот – исчезла совсем…  Острая ласточка почти залетела в окно. Осторожно. Так. Нет. Все хорошо. Зеленое светлое утро.

 

Когда это началось? Первые признаки?.. Надо очень долго быть в одном и том же месте и внимательно вглядываться. Если долго смотришь на то, что привычно, увидишь тайные сдвиги. Вот сейчас… по дороге за нашим участком люди шли как всегда, но я очень долго смотрел, и вдруг вижу: все дрогнуло, и люди пошли немного быстрее, и дальше ничего не менялось; значит, как все убыстрилось, так и осталось более быстрым. Я подсмотрел и знаю, а так – никто ничего не заметил. Еще бы! Кто может, как я, сидеть неподвижно и, повторяя меня,   долго-долго смотреть из окна в одну точку?

Некому подсматривать мгновенные изменения в мире. Быть может, они очень важны и когда-то, в какую-то долю секунды, вдруг все началось, и никто не заметил. А кругом уже все другое. Время пошло быстрее, что-то еще изменилось, а пространство кажется неизменным, картина как будто бы та же самая. Но это обман чувств – не больше того. Всматриваюсь. И вот уже почти забываю то, что видел своими глазами. Но память моя при мне. Всматриваюсь еще и еще раз. И вот кое-что замечаю.  Нет, опять потерял. Все как было. Те же люди. Та же дорога. Та же яблоня. И никто не поверит, если я скажу, что время стало быстрее и движенья людей, и все мы, даже неподвижная яблоня, и я сам, и все во мне напряглось в ожидании нового сдвига.

Так придет конец, и никто не заметит. Когда же это все началось?

Первый раз это было очень давно. В детстве. И потом повторялось. Каждый раз по-новому. Как будто впервые. А на самом деле – я  возвращался к тому дню и часу, к той минуте, секунде, с которой все началось. Моя молодая мама. Где-то в деревне. В белом платье и в красном платке на голове. Прямой пробор – чуть виден из-под платка. Загорелая   —   так, что лицо кажется черным. Смеется. А я без конца гляжу на нее. Мне не смешно. Я думаю – хорошо, что мама у меня такая. А за спиной у нее дом, бревенчатая изба. И я думаю – вот хорошо, что изба такая. Она кажется мне очень большой. И я – первый раз думаю, что это неправда. Наверно, я еще маленький. Вот мама у меня тоже большая. Первый раз тогда я подумал так. И удивился. И продолжал смотреть на маму мою, на ее черное от загара лицо. А она смеялась  и глядела куда-то в сторону и думала о чем-то своем. Это я прошептал тогда. И для меня такое тоже было тогда непонятным, потому что раньше этого не было. Но мама оставалась прежней. Я знал, что она прежняя и что она лучше всех других, кого я видел и помнил.

И вдруг у меня на глазах – что-то в ней изменилось. Я испугался и ждал – вот что-то изменится вновь и она перестанет смеяться и взглянет на меня другими глазами. Но больше она не менялась и была по-прежнему лучше всех. И изба за ее спиной чуть-чуть подвинулась и потом оставалась такой же и как будто чего-то ждала – вместе с мамой. Но мы не дождались. Появились люди. Много людей. И все разноцветные. И всем стало весело. И мама смеялась и смотрела на них и думала о своем. А я видел только ее. У мамы изменилось ее милое, родное лицо. Оно как будто вытянулось, и глаза еще больше запали. И она как будто боялась на меня оглянуться и даже смеялась, чтобы не так бояться. А я не успел испугаться и чувствовал, что это она – такая же родная, хотя и немного другая.

И тут мама взглянула на меня и перестала смеяться. Понятно. Теперь долго ничего не изменится. Я успокоился. Потом, уже после войны, что-то подобное несколько раз повторялось. Но я все меньше и меньше боялся таких минут и секунд и все больше и больше всматривался, чтобы успеть разглядеть и потом еще всмотреться получше в то, что происходит.

Потом я понял, что не надо ждать ничего. Так происходит всегда, в любую секунду, если долго-долго смотреть.

 

Мамы давно уже нет в живых. Я могу вглядываться в любого – во все, что вокруг: в дерево, в камень, даже в чистое голубое небо, когда на нем нет ни облачка, в такое, например, как сейчас. Неважно. Я знаю, что происходит,  и вспомнил, когда все началось для меня. И потому, что случилось оно тогда, еще до войны, все теперь, что вокруг меня, кажется мне родным и нестрашным. А это значит – я никого не держу при себе. Я никогда не бываю один. Все мне сродни. Остается сделать немного. Прожить новые десять лет.  Голос меня не обманывает. И, если прислушаться, он шепчет всегда. И, оказывается, я ему всегда отвечаю. Тем же родным шепотом. Чтобы он услышал.

В окно повеял вкусный дымок от соседской бани. Пропустим это мгновение. Так приятно знать и даже не всматриваться. Горькая тоскливая мелодия неизменна. Она напоминает о том, что я почти позабыл. Преодолел. Нет, моя тоска остается прежней. Но вот она еще горше, неутолимее, чем была. Новая, моя мелодия. Вот я, кажется, ее поймал и пропел. Стало еще горше в груди. Да, это она. Запомни. Останови ее. Удержи. Мелодия погружения.

Слова пошли. Одно за другим. Легко. То, что казалось невозможным, теперь вот – вполне доступно. Молодец. Выдержал. Не отступил. Так надо пройти через и сквозь всю толщу препятствий. Чувствуешь сопротивление? Сколько раз ты отступал перед ним? Сегодня все получится. Выдерживай. Там, где не можешь вспомнить, вспоминай. Заметил?  Вот оно – когда-то забытое навсегда. Вспомнил и обрадовался. Вспомнил горькое и страшное, и  вздрогнул, но все равно обрадовался чему-то. Боже мой! Какая, однако, сила в том, чего нет, если в него всмотреться и не отступать.

А теперь – передвинь внимание. Преодолей страх. Сейчас ты увидишь. Пользуйся возможностью. Она пропадет. Не упускай. Вот кое-что показалось. При желании можно вглядеться. Но где желание? Только что было. А теперь – хоть смейся, хоть плачь. Могу, но не хочу. И с этим уже ничего не сделаешь. Страх? Да… А что же еще? Ну, чего бояться?.. Нет, не буду заглядывать. Хотя  кое-что я помню  – то, что увидел, сам того не желая. Я увидел, как горит деревня Луги, нет, не отдельный дом, а вся деревня – такая, какой она еще недавно была, а потом ее вывезли по бревнышку, и там, пять лет назад, оказалось только две новых избы. И вот я увидел, как деревня, которая опять разрослась на прежнем прекрасном месте, как вся эта вновь отстроенная деревня горит, а над ней  серое небо с низкими тучами, и кажется, –   они отражают этот громадный костер пожара. Деревня горит, а людей нет. Все куда-то пропали, бросили новые избы, и только я один вижу, и я догадываюсь, что где-то здесь горит и моя изба. Вот что я видел краем глаза. Но ведь, слава богу, –  этого нет. И Луги еще стоят на прежнем прекрасном месте. И неплохо бы туда сходить и проверить, сколько там выстроено хороших новых изб. Идти далеко. Дорога туда заросла. Но десять лет впереди. Все возможно сегодня.

В Лугах я никогда не жил и жить не буду. Но вот почему-то увидел. Дальше знать ничего не нужно. Отпадает возможность. Жалко. Все это мое родное. Уйду и так всего не увижу. Напрасно. Ну, так и есть – новая боль. Она может усилиться. Не надо. Не хочу.  Записываю.  Наступает самый важный момент утра. Из-за него, ради него я сегодня проснулся. Что-то было вчера. Не только то, но другое. Что-то еще. То, что я никогда не забуду. Знаю. Никогда. Если только вспомню сейчас. Нет, я и в самом деле не могу вспомнить… Так же трудно, как поймать мелодию. Но ведь я поймал ее и даже спел ее – без голоса, неслышным свистом. Так я любил насвистывать, не умея свистеть. Нет ни свиста, ни голоса. Но мелодия поймана. Вот сейчас вспомню и сразу пойму, почему позабылось во сне. Ведь я попросту еще не проснулся. Нет, я в том состоянии, когда во сне видишь и помнишь больше, чем наяву. Но забываешь смысл, связующий сегодняшний день. Тот смысл, который помнил вчера.

 

А вчера действительно кое-что сдвинулось. Но не во мне. Я в себя не успел погрузиться. Нет, изменилось в самом воздухе – во всем, что вокруг. Стало ясно, что жизнь идет на поправку. Я подсмотрел вчера самый момент, когда можно было сказать, что это не выдумка, а то, что и впрямь началось. И скоро все заметят, но пока только я один подсмотрел. Да, изменение важное. Столь неожиданное, что это – по правде – заметят нескоро. Вот что случилось вчера. Вот почему на душе спокойно и хорошо… Не во мне, а вокруг. Наконец-то. Я давно ожидаю. Надоело мечтать. Заранее радоваться тому, чего еще нет. И особенно видеть, как радуются другие. По-моему, не только я, но все кругом сыты этим по горло. И вот, представьте себе, я подсмотрел. И теперь, проснувшись, надо подсмотреть еще раз. Потом опять. Еще и еще.

Но что, собственно, было вчера? Надо ли вспоминать? И даже записывать? Такое не отпадет все равно. Такое надо прихватывать, погружаясь. Прихватывать и не отпускать от себя. А вот я уже забыл, почти отпустил. Хорошо. Все восстановится. И не надо усилий. Такое происходит само собой. И возвращается тоже. Мелодия. Отпади от меня. Нужна абсолютная тишина. Спасибо. Ты помогла мне сосредоточиться и вернуться. И вот я неслышным шепотом вновь поймаю тебя. Точно. Я тебя не забыл. И вот – можешь вновь раствориться, отзвучать и остаться неслышно. И тогда я вспомню то, что было вчера.

 

Удивительно. Рассказать – никто не поймет. Ласточка хотела влететь в окно, увидела меня и изо всех сил, трепыхаясь крыльями, задержалась в воздухе, как будто повисла прямо передо мной. Потом свободно и плавно метнулась в сторону и пропала. Редкий случай. Такое было уже один раз. Очень давно. У того же окна. И тогда жизнь пошла на поправку. Но то была моя жизнь. А все остальное вокруг болело и не поправлялось. А вчера – первый раз… И я понял. Я подсмотрел. Почему она улетела в сторону, а не в свое гнездо на фронтоне? Потому что… Но зачем объяснять? В прошлый раз она, та же – другая  — влетела в свое гнездо. И там не было ни писка, ни шевеления.. А сейчас… Нет ни писка, ни шевеления – в моем гнезде. Оно уже не под крышей фронтона. Оно везде – в пространстве и  времени…

Что-то вчера я не успел сказать жене. Но она поняла, что слова не поспели, но важное произошло. И вот я догадываюсь: она не спала целую ночь, и наконец она научилась видеть мои тревожные, беспокойные сны. Чтобы видеть их, надо бодрствовать рядом. И вот она не спала, читала. Надо ей все объяснить. Спустись с чердака. Все вокруг не так уж плохо. Жизнь идет на поправку.

А случилось вчера то, чего я ждал столько лет. Идя вот по этой дороге, я встретил чужую женщину с черным загорелым лицом. Она была в красном платке, из-под него был виден прямой пробор. Она смеялась, смотрела немного в сторону и думала о чем-то своем. Я прошел мимо и даже не замедлил свой шаг. Но я увидел, и на душе стало легко и спокойно. Хорошо. Все поправляется. Как объяснить?

Я объясняю. Сначала самому себе. Понятое и понятное тоже требует объяснений. Вот – все просто. Я встретил, совсем случайно встретил чужую незнакомую женщину, которая вызвала во мне те же чувства, что были когда-то в детстве, еще до войны. И мне показалась она такой же родной и лучшей на свете, как мама, которой давно уже нет. И я эту женщину теперь никогда не увижу. Она прошла по дороге и скрылась, думая о своем. Она нездешняя. Она проходила мимо и больше никогда не вернется и не пройдет по этой дороге, между рядами заборов, мимо нашего дома. Ее нет и не будет совсем для меня. А если я ее встречу  еще раз – так же случайно – окажется, что я ее теперь не узнаю, потому что я заметил – в  лице ее что-то уже изменилось. А что? – я так и не успел разглядеть. Она ушла, но чувство мое осталось.

 

И вот я, кому впереди от силы пять или десять лет жизни – вновь такой же маленький, такой же, как был до войны. Детское возобновилось во мне. Но случилось это сейчас, в нашем сегодняшнем мире. И я в нем остаюсь. А ведь в нем такого быть не могло. Но вот видишь – случилось.  И то, с чего началась вся моя  долгая жизнь,  сейчас где-то живет. И только я бы мог догадаться, что это оно, а не что-то другое. Родное мое где-то рядом или вдали от меня.  Какая разница – рядом или вдали. Оно есть. И я так хорошо это знаю, что не пойду по следам исчезнувшей матери с надеждой  узнать в незнакомой женщине родную мою. Ее увидят все, кто встретится по дороге. Для них она будет совсем другой. А то ни один и не взглянет. Пусть уходит в чужую необъятно громадную жизнь. А я буду знать, что она тоже вернется ко мне. Конечно, вернется, когда будет поздно. И что бы с нею ни произошло, я все равно узнаю ее.

Вот достаточно такого простого случая, чтобы понять  и почувствовать – жизнь стала другой. И теперь нужно все это рассказать жене. Ей сразу станет понятно. Она ведь не спала целую ночь, потому что ей шептал тот же голос. Она читала, но книга не помогла ей ответить. А голос, как мне, что-то нашептывал ей. То же самое. Теперь я это знаю. Мне будет легко объяснить. Даже то, что никому не понятно. То, что я разглядел, не желая того,  –   горящую деревню Луги, в которой я никогда не жил, не буду жить, но в которой когда-то сгорит и моя изба. Тому, кто знает, легко объяснить. Но вчера почему-то я не решился ей рассказывать о том, что увидел. Так нельзя. Не рассказал – и вот бессонная ночь.

 

А что со мной было этой ночью – на моем чердаке? Я ведь спал и не догадывался, что она не спит. Сны мои не имеют значения. Достаточно яви. Как избавиться от способности видеть сны своего мужа и все разглядывать в них? Я вот не помню, что видел сегодня во сне. А она, бодрствуя,  читала их лучше, чем книгу. И вот в итоге она знает обо мне многое такое, что мне самому неизвестно. Я не боюсь.  Я легко отсекаю ненужные сны. Они становятся слишком подробны. Порою они вполне уподобляются яви. Я заметил давно. Явь, да еще какая! Но только нет в ней неожиданных сдвигов. Там можно смотреть, но не во что всматриваться. Как быть? Надо не спать. И без сна в избытке то, во что нужно всматриваться ночью и днем. Это что-то большое и многоцветное. Как объяснить? Много-много людей. Много лет. Хочешь, не хочешь – смотри. И только ничего не утаивай.

Зеленое светлое утро. Вот опять шепот. И я отвечаю ему. Он повторяет все то же. Это хороший знак. Это весть о том, что все поправляется. Но записать невозможно. Повторяй, повторяй. Это главный признак. Я верю ему. Опустело мое гнездо. Хочется плакать. Так, беспричинно.

Все они вернутся ко мне. Жена знает о том, что вернутся, когда будет поздно. Что повторяется, то верно. Шепот в ответ. Я не один. Надо идти, спускаться с моего чердака. Закрываю окно. Вдруг – сильный удар в стекло. Оборачиваюсь. Нет никого. Да и кто мог бы с той стороны так страшно стукнуть  в стекло? Жду повторения. Жду. Нет. Все спокойно. Мелодия погружения замерла. Оборвалась внезапно. Исчезла из памяти.

 

2.

Я счастлив. Потому что знаю, как из ничего рождается нечто. А из него, из этого нечто, если всмотреться, появляется все. Все, что нужно для жизни твоей. И не только твоей. Все. Что нужно для всей жизни, для всего Бытия. Если знаешь свое начало начал, жизнь еще не погибла. Все становится родным. Все можно узнать, и ничего не нужно бояться. И есть только одно зло. И его я попытаюсь, вот сейчас попытаюсь объяснить себе самому. Его тоже не нужно бояться. Это очень просто. Нужно знать одно – бытия всегда мало. Кажется только, что много его. И вот это «кажется» –     это и есть главное зло. Его легко победить. Его нельзя допускать – вот и все. Тот, кто делает зло, допускает его. Нет, этого пока еще никому не понять. Я сам с трудом понимаю. Но я счастлив – сегодня утром я понял то, что видел вчера. И то, что заметил сейчас. Время убыстрилось. Люди стали расторопнее двигаться и идти. Но дело не в этом. Нет,  они подвинулись к тому,   чтобы    всем    все стало понятно. И это случилось, потому что кто-то  один подсмотрел и разгадал… Зачем я записываю такое? Чтобы оно отпало? Нет, я счастлив, бытия мало, мало. Еще вчера казалось, что много. Но я победил это зло. Ты поняла? Ты со мною согласна? Ты не спала, потому что знала, что я это вижу во сне? Посмотри мне в глаза. Я не утомляю тебя? Забудь мои глупости. Есть куда более важные вещи. Ты о них читала всю ночь. Ты страдала, пока я был счастлив. Жена, я понимаю тебя – это зло.

Странно. Мой путаный монолог я не говорю, а шепчу. Она слышит каждое слово. Потому что я шепчу очень четко. Жена не боится таких минут. Я сам их боюсь. Лучше полный покой, чем шепот подобного незваного счастья. В мире плохо, а становится еще хуже. То, что ты подсмотрел, это убыстрение пути к катастрофе. Это я тебе говорю. Ты не думай. Говорю и знаю – дальше невозможно терпеть. У многих поехала крыша. Твое выражение. Нет, не думай, что я всю ночь не спала. Вся моя бессонная ночь – невообразимый кошмар. А читала я, оттого что сплю ночью и днем. Сплю до сих пор. Надо как-то проснуться. Взять и сказать, о чем я молчу. Вот подходящее утро. Но ты уже догадался. Иначе не стал бы  шептать. Не возражай.  Ты правильно понял. Счастливый видит какие-то сны. Потом утром их забывает. А я по ночам вижу и помню их. Он их отсекает. А я обязана помнить. Почему?  Сны ужасные. Хочешь – тебе расскажу. Нет. Счастье не терпит противоречий. Что? Что такое? Это не я сказала. Ты прошептал за меня. Вместо меня. Зачем? Как ты не можешь понять? Если кто-то находит слова, другим остается молчать – все за них уже сказано. Дело твое идет все быстрее. А ты счастлив оттого, что время убыстрилось. Ладно. Будь счастлив пока, если можешь. А я… Что же ты так долго спускаешься с чердака и еще не спустился?

Да, я задержался на металлической лестнице. Я опять во власти моих грешных, приблизительных слов. Быть может, верно: если что-то исключительно важное удается выразить словом – не я, кто-то другой выразил – мир погружается в немоту. Нет, не могу согласиться. И не могу заглушить, забыть мое счастье. Вот слышу, опять кто-то стукнул в окно чердака. Уже без меня.  Но звук тот же самый. Что? Неужели надо вернуться? Что это значит? Но как она могла ошибиться – дважды за одно только утро? Стекло выдержит. Окно от вагона – закругления на углах. Ермолаич поставил мне на чердак, взяв его готовым из своих давних запасов. Стекло органическое – клюв ласточки его не пробьет. Но что значит сегодня двойная ошибка? И почему без меня? Ведь раньше ласточка не ошибалась. Наверно, такое впервые. Значит, счастье мое неслучайно. Есть подтверждение. Особенное – так, чтобы я запомнил. Надо жене рассказать.

Каждый шаг по металлической лестнице – бесконечность, из которой, кажется, нет никакого выхода. Опять это «кажется» –  главное зло. Ну, не впервой. Апория Зенона о том, что нельзя дойти до конца отрезка пути и даже нельзя сделать первый шаг, ибо надо пройти половину, потом еще половину, и так без конца. А мне всего лишь предстоит спуститься с моего чердака. Спуститься в зеленый мир утра, когда оно просыпается без меня. Голос не все прошептал:  жизнь впереди – это значит жизнь после того, как я завершил свое бытие. Я ушел –   и   вот возвращаюсь. Невыносимо трудно. Вот почему я замер на верхней ступени металлической лестницы. Чтобы спуститься вниз, нужно пройти половину, потом еще половину. Как же так? На самом деле – еще труднее: чтобы пройти половину, придется пройти до конца, потом вернуться к началу, а тогда уже будешь знать, что значит пройти половину и дальше делить этот путь, и так – до первого шага. Вот – понимаю сына и то, как он возвращался. Теперь попробую сам.

Пропадает пространство и время. Но для меня одного. А вокруг все живет как ни в чем не бывало. Вот передо мной внизу черноплодка свесила спелые гроздья. Как быстро они потемнели. Целая вечность, чтобы дойти до куста, потом тронуть ветку и потом сорвать хотя бы один ее черный плод – ягодку, полную вишнево-лилового сока. А надо мною березы – живые, озаренные солнцем на фоне бледного синего неба. Оно еще выше. Березы готовы ждать целую вечность. Им времени хватит, пока вечность пройдет. Они  готовы помедлить, чтобы я успел. Милые, родные… Разве можно успеть. Вам хорошо. А для меня пропало пространство и время. Сделать первый шаг невозможно. Придется все вернуть, все, всю мою жизнь. Когда возвращаются – ее повторно проходят. Миша это сделал заранее – когда той ночью был один в Петербурге. Ему было проще. Но и в момент перехода, на пути возвращения он тоже оставался один. Конечно,  он в состоянии мне помочь, но так делать не станет. Он знает, что я тоже, как он,  мой первый шаг сумею сделать один. Только один. Потом будет видно. А теперь… Заново. Заново. Могу или не могу шагнуть? Без его знакомого голоса, без его шепота? Самое  интересное – кажется, не могу. Дай оглянусь. Не надо бояться. Ты еще там. Оглянись и выйди оттуда.

 

Неузнаваемы дом, сарай и маленький домик. Раньше веранду его закрывали ствол и ветки самой большой елки. Теперь ее нет. Да, она засохла в позапрошлом году. Такая большая, и сразу она засохла зимой. Стала сиреневой, серой, красной, и ни единой зеленой веточки. Мы два года назад спилили и свалили ее. Теперь там огромный пень и над ним простор. Деревья при жизни ее посторонились и вот без нее не могут сомкнуться. Для них елка, живая, как всегда, незримо продолжает стоять. Не только деревья чувствуют, но я вижу ее прозрачные очертания. Сегодня они выступили особенно заметно и по-прежнему закрывают стекла веранды, крыльцо и черную дверь. Еще немного, и  вроде бы все восстановится: расступившиеся  кроны, стволы – изогнутая береза налево и две высокие елки поменьше – справа – ждут и помнят. Я тоже впервые утром вижу то, что помнят они. Гляжу неотрывно – прозрачные контуры тают, и новый, знакомый уже два года вид становится неузнаваем. Так будет всегда, если все возвращать для того, чтобы сделать один-единственный шаг по металлической лестнице, единственный шаг вниз, на землю с моего чердака.

Только так я могу очистить себя и вернуть мое пространство и время. Все, что было, я теперь увижу впервые, и совесть моя будет чиста. Если бы так я начинал каждый мой день, тогда не нужно было бы возвращать целую жизнь для первого шага. Но это какое-то наваждение… Быстро спускаюсь по лестнице вниз. И что же? Я ничего не достиг. Придется опять возвращаться. Мысленно – как угодно. Иначе я не сумею чисто, как в детстве, поглядеть маме в глаза. Жена стоит на крыльце веранды большого нашего домика. Она дождалась меня – после бессонной ночи. Она не заметила даже, что я не просто пришел, а вернулся. Ладно. Тайну открою потом. А сейчас надо успеть.

Нет, она заметила. И не во мне, а в себе. Это очень трудно. Теперь нужно уже не смотреть, а очень  долго думать об одном и том же. Ночью мысли  перескакивают от одного на другое. Сразу думаешь обо всем. Как остановить мысль? На чем ее останавливать? У жены получилось без особых стараний. Само собой. Ночью она несколько раз пыталась обдумать мой сон – тот, который утром ушел от меня и растаял. Она проснулась в ужасе, потому что  почувствовала – надо мой сон обдумать и разгадать. Иначе я не смогу вернуться  к нему и его повторить. Сон был ужасный. В нем я совершил поступок, после которого жить нельзя. Она проснулась, а я продолжал спать, но жизнь моя кончилась, и поэтому я спал крепко, без пробуждений, когда опять засыпаешь, и мог вообще не проснуться. Но утро настало, и вот я вернулся. Память осталась. Но рассказывать страшно и невозможно. Так же невозможно не знать о том, что случилось во сне. Говорят, во сне человек другой, он делает то, чего никогда бы не совершил наяву. Но если он помнил себя, когда спал, если был собою, то сделанное там переходит в явь. Там совершилось непоправимое, значит нельзя поправить и наяву.

Или, наоборот: надо радоваться тому, что все было только во сне. Живи и  забудь свой страшный поступок.

 

Например, ты спал и тебе объяснили во сне, что нужно отравить своего любимого друга – собаку: ведь она, как тебе говорят, больна и может заразить других собак и даже людей. Сама она останется жить, но все  зараженные умрут, кроме хозяина. И вот, объясняют тебе, есть порошок. Его нужно немного распылить и посыпать над спящей собакой. Она тихо уснет навсегда. И все останутся живы. Такое сделать может хозяин, и никто другой не решится. Это нужно сделать, нужно. Вот порошок. И человек почему-то берет его, зная, что не сделает никогда, а потом думает, думает, и вот во сне почему-то решается. Он входит в комнату. Собака спит, свернувшись в кресле, и он, помня, что спасает других собак и людей, разворачивает бумажку и сдувает с нее над спящей собакой тот порошок, выходит из комнаты, не знает, куда бросить бумажку, спрашивает об этом того, кто его научил, а тот, пораженный событием, в которое сам не верил, ничего не может ответить, растерянно разводит руками и  смотрит с участием и состраданием в глаза хозяину, как будто хочет спросить: так ты все-таки это сделал?.. Хозяин замер у двери комнаты, боится открыть эту дверь и понемногу начинает понимать весь ужас того, что он сделал. Он сам не верит себе. За дверью тихо. Как будто ничего не случилось. Наконец  ясно – все теряет смысл, если он это сделал. Может быть, почудилось? Может быть, он придумал? Чувствуя, что приходит конец, хозяин приотворяет дверь и входит в комнату. Сначала он ничего не видит. Потом натыкается на кресло, размыкает зажмуренные глаза. И вот видит: она лежит, свернувшись, осыпана чем-то белым. Но это уже не собака, а кошка. Она поднимает голову, медленно поднимает и как будто спросонья глядит, видит на себе пыль порошка, видит еще раз – ведь она уже видела – и вот готова лизнуть на себе порошок, лизнуть еще раз, потому что она уже слизнула, и вот не может проснуться и глядит такими глазами, каких не бывает у кошек и у собак. Хозяин сдувает с нее порошок. Но порошок белой пылью поднимается в воздух и вот-вот осядет опять. Голова держится прямо, но кошка уже не может встать. Она не хочет вставать, потому что не может. Но она глядит хозяину прямо в глаза, глядит засыпающим взглядом. Вот-вот голова ее упадет, но еще не упала. Хозяин берет ее на руки, безнадежно сдувает с нее белую пыль и выносит из белого облака за порог этой комнаты. Тут сон прерывается, но хозяин в полной памяти о том, что случилось. Жить ему больше нельзя после такого поступка. Он вскакивает с постели и спрашивает себя: неужели, если такое приснилось, я могу думать, что я этого поступка не совершал. Вот передо мной в кресле спит моя собака – живая, здоровая. Но то, что я видел во сне, от меня никуда не уйдет. Я уже другой человек. А тот просто умер. И теперь мне до себя никогда не дойти. Забыть? Такой, как я, не забудет. Что же остается? То, что этого не было наяву. Но во сне это было, я это сделал. Я, никто другой. Жена глядит мне в глаза. Тут я вспоминаю мои ночные видения. Другие. Не это. Не было этого сна!

Нет, все-таки было. Зачем? За что?

 

Собака встречает меня. Она легко прыгает, хочет, чтобы я взял ее на руки. Я беру. Как будто не нужно никакого первого шага. Жена дождалась. Теперь она успокоилась и могла бы уснуть, чтобы, для полного счастья, увидеть свой собственный сон обо мне и себе и о нашей собаке, но утро настало давно, а вопрос еще не решен – тот, который был задан во сне. Причастен ты или нет греху, невозможному для тебя? Ведь ради жизни совершено грехопадение твое. Ты ли был тот, кто сделал такое, а если нет – неужели ты сделал бы это, вернувшись оттуда? Вот – все были бы живы, но только жизнь тогда  уже не могла бы  пойти на поправку. Притча – почище кафкианских и евангельских притч. Сам себе отвечаю шепотом вслух: нет, это был не я. Нет, я никогда бы не сделал такое. А то, что я себя сознавал, –   загадка ипостасности бытия. Другие это сделают непременно. Для них вопроса не будет. Он только во сне. А ты непричастен. Увы. Никто не согласится с моими ответами. Ни одно из божеств не решило, как отвечать. А вот мы живем – боги, люди, собаки. И не надо лгать. Я совершил. И еще совершу. Нет, невозможно…

Мы с женой молча кушаем пшенную кашу. Норный песик, такса хрупает корм на той же нашей веранде. Вилли. Трехгодовалый. Поджарый. Густо-кофейный окрас.  Лоснится шелковой шерсткой. Наш красавец. «Красивчик». Наше последнее счастье. Как и мне, ему отмеряно десять лет жизни. Быть может, мы вместе уйдем. Если успею. Он все чувствует и многого не желает знать. Он всегда вместе с Наташей и ее охраняет. Но дальние прогулки в лес и в поле – только со мной. Мы одиноки. Все наши близкие – далеко. Мы – втроем. Все хорошо. Пусть будут вдали от нас. Слава богу – они живы, с ними ничего не случилось. А вот со мною, пожалуй, произошло кое-что. Кушаем, подкладываем варенье и  ни слова не говорим. Вилли прыгнул ко мне. Сидит на коленях у меня. Тянет голову, шею – прямо к моим губам и глазам.  Как я могу ему объяснить? Что объяснять? Разве Наташа поможет. Или Миша прошепчет. Нет, никто не ответит. «А ты не спи и не смотри таких снов»  –  так однажды сказал мне – кто-то, не помню. Он-то уж точно таких снов не видал. Его уже нет в живых – он перешел в царство моих ипостасей. Сколько их в нем – в царстве Небытия? И все, что связано с ними, нужно мне повторить, чтобы сделать мой первый шаг. Нет, он не будет первым, пока я не решил проклятый вопрос. Пока мы не решили втроем. Другие  –   пусть по-другому. Сам я уже другой в это зеленое светлое утро. Заколдованный круг. И кто его разорвет?

– Вилли тоже вернулся  –  говорит мне жена.

Я с удивлением всматриваюсь, ничего не видя перед собой.

– Как вернулся? Неужели это разгадка?

– Он вернулся вслед за тобой. Сон прервался, и вот он вышел оттуда. Я почувствовала, когда он спал у меня на кровати. Он вздрогнул и поднял голову. Я позвала тебя. Ты не слышал? Нет, конечно – ты  видел другие сны. Глупости я говорю. Ты ведь проснулся тогда, сел там, у себя. Руками оперся о кровать. И тебе стало плохо. Ты понял, что ничего поправить нельзя. Ты стал другим. Но ты не хотел другим становиться. Почему, за что это случилось? Вот что ты чувствовал. И это меня разбудило. А потом надо было вернуться. И тогда Вилли вздрогнул и поднял голову, и вот – положил  ее поудобнее, заснул и во сне пошел за тобой. А я не спала. Не могла заснуть. И подумала, что никакая книга мне не ответит. Жуткая бессонная ночь.

– Подожди. Неужели это разгадка? Вилли вернулся оттуда? Но ведь нужно столько пройти, чтобы вернуться. Прости. Это я о себе. Притча осталась неразрешенной. И все же – заколдованный круг разорван. Если только ты верно все поняла.

Да, надо что-то сделать. И так всегда. В любое мгновение. Если всмотришься или остановишь мысль на чем-то одном. Видимо, надо сделать не только мне. Где они – другие? Бытие? Но как его заново просмотреть. Как заметить, что оно изменилось?

– Это нетрудно. Я тебе говорю.

– Да, это нетрудно.

Вопрос простой. Продолжать ли мне жизнь того, кто рассыпал порошок над собакой, того, кто во сне решился на это. Или продолжить бытие того, кто наяву ни за что бы не сделал такого. Кем, каким я вернулся вместе с живой собакой моей? Сейчас я должен решить, и это все в моих силах, вполне от меня зависит. Возможно любое. Никто не вмешается, никто не остановит меня. И то, и другое – вполне справедливо. Но все равно прежнего меня больше нет. А уж если впереди целая жизнь, приходится возвращаться оттуда. Так вот еще раз: каким оттуда мне возвращаться? Третьим? Ни тем, ни другим? Тогда не будет возврата. Будет просто новая жизнь. Как будто бы не было той. Но ведь в таком сознании и скрыто главное зло. Нужно понять: любое рождение – это возвращение оттуда. Бытия мало. Пойми. Нужно умножить его. Ипостасно. Пойми. Каждый другой – твоя ипостась. И тот, что во сне посыпал порошок. И тот, кто хотел его сдуть с засыпающей кошки. И тот, кто взял ее на руки и вынес из комнаты через порог и проснулся и в ужасе вдруг вскочил и сел на кровати. Пойми. Это   была твоя ипостась. Ты не освободился от того, что сделал во сне, ты не освободился, а только проснулся. И все сознание твое – пробуждение от других твоих ипостасей. От всего, что живет и хочет жить. От всего Бытия. Вот видишь, как быстро и нетрудно ты все просмотрел.

Жена как будто слышала мою немую бессловную речь. А собака все тоже знала заранее. Как безумие кончить – хотя бы на том, что продумано. И все-таки я не могу. Любому ясно. Кончить это нельзя. Не получится. Отвлекись. Жизнь продолжается. Видишь? Но такая жизнь – без меня. А ведь я возвратился.

Да. Завидую всем. Завидую Прусту. Он всего лишь искал утраченное время свое. Господи! Как это просто. А у меня еще проще. Оно легче простого. Ясно? Потому Пруст и не занимался такими вещами. Возвращал необратимое время и отсекал неугодные сны. Завидую памяти в ее прозрачных границах. Завидую тем, кто возвращает, а сам не может и не хочет вернуться оттуда.

– Что дальше? – спрашивает жена.

Спрашивай. Спрашивай. Собака ответит. Вилли неотрывно глядит прямо в мои глаза, ловит мой взгляд. Я научился читать в этом взгляде. Вопросы. Ответы. Недоумения. Настороженность. Готовность защитить Наташу от кого угодно – и от меня. Теперь Наташа спросила: «Что дальше?» – ясно ответ может быть и такой, что нужно от него жену защитить. Он готов. Но заодно подсказывает мне другой, вполне понятный ответ. Надо пересматривать жизнь? – Что же, начнем. Путь через лесок в поле – совсем близкий. Проще простого. А там осмотрим каждую травинку, любую кочку и неровность поля, пока не выйдем на берег нашей реки, там, где большие елки и растет молодая сосна. Там, на крутом берегу, кто-то поставил, врыл в землю столик и скамейку углом, покрасил это все золотой олифой. Там кострище и много веток. Раньше были одни только пни. Ты садился на самый большой из них и кидал мне сухие палочки, они остались, когда срубили другие елки. Там хорошо бегать за ними, приносить их, грызть и рычать, а потом лаять, чтобы ты снова мне бросил. Теперь ты будешь сидеть за столиком, а я бегать по берегу. Сидя можно тоже просматривать жизнь. А на том берегу березовая роща окаймляет лужок. Ты ни разу там не был, но все глядишь и глядишь и забываешь бросать, так что лаять уже бесполезно. Я лягу над самым обрывом, положу голову и буду ждать, когда ты осмотришь все, что там есть. Но ты никогда не осмотришь. А я уже  осмотрел. Или кидай палочку, или пойдем. Я тебя поведу. Если осмотрим с тобой, что надо, больше нечего будет смотреть. И тебе станет легко. И мы вернемся домой. К Наташе. И я стану ее охранять. А ты пойдешь к себе на чердак. И мы тебя подождем. Будет все как надо. Если только ты услышишь меня – после того, что случилось с тобой. Ты ошибся немного, и нет никого, кто мог бы тебя поправить и повести. Да, нет никого. Но если нужно, то сегодня уже начнем. Я ведь знаю, как: из ничего – нечто, а потом из нечто – необъятное все.

 

3.

 

Нужен особый взгляд – он вполне возможен, свойствен любому. Видеть,  как ушедшее бытие возвращается – прямо у тебя на глазах. Не ты один, прежний,  –  всё, что было, может вернуться. И вот смотри: там, где нет его,  –  именно там ты можешь обнаружить его возвращение. Собака ведет прямо к неизвестной точке в утреннем поле. Как будто бы знает. По этой дорожке она никогда не ходила со мной. Прежняя тропа к моему красивому берегу Ящеры давно заросла. Никаких следов и примет. Почему Вилли свернул туда? Оглядывается. И, не дождавшись ответа, всеми четырьмя лапами тянет в ту сторону. В густую высокую траву. Мокрую от росы. Я сворачиваю. Согласен. Предвижу колючки и заросли там, где была когда-то мною проложена милая тропка. Да, путь через поле далекий. Можно успеть. Зеленое море травы. Чуть-чуть лиловатое. Нет никого. Поле заброшено. Здесь никому ничего не нужно. Там, влево, кто-то косит. Чьи-то кони пасутся. Белые пятнышки. А здесь – ничего. Вот неровность поля скрывает лошадей и людей. Одни мы вдвоем. Боюсь – кто-то появится там. Не вглядывайся.  Так легко разглядеть. Появится, узнает, и уже не отпустит.  Вилли встретится с ней. Вот я даже остановился. Не отвлекайся. Появится – значит, так надо. Вилли вновь тянет поводок, пропадает в траве. Я невольно по его незримым следам продолжаю мой путь. Она должна появиться. Через двадцать лет, после того как ее не стало. Такая любовь.

 

Вот я теперь понимаю, почему приснился мне этой ночью тот единственный сон. Как же иначе… Вспомни – здесь, в поле, собака еще могла бегать свободно. А потом… Вспомни, как она уже почувствовала свою смерть. Это было в городе… А тут… Вилли, ну куда ты рвешься? Там нет никого. Тебе не видно. Я вижу поверх травы. Гляжу и не хочу всматриваться… Никого. Зеленый лиловый простор… Что же? Вот так мы будем с тобой? Господи… Нет. Вдали кто-то есть. Она… Я вижу тем особым взглядом – она скачет навстречу. Вот над травой ее черные уши. Вилли, остановись. Тут дело серьезное. Вот – все ближе и ближе. Ты сам готов к этой встрече?

Вспоминаю: Биче исполнялось шесть месяцев. Мы с нею шли через это поле вдвоем. Тогда еще здесь пахали, засевали в разные годы горохом, овсом. Вот вижу, как сейчас. Поле только что вспахано. Или нет, было не так. Перед тем как пахать, его засыпали чем-то. Черная собака идет рядом со мной, без поводка – по оставшимся с прошлого года сухим пожелтевшим стеблям, по оттаявшим комьям земли. И вдруг вижу – она из черной, глубоко чепрачной, стала седой. Смотрю – и сапоги у меня побелели. Боже мой. Да ведь это белый отравленный порошок, тот, которым осыпано поле. Тогда осыпали – против вредителей. Что это? Яд?  Я не знаю. Я, неопытный. Я ничего не знаю. Но вот собака остановилась. Она сама заметила на себе что-то белое. Вот-вот слизнет его с груди – там, где оно незаметно, где у черной Биче белая горжетка. Вот уже готова слизнуть. Я бросаюсь к ней и беру ее на руки. Собака. Не щенок. Тяжеловато. Но я рад, что могу ее поднять и нести – повыше, над белыми стеблями и моими белыми сапогами. Я сдуваю порошок, но он подымается вокруг маленьким белым облачком. И, еле удерживая  равновесие, по комьям земли я несу мою Биче, несу долго, через все поле, благо оно не такое большое, каким кажется мне сейчас. Но даже, если было бы оно бесконечным, я бы нес ее без конца. Забавно, если бы кто-то увидел со стороны. Быть может, порошок и  не так ядовит. Но откуда мне знать? Я несу ее, несу и, только выкарабкавшись на большую дорогу, ставлю собаку на землю, еще раз отряхаю. Теперь уже облака нет. Вынес.  Биче бежит рядом со мной. А когда потом, через восемь лет ее короткой собачьей жизни, у нее перед смертью  почти отнялись ноги, я готов был ее, большую овчарку, так же выносить на руках на улицу в городе. Наверно, она помнила, как я ее прижимал к груди и спасал. Нет, Вилли, я не могу – остановимся. Раздвигаю траву. Он оборачивается. Вот его карие, нечеловечески красивые собачьи глаза. Они – как у Биче.

Я полагаю, ноги собачьи отнялись не от порошка, а от того, что я сделал выбор. У Миши – астма. И причина – собака. Надо отдать овчарку другим хозяевам в хорошие руки. Или сын задохнется. Тогда я долго не мог выбрать. Не потому что мало сына любил, а потому что знал – собаку придется отдать. Людям покажется дико, но я долго, долго не мог сделать мой выбор. А потом… А потом – два года Биче меня каждый день ждала у своих новых хозяев. Я иногда приходил. Чаще – нельзя, мы все за собаку боялись. Она уже на ноги встать не могла. Потом – смерть, о которой мне сообщили не сразу. Вилли, это не ты. Это она. Вот откуда мой сон. А кошка… Да, была у меня такая в детстве – она шла за мною в воду и плавала рядом, пока не выйду на берег. Как я мог оставить ее. Нет, я сам так захотел, и я ее оставил в деревне. И уехал в город – с ее пушистым котенком. А потом сказали… Она тоже долго не прожила. Вот что было. Уже не во сне, а в жизни моей. Нечего ссылаться на то, что сон – это сон. Вот почему Вилли повел меня в поле. Не знаю, видит ли он Биче так же, как я. Она бежит, бежит нам навстречу. Там, уже близко – черные уши, белая горжетка на чепрачной груди. Овчарка выпрыгивает из травы. И все ясней. И вдруг – пропала, не добежав.

 

Казалось бы, все объяснимо. Ребенок… Отец… О чем говорить?  Кого упрекать? И в чем? Но сон видел уже не ребенок. Миша, сын мой, уже не доступен для астмы. Или нет? Она и сейчас опасна ему? Все равно, как можно взять и сделать выбор там, где нельзя выбирать? Без каждой из моих ипостасей – нет всего бытия. И никогда не будет всего.

Всматриваюсь – Биче не видно. Она ведь не бежала прочь от меня. Она подбегала ко мне. Вилли, как это понять?

Он больше не рвется вперед. Он присел на задние лапы, сидит и смотрит прямо перед собой. Трава почти в мой рост –  выше его головы. Стебли, стебли. Колышутся ветром. А ветер тоже  поверх колосков и колючек репейника. Собака чувствует, но не видит. Здесь, в пустоте, Биче прервала свой бег. Встречи не может быть. Но Вилли остановился, как будто она добежала и тоже остановилась – прямо передо мной. Вот первый шаг, и его не могу сделать. И никто не поможет. Что же дальше?  Вилли привел. Хозяин, куда идти? Обратно? Попробуй. Пробовать нечего. Ты хочешь вернуться? Вот граница, сквозь которую возвращаются. Шагни туда и обратно. Выведи Биче. Она до тебя добежала. Ты не можешь сделать первого шага. Трава шепчет: здесь невозможно. Только там встреча. Видишь, Вилли готов. Он оглянулся и снова замер, глядя перед собой.

Шагнуть и вывести оттуда. Ее… Вдвоем… Только это. А для меня?.  Безумие?  Стебли движутся и шумят. Шепчут. И неплохо бы распознать, кто в них живет и почему я не могу увидеть того, кто шепчет и шелестит. Хозяин стоит и ожидает чего-то. Вот, кажется, он понял. Ногой, а потом и рукой раздвигает передо мною траву. Там тоже трава. Он опять раздвигает. Не за мной, а передо мной. Вилли, вперед. Я тоже пойду за тобой. Тот, кто спешил навстречу, пойдет вместе с нами. С ним легко – не могу понять, почему. Дойдем до конца, а потом вернемся назад. Очень просто. Он встретил кого-то. Сам не знаю, кого.  Нужно ему или мне?  Вот, наконец, он засмеялся. Он понял меня… Он не ошибся. Да, здесь, в этом месте, ты все осмотрел. Мы проводим тебя. Пойдешь до конца, а потом скажешь о том, что ты увидел. Себе самому скажешь. Мы почувствуем сразу.

В поле, где бежала Биче, трава чуть примята. Собачьи следы. Человек таких не оставит. И вот мы втроем пробираемся. По этим следам, чтобы потом вернуться.  Получится наша дорожка – туда и обратно. Только так можно исправить то, что я видел сегодня во сне, и то наяву, что породило мой сон.

Собаки почуяли друг друга. Вилли косится влево. Биче – вправо. Но они друг друга видят больше чутьем, чем глазами. Им довольно вполне. А я иногда вижу одного только Вилли. Чутье мне пока бессильно помочь. Пока. Но я удивляюсь такому соседству. Посмотрим, как будет, когда мы вернемся назад и вновь переступим черту. Вилли знает, какую. А вот Биче – загадка. Но мы идем по ее следам. Их она узнает. Недаром она слегка впереди. Впрочем, без поводка. Я отпускаю Вилли.  Он прыгает  в высокой траве.  Вовремя останавливается. Ждет нас обоих.  Биче  слева, как и положено – рядом со мной. Не тянет вперед. Не обгоняет. Вот сейчас кончатся лиловые колючки репейника и стебли, серые, многоцветные, стебли злака и начнется зеленый простор, непроходимая, почти синяя чаща сочной травы и верхушек – не будь следов, трудно пройти. Слева  следы от большой собаки, стволы синей осоки примяты вправо и влево, а у корней все так же плотно – приходится прыгать, но так все равно устаешь, четырех ног не хватает. Вилли не видно. Трава как трава. Запоминай, где шевельнулось, а то стебли и верхушки смыкаются тотчас. Но след овчарки заметен и здесь. Вилли сбивается  иногда, но тотчас выходит, видит вверху просветы, на них держит и повторяет путь овчарки, только наоборот – с конца к началу. Я поспеваю за Вилли, Биче не отстает. Куда и зачем пробираемся мы? До какого предела? Неужели туда, где она сегодня явилась вдали. Черные уши  стоят. Она знает, что возвращается, но не торопит меня.

Вилли вошел в раж. Биче – привычно. А я, как всегда, в невольном смятении. Где же мое спокойствие? Не пора ли назад повернуть? А то будет поздно, и уже никто не поможет. Овчарка пока у себя – за чертой, которую мы перешли. Она оглядывается и как будто спрашивает: «Я прибежала к тебе, а ты идешь по моим следам туда, откуда я прибежала. Все правильно?  А эта собачка, та, что вместо меня, сама не зная зачем, прыгает в траве, потому что ведь ты этого хочешь. Остановись, и она повернется и пойдет за тобой,  сначала по моим следам, а затем уже и по нашей общей тропе. Нужно ли дальше идти, я не знаю». Нет. Овчарка все знает прекрасно. А я заприметил точку, ту, где вдалеке желтеет пятно созревшего злака. Там показались впервые черные уши. Дотуда нужно дойти. Будь что будет. А уж тогда повернем. Я не сказал ни слова, но Биче сразу меня поняла. И я успокоился. Пропало смятение. Стало хорошо и легко. Еще не все. Рано, слишком рано ты успокоился. Биче не отвечает.

И вдруг поводок ослабел, из травы появляется Вилли. Он решил повернуть, не допрыгав до желтого пятнышка. Оно еще далеко. Да он и не видит его. Не обращая внимания ни на меня, ни на Биче, Вилли рванул по готовому следу назад. Мы с Биче не успели посмотреть друг другу в глаза, только заметили, как мелькнул его хвост, и повернули покорно. Что-то случилось. Мы не успели. Я предчувствовал, что случится именно так. Да, уж понятно. Такса не ошибется, пора выходить. Но я вдруг теряю силы – настолько, что готов рухнуть прямо в траву, и она скрыла бы меня с головой. Что с тобой? Ведь ты не один. И ты это знаешь. Вспомни что-нибудь из того, что тебе всегда помогало. Вилли тянет, не обращая внимания. Почему он спешит? Биче, не отставай. Не оглядывайся на меня. Мы не дошли немного. Это не страшно. А вот что ожидает нас там, где ты исчезла и прекратила свой бег?

Я вспоминаю. Что я видел вчера? Как же я не заметил? Дрогнуло время. А пространство как будто бы не изменилось. Так что же?  Оно дрогнуло, или вот-вот оно дрогнет и  убыстрит свой ход? Вот уж теперь в самом деле надо успеть. Вилли почувствовал. Пока еще все в порядке. Но теперь надо пройти половину пути, потом еще половину. Первый шаг уже сделан. Я спешу, путаюсь в траве, падаю, поднимаюсь. Рядом со мной – она. Все уже ясно и так. Тем более надо успеть. Она… Где она? Биче куда-то пропала. Оглядываюсь. Потом зову и кричу. Нигде не вижу ее. Куда ж мы выходим? Зачем? Безумие или спасение?  Я замедляю движение, но чувствую – сил у меня на это уж нет.

Мы возвращаемся вдвоем. Биче осталась там. Но все подтверждает мое чувство, что она никуда не скрылась от нас. Она всегда на страже и всегда выбежит нам навстречу. К  чему теперь сведена вся небытийная жизнь овчарки? Об этом никто не может сказать. Загадка! Тайна любого –    древнего ли, нового божества. Как ни странно, разрешить подобную тайну легко, нужно испытать ожидание и не покидать этого чувства хотя бы десять оставшихся лет. Мне легко: я уж прожил такое десятилетие. Вилли почувствовал мое состояние и вот увел меня в поле, туда, где она, дождавшись меня, появилась вдали и на здоровых ногах, без боли, рванулась навстречу. Я ждал сына, а Биче стерегла там и ожидала меня. И вот стало ясно, что десять лет уже, сам не зная того, я ее звал, как и сына. Значит, я так и не сделал тот выбор. Небытие позаботилось. Чудо мое состоялось. Теперь овчарка будет ждать сколько угодно. Время убыстрилось от ее и моего ожидания. К тому же  там легче. Вот она и не захотела перешагнуть или перепрыгнуть черту. Память о том, как ноги ее отнялись. Другие хозяева. А любовь та же самая. Только одна.

 

Вилли все это знает. Идет спокойно и не натягивает поводок. Ни разу не оглянулся. Он перебирает лапами и вроде бы спит на ходу. Так у собак бывает. Он все осмотрел на нашем пути. Спит, не закрывая глаза, и видит что-то свое. Стебли, стебли. Они несутся  навстречу сами. Раздвигаются и смыкаются сзади. И так легко. Как будто летишь. Быстро. Быстро. Так никогда не бывало. Лаять нет сил – до того хорошо. Все ближе и ближе. То, что нужно увидеть, нагнать, увести от себя, он него и от той непонятной собаки. Она не умеет лаять и не может себя защитить. Вот. Еще немного. Только бы никто не позвал. Но где же стебли? Дорога. Глубокая колея. Одна и другая. Я все это видел. Но надо бежать и прыгать в траве. А собака – рядом. Вот она. Нет. Это снится.  Я иду, как она. А ее все-таки нет. Что-то меня испугало во сне. Еще бы. Просвет в зеленой траве. А там только поле. И до конца еще далеко. Оно убежало. Искать надо не там. Оно везде. Надо скорей уходить оттуда, где его нет. И вот мы вышли. Где же большая собака? Что-то чужое окружает и скоро сожмется – так что мы не успеем выпрыгнуть. Быстрей. Быстрей! Что такое? Сплю или иду по дороге?

Не надо появляться и выбегать. Лучше ожидать и помнить: рано, рано еще. Так и всегда – до того, как почувствуешь голод и боль. И с тех пор все время что-то чувствуешь. Вот вроде бы хорошо – догнала, поела, он тебя приласкал. И опять – голод, погоня, ласка, любовь. Боль, так что бегать нельзя. Жду, жду, когда он придет. А потом – облегчение. Так бы остаться. Но вот все пропадает, и уже не к чему радоваться. Легче, больнее – не все ли равно. Спишь, и лапы не загребают во сне, и под тобою нет ничего, и потому зачем эти лапы. Только он остается. Он где-то. Можно его не искать. Но вместо меня – что-то другое, кто-то другой. Они стараются. Растут, бегают, ловят.  Они любят, как я продолжаю любить. Вот беда. Вот новая боль. Где-то надо его дождаться, подстеречь, появиться и добежать до него. Он догадается сразу. Он тоже любит. И тот, кто вместо меня,  –  это его любовь ко мне. Вместо моих больших ног – малые ножки.  Такие ж быстрые. Но еще быстрей, чем были мои. А мои черные стоячие уши упали, стали коричневыми. Остались только глаза. Вот сегодня я впервые увидела, какие они, и сразу пропала. Не потому что мне так легко. Нет, они уже есть. Выбежала и вот узнала то, чего знать не надо.

Теперь подожду. Сколько – не знаю. Он меня отдал тогда. Я поняла и пошла за другим. Я люблю не только его. Миша рядом со мной. Кто знает об этом? Там не болит его горло и не отнимаются лапы мои. Там, еще в забытьи, мы сразу узнали друг друга. Там все беспокойно. Там надо всегда просыпаться. Там не отдыхает никто. Некому отдыхать. Некому бегать во сне. Вот я иду рядом с тем, кто вместо меня. Он любит. Он ждал меня в поле. И вот я выбежала и стала такой, как была. Он отдал меня. Отдал. Отдал. И вот я выбежала навстречу ему.

Время дрогнуло, когда мы вернулись. Надо же было так успеть. Я почувствовал себя освобожденным от ночи и сна. А ведь ничего не решилось. Время подгоняет меня. Лучше не замечать. Никто ведь ничего не заметил. Общая жизнь устремилась куда-то. Я знаю, куда. Уже забыть не могу. Вилли понял, что случилось. Биче рядом со мной.

Они возвращаются. Неужели так быстро. А я думал, что у меня в запасе пять или десять лет. Нет, вот Биче вернулась. И не опоздала. Мать вернулась вчера и ушла, не заметив меня. Ласточка больше не стукнет клювом в стекло и не залетит на чердак. Она законопатила доверху свое гнездо. Не знаю, зачем. Видимо, все-таки испугалась того, что я по утрам говорю сам с собой. Шепот уже не прозвучит в моей тишине. Он чуть слышно раздался в последний раз, и я ответил ему. А вот и мелодия погружения. Могу пропеть ее шепотом и в голос. Оказывается, ее вполне выражают слова. Оно случилось. Произошло. А это значит – времени у меня совсем не осталось. Все успели. Только я ничего не решил.

Зеленое утро кончилось – быстрее, чем нужно. Замедлять время умеет мой сын, которого нет. Больше он помогать мне не станет. Пока не сделаю выбор. Приходит время быть честным – я больше не увижу его никогда. Он все успел и все довершил. Я свободен. Я, наконец, родился. А то, что он рядом где-то,  –  о том откровение уже состоялось. Всматривайся в лица. Ищи. Узнавай.

Итак, последнее утро. Начинается взрослая жизнь. Она может оборваться в любую минуту. Я всегда буду ждать, что вот, как божество из облака, выйдет он. Кажется, вижу облако. Или это воздух сгустился. Но он не выходит. Чувствую, как ему тяжело. Но он выдержит и не выйдет.

Сказать об этом Наташе? Но ведь она не поверит. Подумает: я не в себе. Такое невероятно. Чтобы ей объяснить, надо сделать выбор. Теперь, когда я свободен, сделать его самому. Пусть мне останется день или два. Но они должны быть мои.

Жена встречает нас, видит овчарку, узнает ее и относится  к ней спокойно. Никаких возгласов и недоумений. Узнала, значит, все поняла с первого взгляда. Собаку нужно кормить отдельно от Вилли.  Спать она будет на чердаке. Ясно: теперь я гуляю с двоими. Вилли не ревнует нисколько. Он живет прежней жизнью своей. Только движения стали быстрее. Он смотрит сквозь контур и тень большой собаки. Для него ее нет. Наташа видит и ту и другую.

– Так вот кого ты привел.

Я жду, что она спросит опять: «Что же дальше?» Но зачем спрашивать? Биче легла рядом с диваном и положила мне голову на колени. Я нагибаюсь и узнаю белую грудку и белые носочки на лапах. Глубоко-чепрачная Биче, а рядом на диване – шоколадный Вилли – как ни в чем не бывало.

– Да, она выбежала нам навстречу. Смотри внимательнее. А то исчезнет, как Миша. Но теперь  очевидно – она рядом с нами, как он. Спасибо Вилли. Это он мне помог. Он повел меня в поле. В самую гущу травы.

Наташа разглядывает собаку. Ее красивая черная голова и уши возвышаются над столом. Горжетки и носочков не видно. Я протягиваю руку и боюсь прикоснуться.

– Вот Миша ушел и подарил тебе целый мир.

– Но только поздно, –   вырвалось у меня. Почему-то шепотом. Вижу, Наташа не услышала этот шепот. Но она знает и так. Поздно? Вилли  вздрогнул и поднял голову. Нет, не залаял. Надо прислушаться. Надо всмотреться.

Я не думал и не думаю, что такое возможно. Фантазия? Нет, все вижу отчетливо. А если проснусь? Нет, не просыпаюсь. И сам я не верю себе. Опять и опять. Приходится верить. Прощание – такое, какого еще не бывало. Тут ничего не сделаешь. Не поправишь. Сказать об этом Наташе?

Но она знает. Она тоже видит мой сон и делает выбор.

Биче вернулась. Впереди – целый день и целая ночь.

 

4.

Вот теперь и в самом деле надо успеть. То, что сын послал вместо себя Биче, Наташа поняла раньше меня. Целый день и целая ночь – это очень мало. Я должен сделать, что положено мне. Жена ищет и находит карабин для овчарки. Оказывается, он ждал за буфетом – завалился туда и ждал двадцать пять лет. А я тогда искал его и не мог найти. Вдруг он сразу нашелся. Короткий поводок и ошейник я почему-то хранил на память. А вот карабин… Без него  невозможно. Чудо какое-то. Впрочем, таких чудес много. И это  вполне обычное, в порядке вещей.

Уже один раз карабин с поводком был потерян и найден. И произошло такое здесь тридцать лет тому назад. Тридцать лет. Мы в тот день уезжали, но перед отъездом я отправился с Биче прогуляться в лес. Я и Биче. На прощанье. Уезжать не хотелось. Я отпустил собаку и держал поводок и карабин с ошейником в руках. Мы вдвоем пробирались вдоль Ящеры по заливным береговым лужкам, о которых теперь боюсь даже подумать – так они заросли и уже никому не нужны. Сколько таких лужков мы открыли вдвоем с собакой. Один красивей другого. А как удивительно там видна  река, валуны в воде и корни по обрывистым коричневым берегам. О чем я мог думать, сидя на бревнышке, единственном в нетронутом лесу, а черная Биче исчезала в зарослях над самым обрывом, появлялась внезапно совсем с другой стороны, потом легла прямо у моих ног в береговой траве. Без ошейника. Легла, положила поверх лап голову и смотрела тоже на валуны, корни и прозрачную торфяную воду реки. Настала та особая тишина, когда слышно беззвучное, медленное течение – как оно подвигает сучок или огибает голубой камень. Биче слышала – слышал и я.

Помнится, я ничего не предчувствовал, но один из корней на том берегу, свисая над валуном, напоминал распятие, наклонно вонзенное в камень, мимо которого, охватывая его с двух сторон, медленно течет речная вода. И я подумал: вот, почти два тысячелетия, люди верят, что можно спастись, приняв мир, основанный на страданиях и смерти одного человека, пусть он, хотя бы и временно, вочеловеченный божий сын. Разве можно спастись в таком мире? Как же люди приняли этот невероятный способ спасения? Вопрос очевидный, столь ясно выраженный, что, казалось бы, в той тишине его нетрудно услышать. Собака спокойна, как будто бы знала ответ. Нет, никто из нас обоих ничего не знал, но совмещение корня и валуна напоминало о том, что двухтысячелетняя вера не только не изменяла и не спасала все, что вокруг, предлагая лучшее, иное, то, что от бога, а, напротив, подтверждала уже известный мировой порядок, тот, когда «целый мир существований», а не одна лишь слезинка невинного ребенка или беззащитного старика, приносится в жертву торжествующей жизни. Я немного подвинулся, пересел на бревнышке, и тут же камень и крест отошли друг от друга, и глупый вопрос как будто бы распался и растаял в воздухе над рекой.

Биче подняла голову и огляделась. Я еще раз поразился красотой ее головы и шеи. Надо решиться.  Пора самому себе сказать: я не двинусь от этого места и никуда не уеду. Именно здесь что-то мне приоткрылось. Вот  солнце сквозь ветки ослепило меня. Пора сказать, что есть другая, лучшая вера. Сколько дней нужно еще принести в жертву, чтобы новую, лучшую веру объявить именно здесь, громко провозгласить на месте моего откровения. Вот я готов очнуться и встать, а собака лежит и удерживает меня. Солнце невыносимо, но я остаюсь и закрываю глаза. Чувствую, знаю: вера моя возникает. Еще не созрела. Опередить ее пока нельзя. Уж если она приходит, пусть и в самом деле будет спасением от того, что предстоит. А что предстоит? Что? Кто ответит? Пора подыматься с бревнышка. Впереди еще целый круг по лесу. А надо успеть на поезд.

Я встаю.  Собака лежит. Она  долго смотрит мне в глаза и не отпускает.

Наконец, мы идем. Сейчас могу точно вспомнить, о чем я думал тогда. Молодые мысли.  Нигде не записаны. Потому и вспомнить легко. Не отпали.

Я тогда всматривался в себя, видел свое лицо и, даже  отодвигая ветки, продолжал ощущать на себе свой взгляд, неподвижный и ждущий ответа. Биче  пропадала и возвращалась. Она угадывала путь, по которому надо идти, хотя мы петляли без дороги, не отступая от Ящеры, по самому берегу. Вот лужок. Вот новый лужок. Вот густая чаща. Березки, молодые осинки тесно преграждают нам путь, но Биче опережает меня там, где мне самому хотелось пройти. Убегает и возвращается, и я продолжаю думать о новой религии, о той, которая вот-вот возникает. И вдруг я догадываюсь, что готовится нечто страшное для меня, и только после того, как оно случится, религия придет и осознает себя. И тут я замечаю – Биче  куда-то пропала, а я раздвигаю тонкие стволики берез и осин где-то уже в стороне от Ящеры, там, где я не хотел продираться. Биче нагоняет –  она уже сделала круг назад и возвратилась ко мне. А под ногами в траве чередуются поперечные углубления и подъемы, как будто кто-то здесь выровнял длинные грядки, и вот они заросли травой и деревьями, но остались, и теперь мы, спустя много-много лет,  впервые идем по ним, когда-то высоким  и  одинаковым, и, значит, берег недалеко.

Я продолжаю обдумывать версии новой религии, но мне страшно от моей догадки, что вере предшествует событие, какого еще не бывало. «Неужели мало войн, революций, горя…» Но тут же я успокаиваю себя. Ведь боль и страдание предназначены мне. Одному. А все ужасы опыта человеческого – голод, кровь, насилия, жертвы, это все произошло с другими, надеюсь, не повторится, а я сейчас иду, перешагиваю палые ветки и размышляю об этом. Нет, созерцатель, гром грянет, и тогда, из боли и муки, родится твоя новая религия. И будет она только твоя. И никто не станет верить, как ты.

Да, аккуратные грядки, совсем заросли. Наверно, здесь кто-то жил, в тогдашнем густом лесу, недалеко от реки. Здесь был хутор. Вообще, по берегу во многих красивых местах стояли тогда хутора. А может быть, это было во время войны, ведь Ящера наша – река партизанская, немцы по железной дороге дошли до Низовской и стояли в поселке. Вот мы идем по заросшим грядкам вдвоем, и нас еще ждет кое-что страшное, то, что пока не случилось.

Мы не первые,  спустя столько лет. Здесь кто-то ходил. Вон просвечивает новый лужок. Он ровно выкошен, и даже стог желтеет, а вот и берег реки. Оглядываемся, а за нами – сплошная стена деревьев, а перед ней кусты, кусты, и уже не видно, откуда мы вышли. Биче пробежалась по лугу свободно, ей надоело прыгать сквозь чащу, и я не заметил, занятый своими молодыми глупыми мыслями, так и не заметал на память, где именно мы выходили на луг. Я невольно чувствовал радость от того, что со мной, слава богу, все хорошо. И собака, свесив язык, могла бы то же сказать. Не о себе – обо мне. Я  подозвал Биче, обнял ее. В глазах ее мелькнула тревога. Что-то у меня за спиной. Кто из нас двоих прежде почувствовал горе?  Оно будет нашим – не только моим и собачьим. Религия неизбежна.

Я посмотрел на часы. Мы опаздывали. Нас ждут в поселке – жена, Алеша, маленький Миша. Через полтора часа электричка.  Надо выбираться на проторенную лесную дорогу. Да вот она, рядом. Хутор стоял где-то здесь. Трава на заливном лугу хороша. А лесные грядки уже никому не нужны. Пусть остаются у нас за спиной. Молодые мысли меня не отпускают. Сижу на травяной горке. И собака прижалась ко мне, положила голову мне на плечо. Тут бы остаться. Нельзя.  Мы встаем и уходим от берега по колеям торной дороги. Дальше все ясно. Но что-то важное осталось в лесу. Где – неизвестно. Подымаю руки – нет поводка, нет ошейника с карабином. Без них Биче – нельзя в электричке. Ну, конечно. Собака сразу поймала мой взгляд. «Биче, ищи…». Дождалась. Рванула назад. Вот он, лужок со стогом. Вот здесь мы вышли. Биче медленно ведет меня в чащу. Грядки. Лужки. Заросли. Вот бревнышко, валун и распятие. Сажусь – как тогда. Совместились корень и камень. У ног моих  в траве – карабин.

Мы успели. Уехали. Прошло тридцать лет. А теперь торопиться некуда. Время за нас решило поторопиться.  Ведро кукурузной каши. Вот еда для овчарки. Она подходит к ведру, нюхает и вопросительно глядит на хозяина. Вилли рядом с ней. У него свой ошейник и свой карабин, маленький, черненький, пластмассовый, и с ним соединена красная ленточка, намотанная на вертушку в красной оправе. Держу ее в правой руке вместе с коротким кожаным поводком – а на нем тот утерянный  и найденный карабин. Все как-то не вполне реально. Проверяю. Нет, я не сплю. Забытое и необходимое найдено вовремя.

Биче, догадавшись, что я поднимусь на чердак, привычно впереди меня карабкается по металлической лестнице, а Вилли останавливается  и готов залаять. Я беру его на руки.  Сам не знаю, как работать с двумя собаками. Но их нельзя разлучать. Вилли  молчалив. Биче безмолвна.

Лаять не нужно. Она хочет, чтобы здесь, на чердаке, повторилось то, что происходило тогда, в городе, в нашей старой квартире, в большой комнате?   Вижу, как сейчас. Мы  тогда вывезли из квартиры все наши вещи, потому что  переехали в дом напротив, на ту сторону Большого проспекта. Совсем рядом. Но взять собаку туда мы не могли. Ведь Миша задыхался от астмы. И вот собака жила в тех двух комнатах. Пока можно было там жить. Она еще могла ходить и бегать. И вот жила одна  в пустой квартире. Там осталось только наше красное кресло, а перед ним раскладушка – для меня. Я в ней спал по ночам, чтобы моя Биче не была одна. Коврик и одеяло – ее  собачье место, посреди комнаты. Почему-то не помню цвета обоев. Кажется, тоже красные… Целый день собака ждала. Она бросалась на белую дверь,  лаяла и звала меня.  А я вынужден был днем уходить на работу. Зато мы  вместе всю ночь. Утром я вставал, мы гуляли вдвоем, потом я кормил ее и уходил до вечера. Возвращался. Опять кормил ее из белой эмалированной миски. Опять уходил. И так до позднего вечера. Потом мы снова гуляли.  Она кушала. А я садился в красное кресло и смотрел на то, как она ест. Потом мы с ней ложились – она посреди комнаты на коврик и одеяло, а я – на свою раскладушку. И так мы жили несколько дней. Биче лаяла и кидалась на дверь, пока ожидала меня. Где бы я ни был у себя на работе, я слышал голос ее. Так же, как в тишине слышу его и сейчас.

На третий день вечером прихожу – обнаруживаю: у Биче на правой лапе нет одного когтя… Что случилось? Наверно, она, бросаясь на дверь, защемила свой коготь… И, оставив его в щели, вырвала назад лапу свою. Бросаюсь к двери. Ищу. Нет ничего. Помнится, я завыл тогда не своим голосом. Биче молчала и только от радости била хвостом. Я повалился на кресло и долго лежал в нем, не отнимая ладоней от глаз. Я действительно и уже навсегда ничего не хотел видеть. Еще немного, и я вдавил бы мои ладони прямо в глаза. Вдруг чувствую – что-то сильно и мягко рухнуло мне на плечи, легло на грудь – вот тепло, милый собачий запах,  дыханье. Став на  задние лапы, Биче обнимала меня, и тяжелая голова  ее  лежала у меня на правом плече, и я ничего не видел, только целыми и здоровыми руками  и пальцами своими обнимал ее сильное тело, а оно дрожало и прижималось ко мне. Так мы долго обнимали друг друга. И она не хотела от меня отрываться. И я сжимал ее. И чем дальше, тем больше дрожала она. И наконец я открыл глаза и увидел ее шею и спину. Я гладил ее и не отпускал. И опять, оскалив рот, изо всех сил зажмуривал веки. Чтобы ничего не видеть, а только чувствовать и слышать ее.

Дальше началось что-то ужасное. Биче оторвалась от меня, отошла назад, легла на подстилку и глядела мне прямо в лицо. Голову положила на передние лапы. Ее большие прекрасные черные уши стояли, как будто слышали то, что будет сейчас. А я сидел и ждал и точно знал, что она слышит. И чем больше мы так смотрели друг другу в глаза, тем  страшнее приближался новый порыв. Но теперь я мог увидеть его.  Биче снова бросалась ко мне. И так же схватывала и обнимала меня передними лапами. И я  судорожно сжимал ее и не отпускал.  А потом я понял, что, если не встану с кресла, мы вообще не отпустим друг друга.

Тогда я обеими ладонями отвел от себя ее голову и впервые увидел собачьи слезы. Они уже много раз жгли мою шею. И вот я увидел, как они сбегают из глаз. Шерсть намокла, и я целовал эту мокрую черную шерсть.

Я грешник. Но грехи мои не похожи на то, что обычно считают грехом. Это грех перед Небытием, а не перед Богом.  Как понять? Как объяснить? Кто-то  скажет, что Биче первая научила меня любить. Нет, я просто впервые понял тогда, что такое моя любовь. Да, я любил, но не понимал. А тут понял впервые. И теперь уже до конца. Но зачем повторять? Неужели нужно вернуться? Я не хотел, я не возвращался, и вот оно вернулось ко мне. Грех в том, что я не хотел. Ты ведь остался там, где был тогда, остался таким, каким был в те минуты, но ты остался там все равно. Так зачем ты все тридцать лет от себя уходил? Вот Биче не выдержала, догнала тебя и взобралась к тебе на чердак.

Поздно? И ты сейчас ей скажешь об этом? Вилли у тебя на руках. Ты еще не спустил его на пол. Ты не можешь отвести глаз от взгляда черной овчарки. Белая грудка ее и носочки лап как будто светят в полутьме чердака. А Вилли тоже, не отрываясь, глядит на тебя. Поглядел, поглядел, успокоился и положил голову тебе на плечо. Он уверен в том, что все происходит, как надо. Мы вместе. Чего же еще?  А Биче села передо мной и тоже глядит неотрывно. Как будто ждет и еще не чувствует, что новый порыв наготове. Прощанье и встреча – похожи? Нет, что-то другое. Встреча – более сильное, чем расставанье. Надо броситься. Прямо на грудь. Садись в это кресло. Оно другого цвета, чем то. Вилли у тебя на руках. Это неважно. Садись.  Почему ты стоишь?

Видишь, я села перед тобой.  Где мое место?  А вот здесь – у шкафчика. Отодвинь этот стул. Вот так. Ты хорошо отодвинул. Там уютное место. Перед спинкой желтой кровати. Постели мне старую куртку свою. Она висит на спинке стула, который ты отодвинул. Узнаю эту куртку. Ведь я здесь жила. Это мое. Думала тогда о твоем чердаке. Но была здесь только один раз. И куртка висела на стуле. Я запомнила. Она тебе не нужна. Постели ее здесь. А Вилли пусть будет пока у тебя на руках. Потом  ты спустишь его на пол. И тогда я брошусь к тебе. И встреча будет как расставанье. Но еще сильнее и горше. Потому что это было когда-то. И теперь возвращается то, что было тогда.

Господи, Вилли, почему ты спокоен? Иди, погуляй рядом со мной, пока я хожу взад и вперед. От окна до двери. От кровати – опять до окна. Машинка открыта. Вставлен в нее новый лист. Солнце падает прямо на раскрытую рукопись. Перепечатай хотя бы страницу. Сел. Вилли у тебя на коленях. Окно распахнуто. Не оглядывайся в глубь чердака. Не вставай. Не садись в это кресло.  Грешник. Почему ты снова вскочил. Ходишь взад и вперед. Обе собаки спокойно следят за тобой. Ходи, сколько хочешь. От себя не уйдешь. Вот – что-то схватило тебя. Остановись. А то упадешь. Прямо тут. Между столом и кроватью.  Не дойдя до кресла. Понял? Тебе нужно дойти.

Вилли не охраняет меня от Биче. Но ее присутствие знает и чувствует, видит и слышит. Это одна из его загадок. Не надо ее разгадывать. Не все будет явно из того, что скрыто. Вилли охраняет мою тайну тайн. Охраняет ее от меня. И от Наташи? Но ей и так все известно. Тайна в том, что Вилли, такой непохожий на Биче, признает, что она была до него. Она и теперь такая, но по-другому: до него, но рядом с ним. Все в ней другое. Но запах ее Вилли  не отличает от своего. Первый раз. Каждая вещь и любая собака имеют свой запах. Даже во сне. А тут… Что-то чудное.  Что-то не для собаки.

Но так приятно, как будто кто-то гладит по голове и спине. Веки дрожат и смыкаются. Тепло хозяина. Солнце падает из окна. Заметно, как солнечный сноп движется по ушам и шее. Движется  чуть быстрее, чем прежде. Хозяин занят. А черная собака тоже заснула.

Да, надо взглянуть, все ли когти есть на передней лапе. А чтобы разглядеть, отодвинь стул и встань из-за стола. Вилли мешает. Он спит у тебя на коленях – подвернул  голову набок. Сейчас поднимет желтые короткие лапки, опрокинется на спину. Хозяин, вставать не надо. Сиди и пиши. Все в порядке. Все хорошо. Я проверяю коготочки у Вилли. Вдруг обнаруживаю, что нет одного коготка. Протираю глаза. Нет… Показалось. Вилли приоткрывает прижмуренные глаза. А солнце и тишина убаюкивают его на моих коленях. Нет никаких порывов. Биче спит и  чувствую, она упирает мне в спину взгляд своих зажмуренных глаз. Видимо, так. Знаю, хотя и не вижу.  Боюсь повернуться на стуле. Довольно. Если не смогу, не запишу единственное, что мне осталось и чего нет в этих бумагах, если помедлю, все нарушится. Обе собаки встрепенутся, поставят уши, вздернут головы, и явь пойдет по-другому.

 

Грех мой первый и грех последний. Преодолею? Нет, я не согласен с тем, что жизнь – это грех. Но вот – я сделал выбор тогда. И все ко мне возвратилось. Пишу и спрашиваю себя: неужели ничто никуда не уходит? Нет никакого Аида – царства теней. Как легко удалялись от жизни  тогда, «плачась на участь свою, покидая и юность и крепость». Это было очень давно. Почему возвращается то, что рассказано в песнях Гомера?  Весь Аид возродился, и его не стало в Небытии. Вот что происходит сегодня. Вот почему дрогнуло и двинулось время. Это начало. Хорошо, что мы смогли заметить его. Мы  увидим скоро еще не такие события.

Надо выдержать. Ни одного неверного жеста. Каждый вздох – осторожен как единственно точное слово. Ни один звук поправить нельзя. Время сжимается. Глаза, уши, чутье беспощадны. А сейчас ты  все делаешь верно. И не торопись. Тебе дано счастье точного слова. Но только попробуй сбиться и уйти от себя. Мы тебя не отпустим. Тут мы, рядом с тобой. Уши, нос и глаза.  Лапы готовы. Они вздрагивают и перебирают во сне. А такой сон больше, чем явь.

Ты это понял? Пиши! Любую глупость. Только точно. Мы узнаем ее и поправим. Тихо. Осторожно. Смотри. Мы вдвоем – твой мучительный выбор.  Ты чуть не упал между нами. А мы спокойны рядом с тобой. Пробуй  –  как мы. И не говори, что нельзя. Не пиши такое. Будет больно, если напишешь. Тихо. Мы спим.

Временное спасение. Освобождение от грехов. Прообраз того, что готовится. Не отпадает. Записывай. Но почему не продиктовано? Миша молчит и не скажет ни слова. Жду. Вслушиваюсь и всматриваюсь еще и еще раз. Никогда не было такой тишины. Воздух прозрачен и проницаем. Сноп солнца из окна. Тень моя на коричневых половицах. Все прозрачно и пусто. Хоть бы одна пылинка в косых лучах. Так не бывает. Воздух ли это? Полное отсутствие тайн. В этой прозрачной пустоте моего чердака нет ничего. И нет  никого. Только две собаки. Одна лежит на моих коленях. Другая  –  на полу. Вилли на солнце. Биче в тени.

Я снимаю с себя рубаху. Я загораю. Пора успокоиться и привыкнуть. И уж потом что-то прошептать или пропеть. Понемногу становится жарко. Ни одного неточного слова. Ни одного, потому что нет никаких слов. Но так не может продолжаться и длиться. Вот наступает момент, когда молчание смерти подобно. Я трогаю камни – те, что  на столе рядом с машинкой. Они еще теплы от солнца, а теперь уже остывают. Передо мной стол мой в тени. Скоро солнце уйдет от меня. Вилли проснется. Надо успеть. Успевай быстрей, чем обычно.  Он где-то возле. Но я не узнаю, где. Никогда не узнаю. Как можно понять и привыкнуть?  Я протягиваю руки. Ловлю пустоту.

В этом надо еще разобраться. Возвращается обычное мое состояние. То, которое было в другой жизни – до того, как это случилось. До того, как Миша ушел и еще не вернулся. Оно возвращается. Нет, оно не может вернуться. Не могу. Все, что угодно. Только не это. Вот почему пустота. Вот почему так прозрачно в тени. Вижу стол, камни, машинку, вправленный в нее белый, нетронутый лист. Он такой белый, что на него даже не упала тень от моей руки, от моих обеих рук, и я зря над ним ловлю пустоту. Хотя бы одно слово. Хотя бы неслышный, прерывистый, прерванный звук дыханья. Аллергия и астма. Тот знакомый свист из гортани. Ведь Биче рядом совсем. Даже я чувствую, что в моем горле что-то начинает свистеть, а потом клокотать.

Нет. Пустота. Абсолютная, прозрачная тишина. Выбор сделан. Биче встает и подходит ко мне.  Вилли спит как ни в чем не бывало. Солнце ушло от него, а он продолжает спать у меня на коленях. Я почему-то боюсь его разбудить. Мне кажется – если  вдруг он проснется, будет плохо мне, ему и вдвое плохо тому, кого я никогда не увижу.

Биче свободна. Черный лоб морщится. Карие глаза всматриваются, вдумываются, решают. Вот-вот она рывком станет на задние лапы, упрется передними прямо в плечо мне.  Я повернусь к ней. Нет.  Ничего такого. Биче спокойно отходит в сторону. Как непривычно слышать ее шаги. Все когти касаются пола. Особые звуки.  У Вилли другие.

Собака осматривает чердак.  Неужели только такое счастье возможно?  Молчание. Да, конечно, конечно. Молчание  –  в нем я слышу, то, что нужно поймать, кроме прерывистого дыхания моего. Слышу отсутствие. Слышу, как Вилли спит и как Биче осматривает чердак.

 

5.

Итак, новая религия – бродит повсюду. Здесь и там. Вот они –   тяжелые неторопливые шаги четырех лап в белых носочках, приятные звуки всех когтей, задевающих пол. Даже половицы слегка прогибаются.  Хвост опущен саблеобразно. Громадные черные уши – на страже. Язык свешен. Жарко в тени. Когда она выходит на солнце, черная шерсть блестит и силуэтом движется по полу почти прозрачная тень от собаки. Религия. Удивительно достоверно. Сама подтверждает себя. Звуком и цветом. Вера и откровение – разные вещи. Откровение делает веру ненужной. Надо смотреть и слушать. А главное – исповедоваться перед тем, что очевидно. Бродит по чердаку. Не знаю, когда еще было такое. То, из чего рождается вера, произошло. Десятилетие за плечами. Проверь и порадуйся. Вместо апокалипсиса конца – откровение бытия, которого много. Вообще-то его мало. Но  по нашей вине. А если вина исправлена – все поправимо.

Спрашивать Биче о том, виноват  я перед ней или нет, было бы странно. Уж если она здесь и все когти на месте – а я это слышу и вижу –  вернулось преодоленное. То, что было во сне, поправила явь. И так будет со всем, что я вспомню и встречу, вживаясь в годы, которые добавлены мне. Конечно, время само помогает. Недаром оно быстрее пошло, оно торопится, чтобы можно было успеть. Мне это нужно. Заметил и буду его обгонять. А другим все равно пока незаметно. Предупреждать их не надо… Убыстрение времени касается только меня одного. А происходит со всеми. Как хорошо. Весело даже. Нет, не весело – радостно. В любой религии страшные знания преодолимы радостью изначального откровения. Ладно… Философ… Твои софизмы. А дело очень простое. Закономерно. То, что прервано было на берегу Ящеры – а я  тогда выпустил из рук ошейник и поводок с карабином, потеряли, потом снова нашли, – теперь оно само явилось ко мне. Вера, молитва – упразднены.

Так ли? Нет, они тоже вернулись. Но без экстазов и выдумок. Даже там, где нет ничего, я вижу храм. Даже в полном безмолвии слышу молитву из глубины. Могу записать слова этой молитвы. Записываю и  чувствую, как душе уже не нужен подвиг преодоления, потому что неверие не грозит.  А ведь о чем молитва молит прежде всего? Она молит о вере. А уж потом говорит с божеством.

Как все изменяется на глазах! Та же чердачная комната. Черная лампа. Кресло, до которого я не дошел. Пол, где я мог упасть между креслом и спинкой кровати. Лиловая куртка у стены посредине, за шкафчиком, там еще недавно лежала собака. А у противоположной стены прямо тут на полу  ваза кирпичного цвета, вокруг нее декоративные пестрые камни. Белые, серые,  подобные валунам на Ящере. Только нет корня, а вместо него – отодвинутый стул.

Биче этот мой берег исследует заново. И вот все обновилось. Религия не требует веры. Вилли проснулся. Он спрыгнул с моих колен. Потянулся, ожидая прогулки.  Биче к нему подошла и легла перед ним.

Такое невероятно. Оказывается, не хватало только этого. И неважно, где  произошло – на берегу Ящеры  или здесь на моем чердаке. То, что вернулось в  душе как явь – уже перестало быть памятью, соединенной с тем, что происходит сейчас, и с тем, что предстоит. Нет, это не память. И не самообман. Воображение. Творчество. Все, что угодно. Любые слова и образы, любые мысли, молитвы – любое, к чему я привык, по сравнению с этим  –  детская игра, а происходит совсем не  то. Мне кажется, я о таком томился и мечтал в моем детстве. Тогда я болезненно и тревожно отпускал от себя каждую минуту –  было жалко, что я отпущу ее навсегда. Как же так? Все, что я люблю сейчас, куда-то уйдет. Хочется плакать. Но я сжимал губы и сдерживал слезы. Потому что видел  –  сам я во всем виноват.  Ни папа, ни мама помочь не могли. Зачем им знать о таких минутах? Я надеялся, что когда-нибудь кто-то прервет, успокоит боль расставанья. Многое уходило совсем, а то, что оставалось, было уже совсем другим – не тем, что я любил минуту назад. Внешнее сходство уже не могло обмануть. Люди, книги, эрмитажные залы, ступени каменной лестницы в нашем старом доме, там, где мы жили до войны и в блокаду и куда потом вернулись, удивительный запах той каменной лестницы и тайны самых темных и страшных ее углов, мимо которых  я проходил, держась за перила и зажмурив глаза,  –  все это, страшное и радостное кто-то у меня отнимает – напрасно я замираю на месте и пытаюсь не двигаться и не дышать. Кто у меня отнимал все это? Кто? Когда оно возвратится?

И вот я страдал  тогда и был один на один с этим страхом. И даже не думал просить о помощи никого. Даже Бога, в которого верил вопреки всему, что вокруг меня было тогда современно. А потом вера моя изменилась. И я знал, что просить о помощи бесполезно. Все божества и религии для меня – как мать и отец. Родили меня и не понимают самого главного, ради чего я родился. Да и как понять? Думая, думая непрерывно, я всегда брел к одному и тому же горькому тупику. Но я не отдавал то, что от меня уходило. Я не просто помнил, я  держал в руках то, что уходит. Не могу объяснить. И зачем объяснять? Ведь все теперь изменилось. Теперь все уже не уходит, а может вернуться ко мне. И я, как Вилли, встречаю это спокойно – как будто потягиваясь перед прогулкой. Неужели поздно?

Вздрагиваю. Хватаюсь за край стола. Ощупываю себя. Надеваю рубаху. Вот удивительно. Только что лист, вставленный в машинку, был пуст. А теперь смотрю: он уже весь покрыт абзацами текста. Смутно вспоминаю, что я ведь что-то писал, пробивал непослушные буквы на этом листе. А сейчас даже не помню, что это было. Нет, не надо. Мое от меня теперь  уже никуда не уйдет. Потом прочитаю. Но, однако, именно там, кажется, написано, что ушедшее вернется ко мне слишком поздно. И что же? Вот – вернулось  оно. А я не чувствую, что оно запоздало. Выдергиваю лист из машинки. Читаю. Перечитываю. Да. Тут или ошибка, или я в себе не заметил утренних изменений. А то ведь надо было упасть между кроватью и креслом или дойти до кресла.  А я не сделал ни того, ни другого.

Шоколадный Вилли  всматривается в большую собаку, чепрачную Биче. Всматривается, как в меня. Что он сделает?  Он долго-долго смотрит. Он  решает. И это у него часто. Он думает, думает, а потом, подумав, рывком или медленно выходит навстречу тому, кто перед ним. Вот и теперь. Как он поступит? Я замираю – он что-то решит за меня и вместо меня. Биче спокойна. Язык свесился. Выражение доброе. Ждет. Горжетка почти незаметна. Как и носочки на лапах. Все когти на месте. Легко разглядеть. Вилли подумал, решил и смело рванулся к ней, стал на задние лапы и вот облизывает холодный нос черной овчарки. Трудно поверить. Лижет все выше и выше. Вот Биче перестала дышать открытой пастью и  лизнула Вилли в его шоколадный лобик. Он удивился. Помедлил. И снова принялся за работу. Лижет горло, щеки. До ушей дотянуться не может. Снова облизывает горжетку. Потом всю грудь. Громадные черные лапы. Носочки. Но когти не трогает. Заходит с правого боку. Лижет ей черную шею.

В самом деле, невероятно. Ведь надо лизать сверху вниз, чтобы не было против шерсти. Биче в ответ своим громадным языком  вдоль от головы к хвосту причесывает Виллину спину. Медленно, как движение времени. Я все это вижу своими глазами. Для меня такое не просто чудо, а подтверждение того, что время течет убыстренно. Понятна причина. Оно порой возвращается, прихватывает что-то и потом продолжает бежать вперед – быстрее обычного, догоняя себя.  Не могу  выразить, описать  радость, охватившую душу. Только бы смотреть. И только бы видеть. Виллины коготки скребут половицы, упираются в щель.  Солнце освещает собачьи лапки. Тень моя отодвигается вместе со мной.  Я осторожно, огибая собак,  прохожу к двери, опять возвращаюсь  к окну. Заодно оглядываюсь на пишущую машинку. Я забыл в нее вставить новый листок. И такое предчувствие, что, если вставлю, сразу появится текст. Вот вставляю и вновь хожу взад и  вперед. Нет, мой новый лист – белый,  как прежде. Упрямо хожу – туда и сюда – от кровати – к столу и обратно. Правильно. Со мной и с предметами на чердаке – никаких изменений.

А почему я ожидаю чего-то? Вернулось, и вот я как в детстве. Ни папа, ни мама… А Миша мой глядит откуда-то и тоже на помощь ко мне уже не придет. Известно.  Без изменений. Чего же я жду? Собаки рады помочь, но не догадываются, как,  – а  у них уже своя жизнь: Вилли бросается на овчаркину шею, а Биче  – для удобства – положила между лап голову прямо на теплый коричневый пол и только изредка вздыхает, как человек. Вспоминаю и узнаю этот человеческий вздох.

Вот понемногу они успокоились и заснули рядом, пока солнце еще падает из окна и от них не ушло. Надо работать. Они все сделали для меня. Больше нечего ждать. Почему так хорошо, и откуда моя тихая затаенная радость? Она в груди загорается и нарастает. Еще бы немного помочь. И помощь тут нужна,  как дыханье собак. Почти невозможно малая. И она уже оказана мне. Еще немного, и  узнаю, зачем так началось для меня сегодня зеленое утро. И зачем на меня обрушится оглушительной мощью все, что вернулось ко мне.

 

Когда оттуда приходит кто-то один, – это понятно. А когда возвращается вдруг не один, а все, что когда-то ушло,  –  это совсем другое.  Как оно может вместиться?  Время как будто убегает от страха, убегает  вперед, но потом быстро возвращается вспять и снова спешит, убегая. Оно прихватывает все, что вернулось, и так же мгновенно тащит его за собой. Какой-то шквал. И главное, чувствуешь ты, что иначе нельзя. Этот шквал совпадает с твоим желанием, но он больше, неизмеримо больше любых порывов. Так хочешь не только ты. И, кроме того, уже тебя никто не спрашивает и не спросит – о тебе помнят, и, если ты ускользаешь, прихватывают, швыряют, гонят и не дают ускользнуть. Как удержаться? Как устоять в этом шквале? Как уцепиться хоть за что-нибудь – вот хотя бы за этот письменный стол и чердак? Ничего не выходит. А между тем я стою почти неподвижно, и собаки спят – Вилли между Бичиных лап,  свернулся клубком, а Биче положила голову рядом и в чутком  тихом сне охраняет нового друга. И, кажется, именно этот покой двух собак  порождает шквал, который гонит и не отпускает меня. Я не могу понять, а они спят и не знают, что происходит. Они видят во сне какой-то свой и единственный сон.

Первое, что оглушает меня, это удивительное и совершенно, по-моему, нереальное переселение  в миры, где я никогда не жил и где, оказывается, я самый живой участник. И происходит мгновенное переселение каким-то совсем особенным способом, родным для меня, как если бы я проснулся утром, но такого утра никогда не бывало и быть не может, а вместе  с тем это  просто – оно давно-давно готовилось, откладывалось и теперь наверстывает упущенное. Это все, что мы приносили в жертву ради жизни своей, все, над чем посыпали белый отравленный порошок. И оно уходило, давая нам жить, уходило, ушло и, казалось бы, ушло навсегда – как вдруг сразу вернулось назад. И еще вернется, а мы его не узнаем. И сейчас трудно узнать то, что вернулось. Но вот оно – прямо передо мной. Боже! Как велики жертвы. Мы даже не можем представить себе. Да что – мы?  Оно само бессильно себя увидеть и собрать воедино.  Оказывается, мы всю жизнь, все бытие принесли в жертву ради своей собственной жизни. И только потому и живем, покуда сами не станем жертвой.

И вот не приходило мне в голову, что самое милое на свете – жертва, и нужно понять: мы любим то, что согласились отдать ради себя. И сами себя отдаем – тоже ради себя. И все как будто естественно, природно, оправданно и  неизбежно, таинственно божеской недостижимой правдой и мудростью. А на самом деле – той мудрости нет. Оказывается, мы соглашались жить самообманом. И тысячелетиями подтверждали его – этот самообман. И мы страдали, страдали, но обеими руками вцепились в горькую ложь, как в спасение.  А теперь время возвращается вспять и прихватывает все, принесенное в жертву. И возвращается к нам, как если бы жертвы не было никогда. И вот вижу – только это природно и верно. Да, скоро бытия станет много.  Развеян миф. Неужели на смену приходит иной?

 

А вот желтая книжка с профилем Данте. Лежит на столе. Сверху накрыта большим синим камнем. А поверх камня – часы. Я снял их с руки и давно положил на этот синий пюпитр, принесенный с поля сюда. Часы красиво лежат. Я их завожу каждое утро. А сегодня забыл. Ну и что? Остановились? Нет, они идут вчерашним заводом. Идут и не отстают.

Желтая книжка – мой Данте. Я писал его здесь, вот за этим столом. Все, что в ней, тоже должно вернуться, а вместе с книжкой вернется очень многое. Там нет выдумок, но много намеков и предчувствий. И, если они верны, вернется то, на что я намекал. А книжка само по себе – вот она передо мной. Возвращать ее незачем.  Ей уже тринадцать лет. Не так уж и много. Но я часто ее совсем забываю. А ведь в ней мой Данте вернулся оттуда. Он  и сам  об этом сказал в свое время. А у меня он вернулся в нашу Россию –  в последние годы второго тысячелетья. В те дни, когда Биче еще недавно жила рядом со мной.  Вот писал я тогда и не думал, что это значит. Ну а теперь книжка вернулась, и можно вдуматься в каждый намек.

Намеки мне тогда подсказывала собака – во время наших блужданий по лесу и вдоль Ящеры. Почему-то она одна могла подсказать, и мы сюда возвращались, проверив то, что подсказано по дороге. Я даже помню, где и когда, при какой погоде, на каком повороте реки, я ловил нужное слово, и собака, обернувшись и взглянув на меня, подтверждала, что найдено то, что нужно, и теперь она запомнит найденное и подскажет, а я уже могу думать совсем о другом. И я забывал. Я забывал по дороге, но, взглянув на Биче, сразу и безошибочно вспоминал и записывал дома, здесь, на клочке бумаги, отодвинув машинку. Сколько было таких слов, строф и случаев. А теперь – гляди в текст и вспоминай. Но ты не вспомнишь. Погляди на собаку. Пусть она проснется и подумает. В ее глазах, а не в этой книжке живет память твоя,  – все, чем ты пожертвовал, чтобы завершить и сладить зарифмованный текст. И чтобы то, что в нем, было записано и отпало.

Теперь – возмездие. Прихватывай и возвращай. Выволакивай вместе с собой. Ничего не сказано и не выражено, как надо. Пока собака спит, пробую сам, без нее. Ничего не выходит. Без языка. Было бы легко остановиться на том. Нет. Падает. Накатывает. Оглушает. Много. Очень много. Но это капля.  Канва. Рифмованный текст. Почему я слышу за ним совсем другое? Не так уж он хорош – этот текст. А оно… волна возвращения.  Оно подхватит и унесет любого, не только меня.

 

Собака лижет шоколадную шелковую голову моего Виргилия, а я в него впиваюсь  глазами. И от моего взгляда Вилли  просыпается, и теперь понятно: он тоже кое-что может мне подсказать. И  подскажет, если Биче будет с ним рядом.  Вот они  вдвоем что-то знают.

Возмездие непосильно. Листаю книжку, потому что боюсь моего ясновидения и  хочу  его потерять. Спаси меня, рифмованный текст. Я ведь столько раз  читал тебя и ничего не видел за твоими буквами и строфами. Помоги мне сегодня. Уведи от меня то, что нахлынуло. Вот. Я вижу – книжка вполне помогает. Шквала нет. Я хожу взад и вперед. Беру часы. Но только завел – стрелки дрогнули сами собой.  И все нахлынуло снова.

Новое состояние. Если не противиться шквалу, то через какое-то  время все успокаивается, но видимое и осязаемое становится прозрачным  и сквозь него  спокойно проступает что-то совсем другое, столь же знакомое и давно обжитое. И не сразу признаешь его. И, главное, никакой фантастики. Реальность. Хочешь – не хочешь. Рад бы вернуться, а теперь уже, действительно, поздно. Что же? Выходит – я не понимал раньше простое значение этого слова? Поздно. Я думал, поздно в том смысле, что все вернется, а мне предстоит сразу уйти туда, откуда это вернулось, и мы не встретимся. Так думал я, но, оказывается все по-другому. Поздно в том смысле, что уже нельзя избежать этой встречи. А избежать очень хотелось бы.  Непосильно. Привык.  И вдруг – шквал. А когда он уляжется, новая реальность. Обживай необъятный прибыток. И все разговоры напрасны.

Обживаю. И вот вижу, как одно входит в другое. То, что прибыло, входит в то, что  еще не ушло – догоняет его и становится им. И его уже  не узнать. А оно спешит и само себя догоняет. И ты успеваешь, и тебе кажется, что ничего такого не происходит. Но «кажется»  –  это главное зло. Помнишь? Биче не забывает. Посмотри, как она встретила Вилли  и как Вилли  встретил ее. Посмотри, как они лежат вместе. Нет. Уж ты себя не дашь обмануть. Пиши быстрее. Так быстро ты никогда не писал. Машинка печатает  сама. Ты успеваешь. Нажимай на клавиши. Пробивай по бумаге упрямые буквы.

Но тут Вилличка просыпается, встает на передние лапки, вытягивается и уходит от Биче. Она остается одна и глядит ему вслед. А он уже прыгнул ко мне на колени. Я отрываюсь от дела, поддерживаю его, беру подмышки, чтобы он не упал, подтягиваю повыше и прижимаю к груди. Он не оглядывается и  прямо  тянет ко мне голову на длинной шее, смотрит в оба глаза и хочет лизнуть меня в нос, а потом  устраивает свою шелковую голову, поерзав подбородком, на моем плече. А я глажу его и  вспоминаю то же  прикосновение – оно уже не вернется. Вместо него шея и подбородок Вилли. Почему сейчас? Почему в эту минуту? Подымаю глаза. Биче видела все.

У края топчана  пустое кресло. А рядом с ним черные уши, голова и те же коричневые глаза. Биче не понимает, что происходит. А я  начинаю догадываться. Только бы удержаться. Только бы не сделать лишних движений. Только бы не подумать о том, что сейчас нужно забыть. Только бы не вспомнить. Прижимай к себе Вилли. Отведи глаза.

Теплый собачий запах. Другой.  Подожди. Подожди. Не трогай рукою стол. Не трогай  черные клавиши. Забудь обо всем. Тогда забудешь о том. А!  Так значит,  все-таки ты вспомнил? Разве не знаешь? Собака читает на твоем лице. А лицо не спрятать. Ну вот – сейчас она догадается и поймет. Вот сейчас она встанет. И что будет?  Что повторится и что вернется?

Биче подымается. А я сижу и не могу шевельнуться. Единственная моя надежда на то, что собака в тени. Боже. Тень слишком прозрачна. Половица прогнулась под черной лапой в белом носочке. Нет, не прогнулась, но скрипнула… Еще и еще раз. Господи, это тот же самый звук. Тот, который… Но дальше все тихо. Биче остановилась, не дойдя до меня. Села. Она все понимает и ждет.

Неужели я снова ради жизни пожертвую черной овчаркой? Вот оно – мое предпочтение. Вилли прижался ко мне. Я не вижу его глаз, но знаю – они открыты. А то, что у него за спиной, он видит особым чутьем. И он тоже все понимает и ждет. Он закрывает меня собачьим телом, теплом, прикосновением, вздохом. Нос, подбородок пошевелится, поерзает и поудобней устроится на плече. А ведь напоминание: он не спит,  он понимает и ждет. Решение все равно только мое. Решал тогда, и вот вернулось.  Но в любом случае – он со мной. Даже если Биче бросится и, стоя на задних лапах, обнимет меня передними и, дрожа всем телом, положит свою черную голову мне на плечо поверх его головы, он будет меня закрывать.

Вот что может случиться. Но я ничего не делаю, ни о чем не думаю – замер и жду, как они, жду, но по-своему. Жду как тот, кому надо решать. Мы трое ждем, а время и не думает останавливаться. Оно подхватило нас. Мы не мешаем ему, и вот оно побежало еще быстрее. Профиль Данте на обложечке желтой книжки пошевелился. Как и должно было быть. Все неподвижное оживает. Все безмолвное готово заговорить. Так я писал все эти дни. Так всегда в моем мире. Я привык. Но теперь любое движение – знак  ожидания. А  еще больше – то, что я замер. Чего же ты ждешь, Биче? Строки промолвят вслух. Строфы закричат.  Им нельзя умолкать. А ты?

Большая собака рядом. Слышу ее дыхание. Вилли закрывает меня. Я жду и зову – без слов. Теперь я хочу, чтобы она вместо меня… И понимаю: нет, она не сделает ничего. Где мой выбор?  Вернулось, и  я снова должен решать. Какое счастье! Обе собаки ждут, когда я поправлю непоправимое. Тогда будет ясно, легко…  Но почему я замер. Все готово. И только я один мешаю всему. Вот как оно повернулось. Вроде бы ты был впереди в мире твоем. А сегодня – выпадаю  из времени. Знаю – выбора  никакого не будет. Я не способен. Милые мои. Вы ждете напрасно. И сам я хочу встать и прекратить это безумие. Ни одной строфы, ни одной строчки за целый день. Вот уже на часах – вижу издалека – день приближается к полдню. А для меня замедление стоит целого дня. Смерти подобно.

Большая собака видит, что я безнадежен. Она встает и снова идет на свое место. Но что-то не так. Биче легла, положила голову и закрыла глаза. Голова ее как будто повалилась набок. А вот и вся она уже лежит на боку. Лапы вытянула вперед. И вот вижу – они вздрагивают и загребают во сне. Да, ей снится: она бежит в зеленом поле, в густой траве, где стебли в человеческий рост, бежит по свежему следу. Она спешит. Ей надо успеть. Ей надо быстрей, быстрей добежать.

Я не могу. Это свыше сил. Только что все было в моих руках. Ну, выбирай.  Собаки ждут. И вот я замер и упустил. Биче бежит во сне. Я гляжу на нее сверху, прижимаю к себе Вилличку, а сам вижу зеленый цветной сон овчарки. Мне ее не догнать. И она не оглянется. Она тонет в траве. И даже след ее исчезает. А там, вдали, где она пропала, синяя кромка леса. Красивая лиловая даль. Неужели я любил Биче мою больше Миши? Остановись. Ничего этого нет. Вот на полу и на лиловой куртке перед тобой спит овчарка твоя. Проснись и выведи ее из этого сна.

6.

Испытываю и переживаю то, что не могло  пригрезиться прежде. Прижимаю к себе. Тепло и тяжесть на груди и плече, шелковое прикосновение к шее, холодный нос прямо за ухом, и его собачий острый вытянутый подбородок, и губа его чуть-чуть загнулась кверху, из-под нее влажный зубок, такой же теплый,  как дыхание в самое ухо мое – все это скрывает  в себе что-то большее, чем просто короткую жизнь собаки. Родное тепло, родное прикосновение. Чем дальше, тем больше угадываю и узнаю. Нет, этого никто и никогда не поймет. Невозвращенное чудо скрывает в себе возвращение. Да, да. У Вилли тоже длинная шея, тоже такой  порыв, так же долго он может прижиматься ко мне. А когда он подымет голову и оглянется на того, кто передо мной, вижу – он еще больше напоминает… Он держит шею ровно, как человек, и у него тот же упрямый затылок и так же собираются брови над карими глазами его.  Нет. Мешаются мысли. Если бы кто их подслушал. Безумие. Вот уж настоящий самообман. Впадаешь в детство?  Пожалуй, тогда все было во мне куда понятнее взрослым. А теперь только малые дети сумеют вытерпеть и принять эту исповедь.

 

А между тем Биче явилась такой, как была. Ничего не погибло в ней с тех пор, как я сделал выбор.  И теперь вот оно – повторение. Все по-прежнему, но вместо сына моего, Миши – Вилли прижался ко мне. Вздрагиваю. Руки дрожат. Прежнее, зачем ты вернулось. Прижался и ладно. Выбор делать не нужно. Собаки. Ведь вы так хорошо и мирно лежали друг с другом. Вилли. Послушай. Ты можешь услышать?  Да, слышу, слышу. Но я делаю то, что могу. Ты видишь. Вот я прыгнул к тебе. Как будто кто-то бросил меня. Зачем? Не знаю. Трудно понять, что вы делаете, люди, и что происходит. Собачьего ума не хватает. Но то, что я делаю,  –  знаю, что так и надо. Я не ошибся. Нужно взять в себя твое тепло. Нужно чувствовать всей спиной, что за тобой большая собака. За тобой и перед хозяином. Она та же самая. Но она вернулась издалека. А я  –  вот он. Я ведь был до того, как она появилась. Помнишь?  Было хорошо. Но теперь еще лучше. Если бы можно было так оставаться. Так лежать рядом  на этом солнце и на этом полу. Но  почему-то нельзя. Ты знаешь. Ты разберись. Ты реши. Но что ты решишь? Боюсь – начну дрожать. Вот уже лапы дрожат и грудка моя. Чувствуешь? Или тебе все равно?.. Думаешь о другом и не слышишь меня?..

Кто-то во мне живет. И я не могу догадаться. Ты знаешь, кто. Но ты не скажешь. А я пойму. Только ты покрепче  прижимай меня к себе, когда гладишь от головы до хвоста. Я знаю, что  один ты можешь так гладить меня и ту большую собаку. Она ведь тоже бросалась к тебе. И ты ее крепко обхватывал. А теперь ты боишься. Вот почему, наверно, нам так нельзя оставаться. Ты испугался. И вот я прыгнул к тебе. Будем бояться вместе. А она пусть отдохнет. Я знаю, что она видит во сне. И ты знаешь. Не надо бояться. Мы ее не отпустим. Она не убежит, если ты одолеешь мой страх.

 

Довольно. Вот «История государства Российского». Малиновый томик лежит на крае стола. Я уже давно возвращаюсь и прихватываю то, что записано. Мой «Данте» и вот эта «История государства Российского» для меня дополняют себя и друг друга.  Нужен мгновенный возврат и резкий рывок вперед.  Я это знаю. Ничего из того, что было, никто не может простить. Исповедуйся. Но как сделать, чтобы  исповедь одновременно стала прощением. Надеяться не на кого. Ты сам себе должен отпустить былые грехи. И тот непоправимый, непростительный грех. Ты сам и никто другой. И вот легко понять, что сам себя не прощаешь. Небытие давно простило.  А ты – нет, никогда. Биче, Вилли, вы не дождетесь. И я не дождусь.

Вилли  спрыгивает на пол. Подумав, подходит к Биче. Овчарка спит. Она устала. Ей, по-моему, удалось позабыть все, что было, есть и будет в обоих мирах. И вдруг я подумал, что в них никто никогда себя не прощает. И потому они согласны полностью исчезнуть, не быть так же, как спит Биче. Ее лапы уже не бегут, не загребают воздух во сне.  И нет судорожных толчков дыхания, перед тем как проснуться и залаять уже наяву. Ничего нет. Вилли стоит над ней и морщит свой шелковый лоб. Вот вижу – даже  лепестки широких висячих ушей слегка приподнялись в стороны. Он хочет услышать. Но там, во сне, абсолютная тишина, какой для собак не бывает. Сон Биче для него недоступен. Вилли попятился и даже слегка зарычал. Я успокаиваю. Не надо слушать – ничего не услышишь. Не нужно тревожиться.  Она пока спит безопасно – для себя и для нас. Хочешь, я  лягу прямо на куртку рядом с овчаркой? Попробую так же задремать и заснуть. Или просто подумать о том, что еще не успел записать? Хочешь? Вилли продолжает пятиться. Потом рычит. Потом громко взлаивает на весь чердак.

Вилли, Вилли, спокойно. Хорошо. Хорошо. Я не лягу. Мы будем с тобой. Думай. Думай. На четвереньках тебе легко. Присядь на задние лапки. Ты очень хорош. Как на краснофигурной античной вазе. Думай. А я тебе доверяю узнать все, что овчарка решит, как только проснется  и обнаружит, что мы вдвоем глядим на нее. Новое откровение. Оказывается, важно, чтобы то, что вернулось, не исчезало – а любой ценой задержалось бы здесь. Вот, родная моя Биче, ты случайно заснула, и заснула не по-собачьи, ты ничего не видела во сне и не лаяла и не пыталась бежать от нас. Понимаешь? Ты задержалась.  Пока ты спала, я сделал выбор. Тот – невозможный. Он совсем другой. Спасибо тебе.  Вилли, ты понял? Я объясню. Только не лай. Разбудишь овчарку.

 

Выбор не для нас одних. Нет, он для всей Российской истории. И сделал его не я, а мой Данте. Недаром дрогнул его  профиль на желтой обложке тоненькой книги. Теперь что-то изменится там – в тексте ее. Потом прочитаю. Не торопись. Я вполне уверен. Такое решение уже не забудется. Чувствую, знаю. Вергилий четверолапый, краснофигурный, шелковый. Шерсть блестит. Язычок свесился. Ты счастлив. Ты успокоился.  Ты готов мне сообщить и сам оглядываешься на меня. Какой ты красивый. Понятно. Понятно без слов. Биче моя убежала. Мы ее упустили. Но это во сне. А на самом деле она задержалась.  И ты ее охранял.

Что же я решил? Что выбрал?  Все жертвы, принесенные когда-то ради жизни детей, матерей, отцов, целых народов, любых, а не только избранных, и вообще всех людей, ради жизни как таковой, ради самого бытия,  –  должны быть возмещены, восстановлены, оживлены, подхвачены убегающим временем и не потеряны по дороге. Все зло должно быть исправлено. Пока набежало, пока сдвинулось что-то. Любой ребенок поймет. И ведь нужно, чтобы ребенок понял – раньше нас. Любой ребенок. Все мы, в ком ребенок еще остается. Игрушка не сломана. Кто-то ее раскрутил. Недаром ты заметил – всемирное убыстрение времени. Ты заметил сегодня. Подожди. Подожди. Все вернется. И все надо исправить. И ничего не терять.

Попробуй исправить «Историю государства Российского». Нет, ты не понимаешь. Дело такое. Начни попроще. Исправь своего «Данте». Листаю желтую книжку. Все как было. Текст остался без перемен. Впереди еще столько работы.  А лиловая книга – тем более. Она ведь, к тому же и не моя. Автор ее возвращаться не хочет. Я это знаю. Чувствую. Ну и что. Придется поправить. Не то, как написано. А то, о чем два столетья назад автор этот слагал божественный текст. Что? Неужели нужно возвращать кого-то? Не хочет – не надо. История изменится. И поправки в лиловой книге произойдут сами собой. Недаром она божественна и кровоточит, как мой грешный «Данте». Я даже высматриваю – нет ли на столе пятен крови. Быть может, я не заметил.

Впрочем, кровь есть везде. Мелочи побоку. Софизмы – тоже.  Главное прояснилось. Вот если мы сейчас поправим и сделаем что-то в настоящем, прошлое наше изменится.  Как хорошо. Вот о какой игрушке надо помнить и знать. Вот где спасение. Вот почему овчарка моя задержалась, а Вилли ее охранял, чтобы она во сне вдруг  не пришла в отчаянье и не потеряла меня. Да, прошлое надо менять в настоящем. Что я такое делаю? Повторяю одну и ту же фразу. Ту, которую я только что записал. Повторяю, как будто уговариваю себя. Такого со мной никогда не случалось. Говорю вслух над спящей овчаркой. Она спит, а я говорю и очень хочу, чтобы ухо ее дрогнуло и она бы сама, без моих усилий открыла глаза.

Нет, она потрясена тем, что пережила здесь, на чердаке, она отключилась надолго. Вилли, не лай. Все ведь понятно. Я тебе объяснил. Тебе и себе. Ты ребенок. Ты понял… Что же ты лаешь?  Ну?..  Ведь ее сейчас разбудить невозможно. По крайней мере, ты не разбудишь. А я подожду вместе  с тобой. Все хорошо. Но ты не спокоен.

Что-то случилось? Где? Там или здесь?  Там, где она сейчас? Или здесь, где она задержалась?  Вообще бы,  неплохо так задерживаться всем, туда уходящим. Правда, теперь не так уж и важно. Ты понимаешь. Она просто пользуется последней возможностью. Отключиться на время. Вилли, а почему ты вдруг замолчал?  Ведь все равно здесь или там непорядок.

Вслушивайся.  Всматривайся. Моя тишина для тебя. Для твоего лая. Тебя никто и ничто не обманет. Чердак поглощает звук. Но вот как будто какое-то эхо. Гулко. Или мне кажется. Так нужно было бы для моей исповеди.  Для моего отпущения грехов. Облегчение.  Вилли снова залаял.

 

Теоретически ясно. Прошлое можно исправить в момент его возвращения. А где же ты видел, чтобы все, что было, сразу вернулось, и ты бы смог это охватить чутьем, интуицией, мыслью и своей ипостасной любовью? Где ты видел такое?  У тебя один аргумент – собака. Вернее, обе твои собаки. Их непонятная встреча. Допустим, это реальность. Но вот уже твой сын опять возвращаться не будет. Он есть, но он не покажется больше. А ведь без него что можно поправить? Теперь у тебя только одна собака вместо него. А другая – рядом. И между ними двумя надо решать. Вот исправляй свой грех. Я уже исправил как будто. Не знаю, как…  Биче спит, а Вилли  снова залаял. Только что  было  все решено. Вилли  подсказывает.

Сейчас, сейчас постараюсь понять… Авторучка. Заменен мой  неудачный стих. Появляется какой-то абзац на белом листе. Машинка отшумела и замолчала. Лиловая книга закрыта. Подожди, когда в ней самой дрогнет фраза-другая.  Фраза – основа основ. Дрогнула. Открывай книгу и читай обновленный текст. Но так уже было. Потом прочитаю. Тоже было такое. Вот авторучка опять. Вот уже строфа звучит по-иному. Проще. Легче. Страшнее. Вот сейчас мною совершена очередная ошибка в прошлом. Оказывается, так легко.  Не лучше ли Данте оставить в покое? Что было, то было. Нет. Неосторожный стих меняет все, что ушло. Остерегись и подумай. Есть надежда. Новое прошлое долго не уходит в небытие. Оно еще должно поработать в мире.

Главное – добро и зло ипостасны. Это невыносимо. Всю жизнь Данте потратил, чтобы их разделить. И что же? Они, такие разные, оказывается, переходят друг в друга и потому составляют одно. И что же выходит? Самое гнусное преступление – ипостасно святости?  Наивный семидесятилетний ребенок. Софизмы, софизмы… Отделяй одно от другого. В себе самом отделяй. Да ведь я не преступник. Но – странно – любое зло понятно мне. Почему? За что? Молчание. Видимо, потому что я замолчал. И все-таки я меняю строфу, где совсем напрасно утешал себя, когда был помоложе на двадцать лет. Миша тогда иронически улыбался, предвидя мои мучения. Он читал эту строфу, случайно раскрыв желтую книжку. Прочел и отложил всю поэму до лучших времен. А когда вернулся… Пропустил мимо самоутешение мое. Другие строфы. Другие ошибки. Ну почему я так и не успел выспросить у него все, что он думал? Я откладывал, откладывал, ждал, что он сам начнет разговор. Вот и дождался. Молчание. Молчи и слушай Вилличкин лай.

 

Люди не понимают самое сокровенное. А оно в том, как звучит голос, как блестят черные зрачки моих карих глаз, как я тяну мой нос к тому, что опасно, чтобы защитить лучшее, то, что люблю. Моя шоколадная шерстка блестит, как давно не блестела. Вот что ему нужно понять прежде всего. Зачем слова о том, на что есть ответ?  Лаю, потому что большая собака скоро проснется. Хорошо, если бы она еще поспала. Я бы тоже свернулся клубком с ней рядом. Но она проснется, и мне нельзя засыпать. Ей не удалось во сне убежать от нас. И наяву не уйдет. Сил ей не хватит. Как и ему. –  Он стоит надо мною. То сядет за стол, то встанет. Уж если он сейчас упадет, я не знаю, что будет. Узнаю скоро. Спи, моя большая собака, и подольше не просыпайся.

 

Скоро три часа. А потом четыре. Солнце давно ушло. Не попадает в окно. Греет крышу. Чувствую, как становится жарко. Трудно выдержать. В маленьком домике – спасение от такой жары. Я забыл о собаках. Если о них можно забыть. Здесь ли они? Да. Вилли прижался к Биче. И обе спят. Как будто видят один сон, общий для них. Забавно при этом, как шевелятся их лапы. У Вилли – чаще. У Биче – изредка: и дергается только та лапа, на которой тогда пропал коготь. Но теперь коготь – на месте. Что это? Память?  Или знак – предупреждение хозяину. Дескать, не забывай – все  остается по-прежнему.

А я чувствую перемены в себе. Что если мои собаки проснутся и не узнают меня? Шучу. Они бы давно проснулись. Все остается без перемен. Для них. Но не для меня. Варианты истории. Варианты пресуществлений. Все могло быть не так. И у меня все получается по-иному. Если что-то вернется, вариант готов. Я исправлю, и оно перестанет болеть. Отчего я раньше не думал так? Не потому ли, что прежде это было бы глупым занятием?  А теперь – дело серьезное. Его делаем только мы втроем. Ничего страшного. Есть что объяснять и рассказывать.  Я уже давно говорю вслух. Надо ясней и понятней. Кому? Всем, кто не может понять. Я их всех почему-то вижу и чувствую рядом с собой. И в итоге они понимают.

А как на самом деле?  Что за вопрос? Это и есть – на самом деле. В моем варианте. Вот единственное, что предстоит разъяснить. А пока им ничего не ясно. Вот – происходит многое, а слова не те. И вдруг я понимаю, что ничего этого нет. Никаких вариантов истории. Никаких возвращений и пресуществлений. И никаких поправок. Ничего такого, что бы могло изменить мой текст. Миша вернуться не может. Пойми, наконец. Я привык видеть его возвращение. Он мог бы вернуться. Но он уже не придет. Я гляжу немного вверх, как если бы он стоял над моим столом. Прозрачная тень. Желтая крашеная олифой темная вагонка узкого потолка.  Вижу каждый сучок. Обои,  закрепленные кнопками. Больше нет ничего. Боюсь опустить глаза к полу, где спят собаки.

Если он не появится, ничего не буду менять. Останусь грешником. Отложу мою исповедь. Отложу до лучших времен. А эти времена уже никогда не наступят. Вот. Не я объяснил. А мне объяснили. Выздоравливай. То, что было, измениться не может. Прямо текст святого писания. Читай готовые строки и постигай их непознанный смысл.

 

И тут я вспоминаю, что еще в детстве, устав от поправок на  непослушном черновике, я однажды решил отказаться от своей воли, от своих снов и желаний. От того, что любил тогда и люблю сейчас. Мне стало легко, я даже обрадовался, почувствовал что-то новое. Но какая это была горькая радость. Я решил тогда больше ничего не писать, чтобы ничего никогда не править.  Я засмеялся. И мне показалось, что я как будто родился вновь.  Тогда я не знал, что такая минута может еще раз повториться. Если он не появится – ничего не надо. Я перестану замечать. Я забуду. Я не скажу. Я поправлюсь.  Мои собаки подняли головы. Не сводят с меня свой  настороженный взгляд. Вилли зарычал. Биче лизнула его.

Не уйдешь. От собак не уйдешь никуда. Исповедь моя продолжается. Перед ними. Перед собой. Но оказывается, уж если я принимаю сейчас от себя мою исповедь, я обречен принимать ее и от всего, что вернулось. Оно исповедуется и себе, и мне, и этим собакам. Так мы все должны исповедоваться.  А ведь это и есть единственно возможное возвращение того, что ушло. Тот, кем я был, вернулся и говорит мне все о себе. Одна только Биче невинна. Ее никому не нужно прощать. И теперь невинный Вилли охраняет ее. От кого? От меня – того, кто вернулся.  А где он – я, тот, кто еще не успел  отступить от себя самого? Где он? А где он может быть? Он только здесь. Но вот ищу его в себе и не могу найти.  А кто ищет? Он или я?

Какое страшное открытие. Ну, куда он девался? Только что был во мне и вот куда-то пропал. Ничего. Поищем вместе. Вернем. Из любого пространства и времени. В поле, в городе, в мире. Все ипостасно. Даже пространство и время. Такое труднее всего исповедовать и принимать исповедь от него. Ну да. Конечно. Тождество. Разделенность. И взаимный переход одного в другое и наоборот – и все это в любое мгновение. Попробуй, используй открытие. Кажется, никто никогда не овладевал этой возможностью. В ней ответ ответов. В ней главное откровение – мне и друг другу, и этим собакам.  Обе на страже.  Вилли  продолжает оберегать овчарку. Она его собственность. Как еще недавно принадлежали ему  я и Наташа.

 

Удивительно. Легко. Легче легкого. И вспоминается прошлое.  Помню, как я первый раз молился бабушкиной иконе. Мне тогда едва исполнилось восемь лет. Помню, даже в те минуты первой молитвы, обращенной к  настоящей иконе, подаренной мне моей  не знакомой мне бабушкой, когда она еще была жива, помню, даже в те минуты не было мне так хорошо на душе, как сейчас. Нет храмов и куполов, сотворенных из прозрачных теней и  воздуха, пронизанных светом. Ничего этого нет надо мной. Но так хорошо, как будто бы и впрямь я вернулся и встретил, наконец, того, кто услышит меня как себя самого, потому что ищет меня. Пространство и время – единая радость, вот они разделяются, не совпадают и вдруг легко переходят друг в друга прямо у меня на глазах. И собаки поворачивают головы, ловят их разницу, не упускают их божественную игру. Все так быстро, что уследить невозможно. Еще труднее поверить в то, что видишь. Вот где надо успеть. И не в поле, а тут же.  Сидя рядом. Прямо передо мной. Никуда не надо бежать. Все на моем чердаке.  Биче, не отрываясь, водит головой и туда и сюда. Ловит и то, и другое. А Вилли не отстает от нее.

Один я ничего не вижу. Но чувствую, невозможное происходит сейчас. Мне уже не поспеть. Игра убыстряется. И вот удивительно. Откровение глупо и никому не понятно. А все-таки я скажу. Твердое, неподвижное, неизменное вдруг само становится  движением и быстротой. Как это? Ведь оно потому и твердое, что отстает. Неужели? Вот. Стол. Машинка.  Вагонка. Обои. Крашеные доски теплого пола. Да, да, это они. Радость. Оттого, что открыта спрятанная тайная и самая  изначальная сила жизни. Она смоет мой грех. Она примет мою страшную исповедь. Она прервет мой сон, который отныне всегда и всюду один и тот же вокруг меня и во мне. Белый порошок над собакой. А наяву – клокотание  астмы в горле сына.  Желтая книжка «Данте» и  лиловая «История государства Российского».

 

Радость обманчива. На самом деле вовсе не радость, а невыносимая боль искупления. Ведь все перемены, оказывается, происходят во мне – и только во мне. Прежде никогда я не умел так собрать все, что возможно и невозможно, собрать где-то в себе самом и теперь сам себя узнать не могу. Боль, невыносимая боль.  Все убыстрения, которые ты замечал, переместились в тебя. Вытерпишь? Не беспокойся. Тебя не будет, и все возвратится в пространство и время. Оттуда пришло к тебе – туда и вернется. Потерпи и порадуйся искуплению. Все, что скажешь и все, что напишешь, будет иным.  Вот увидишь. А боль – потому и невыносима, что ее нужно вытерпеть – любой ценой – в этот золотой день – до вечера, до минуты, когда в поле погаснет закат. А потом – что случится, никто не знает. Наляжет синяя ночь – ты потерпишь и дальше. А может быть…

Вот Биче  встает  на четыре лапы. Такая большая. Чепрачная. Она уже не водит глазами. Не двигает головой. – вправо и влево. Она уследила. Она поняла. Ей хочется вновь рвануться ко мне. Биче, не надо. Она сдерживает себя и остается на месте.  Вилли  обходит ее кругом. Я тоже к ней подхожу. Протягиваю руку. Зачем? Остановись. Одумайся. Ты не знаешь, что делаешь. Она знает.

Вилли  потягивается. Пора идти на прогулку. Я что-то записываю на машинке, чтобы хоть немного отвлечься. Окно чердака открыто. Ближняя яблоня в тени. Остальные кроны заливает золотой предвечерний свет. Мы еще не обедали. До вечера далеко. Слава богу. Боль можно вынести, если знаешь предел, за которым начнется что-то другое. Ночь с двумя собаками. Подожди. Это потом. Наташа стучит в стену. Сначала обедать, потом выводить собак. Если обед запоздал, значит все хорошо. Все как надо.

Я пристегиваю карабин к ошейнику, стараясь не касаться черной шеи овчарки. Страшно. Если коснусь, не выдержу. Нет, это не то, что можно подумать. Надо выдержать и дождаться вечернего часа. Наташа вновь стучит в стенку внизу, приглашая обедать. Беру Вилличку на руки. Оглядываюсь. Окно по-прежнему распахнуто в сад. Я его закрываю свободной рукой, потом поднимаю с пола короткий кожаный поводок. Биче идет вперед. Вдруг останавливается и оглядывается на меня. Да, я здесь. Никуда не ушел. Она зевает. А меня схватывает спазма. Я чуть не роняю Вилли. Что дальше?

Тут Биче, затаив дыхание, совсем поворачивается ко мне и на самом пороге вдруг знакомым рывком взлетает передо мной, встает на задние лапы  и передними упирается прямо мне в грудь, так что я с непривычки едва не падаю навзничь. Громадная голова собаки вровень с Вилли, который у меня на руках. Я выдерживаю. А Вилли молчит. И вот Биче сильно лижет его  раз и другой. Шумно дышит. Мы стоим и не знаем, что делать. Жарко под крышею чердака.  Все хорошо.

7.

Наташа выбрала для Биче красный пластмассовый тазик – в нем сегодня кукурузная каша – как раз на одну еду. По-моему у нас такого тазика не было. Ну что ж?  Пока мы работали, жена съездила на велосипеде  в магазин и купила. Наташа как будто давным-давно ждала появления Биче. Молчит. Меня ни о чем не расспрашивает. Не плачет и не радуется. А я почему-то боюсь у нее спросить. Как будто жена знает о чем-то и думает, что я тоже знаю. Спрашивать неловко. Но я ни о чем не могу догадаться. Делаю вид, что все хорошо. Вилли  рядом с Биче опустошает желтую мисочку с сухим кормом, хрустит как никогда прежде, пьет воду и снова хрустит. Для Биче мы почему-то не поставили  эмалированную миску с водой. Наливаю. Ставлю. Биче доедает кашу, вылизывает все дочиста.  А потом, подумав немного, непривычно громко лакает и выпивает всю воду. Я подливаю. Жду. Нет. Биче насытилась и напилась. Вилли тоже готов к прогулке.

Что это? Чудо? Наташа? Спрашиваю. А сам еле сдерживаю себя.  Голос на шепот срывается. Так же, сегодня утром. Но в этом новом шепоте больше ожидания, больше страха. Все-таки последнее слово за тобой. Жду. А у тебя нет никакого слова. Ты знаешь и не хочешь ни о чем говорить. Ты забыла уже о том, что знала? Наташа? Нет, не забыла. Пусть все длится и не прерывается. Ладно. Буду молчать.  Никогда еще мы здесь, в Низовской,  не обедали  так – без единого слова.  Неловко, нехорошо нарушать безмолвие наших собак. И так много звуков. Рядом живое дыхание. Все, чего нам недоставало. Нет прежней моей тишины. Солнце торопится к вечеру. Понятно. Собачий ритм быстрее, чем наш. Время убыстрилось. Но еще далеко до заката. Пора идти. Два поводка в руках.  Сворачиваю  на то же самое поле.  Вилли  тянет вправо. Биче согласна. Идем, ожидая чего-то.

 

Сосед встречает меня по дороге и не удивляется вовсе. Надо спросить у него. Спрашиваю. Молчит. Показываю поводок с найденным карабином. Он узнает карабин, помнит собаку. Ну, так вот она – спустя тридцать лет. Вилли очень любит нашего соседа. Кидается к нему – по привычке. Прямо на руки. Моет ему лицо языком. Коля отвлекся. И зачем ему отвечать на мои вопросы? Да и что ответишь? Биче он узнает. Сразу. И слов никаких не надо. Коля моложе меня.  Такса ему интересна. Охотничья. Норная. Хоть сейчас на охоту. Сомнения только на мой счет. Ладно. Прихватишь лопату. Откапывать Вилли вместе с лисой. Там, на главной канаве, на крутом скате, в густой чаще есть норы. Коля, а мы возьмем с собой нашу Биче? Не отвечает. Овчарка – иная, другая охота. Привычная с детства. Биче – воспоминания. Об отце, о прошлом. Да. Отец на кладбище. Сын ходил туда сам. Только что от него.  А что? Биче как Биче. Сходство полное. Откуда взялась? Та же самая? Ну да, конечно. Вилли, ты согласен со мной? Та же самая. Ладно. Пойду. Что-то грустно. И тебе грустно. А пить нельзя – по здоровью. Гуляйте. В поле еще светло.

Он верно сказал. Ермолаич все время в памяти. С собаками на кладбище нельзя. Поклонимся издали. Грустно. Та же самая мелодия, с которой началось утро сегодня. Проходим лесок. Выбираемся в поле. Оно совсем другое. Трава не кажется высокой. Вот наша утренняя дорожка. Простор такой, что идти бесполезно. Я отстегиваю два карабина и отпускаю собак. Они как будто ждали этого счастья. Биче поспевает за Вилли, потом  обе собаки сворачивают влево и пропадают в траве. Только Биче заметна. Вот она все дальше и дальше. Пропала совсем. Но я знаю, что Вилли там, где она. Легкий туман подымается от Ящеры, далеко, и в низинах. Голубые и желтые пятна травы теряют свой цвет. Где мои собаки? И кто кого уведет от меня? Когда они возвратятся? Но я свободен. Еще далеко до заката. Иду, нарочно замедляя свой шаг. Если Вильям и Биче вместе, беспокоиться нечего. Они мои – и все поле мое.

 

Вдруг вижу – по проторенной дорожке, по которой обычно ходят к поселку Сорочкино, оттуда, из самой туманной дали, от кромки леса кто-то идет. Как я увидел?  Ведь у горизонта густой туман и солнце сквозь него светит прямо в глаза. Но я заметил – кто-то  как будто бы движется, идет мне навстречу. Всматриваюсь. Нет, вроде бы нет никого. И вдруг понимаю: до меня долетает из далекой дали еле слышный собачий лай. Конечно, Виллин. Биче молчит. Ее не слышно. А Виллин голос узнать нетрудно. Значит, и впрямь кто-то идет, но еще далеко. Туман скрывает идущего.

Биче отпущена. Без намордника и поводка. Почему я спокоен? А ничего не случится – Вилли рядом. Когда они вместе – никто их не будет пугаться. Вот я вижу – в тумане заметна фигурка. Идет женщина. Скоро смогу разглядеть. Белая. Господи. Сейчас произойдет новое чудо, о чем я подумать не мог. Да.  На голове у женщины красный платок. Вот она прямо  выходит ко мне. Остается зажмурить глаза  и надеяться на то, что время вернется, прежде чем оно еще быстрее ринется и успеет к закату. И, как ни странно, я не хочу этой встречи. Сразу. Внезапно. А я целый день только и думал о ней. Видимо, женщина возвращается из Сорочкино – к себе домой, куда-то, быть может, в деревню Луги? Но почему так поздно? Впрочем, вчера, когда она проходила мимо нашего дома, солнце тоже клонилось к вечеру.  И все-таки очень странно. Может быть, она живет где-то в нашем поселке, а не у себя – в деревне Луги?  Ну что ты придумываешь?  Зажмурь глаза поскорее. Пусть она пройдет мимо  и останется такой, как вчера. Лай собаки приближался,  но становился все тише и тише, спокойнее. Вот Вилли совсем замолчал.

Что со мною? Почему круг замыкается?   Куда и зачем я погружаюсь?  Недаром опасалась моя Наташа – она последнее время боится отпускать меня далеко. Чувствует – я могу не вернуться. Но одно дело – деревня Луги или Низовка, а другое – наше ближнее поле. И потом все-таки Вилли рядом. Он охранит и меня, и Биче. Оказывается, не так-то просто. Вот женщина прямо передо мной. Вот я слышу – проходит рядом. Открываю глаза. Оглядываюсь. Да, белое платье. Красный платок. Загорелые руки. Страшно было посмотреть ей в глаза. Но я, даже зажмурясь, вижу это лицо, как вчера. Мама. Что происходит?   Обе собаки  больше никуда не бегут.

Вдруг – что это? –   я в середине поля,  а вовсе не на обочине, той, что ближе к нашему дому. Да. Я в середине и на самом высоком подъеме выпуклого, как щит, огромного ровного поля. И туман уже вокруг меня. Так что я с трудом различаю собак в облаках, пронизанных теплым  золотым светом заката. Солнца почти не видно, и даже земля прямо подо мной в золотой как будто бы живой дымке. Если бы не белое пятно заката, можно было бы заблудиться. Но как  я оказался на середине пути, на  этой знакомой тропе? Неужели потому что вышел навстречу?  Долго шел, а не просто ждал.  Теперь догоняй солнце или возвращайся домой. Расстояние одинаковое. Мама. Ты ведь сейчас была рядом? Ты, ничего не сказав, прошла мимо. Я зажмурил глаза…  И вот – середина поля. Туман – как будто специально чтобы я видел только то, что вернулось. Вижу. И вспоминаю. Мама  тогда скончалась внезапно. И я никогда не говорил себе, что скончалась она по моей вине. В тумане так хорошо вспоминать. Самое страшное можно увидеть. И как будто бы мое божество светло и спокойно выслушивает все, что я шепчу себе самому.

 

Она умирала, и всего лишь кислородная подушка была ей нужна…Ее последняя просьба ко мне – слова, которые я услышал от мамы. Я побежал, но не успел.  Тогда я только что вернулся  с работы из  вечерней школы.  Дверь в нашу квартиру была распахнута. В большой комнате у кровати стояла соседка и еще кто-то. Мама лежала.  Она узнала меня  и  без всякого стона, быстро и ясно произнесла: «Беги в аптеку за кислородной подушкой…» И я побежал. Одна аптека на Среднем – закрыта. Бегу на седьмую линию. Надо было сразу туда. Возвращаюсь бегом. И все-таки медленно. Время  быстрее. Поздно. Вот я дома. Те же соседи. Мама еще за секунду видела, как я вбежал. И вот голова ее падает набок.  Ненужная  кислородная  подушка валится у меня из рук. Мамы нет. Мы разминулись. Я опоздал. От меня зависело. С той минуты я всегда это знал, но  не говорил себе. И только здесь, только в оранжевом, белом тумане, перед моими собаками, одна  из которых сегодня утром вернулась, только перед ними двумя я смог себе прошептать то, что и так знал  всю мою жизнь.

 

Вот почему я зажмурился, но, стоя с закрытыми глазами, все равно видел ее молодое лицо. Мама по-прежнему смотрела мимо меня и думала о чем-то своем. И смеялась по-прежнему. Я чувствую, как пронизанный солнцем туман клубится над полем и обволакивает собак. Ничего не вижу, но различаю ласковое прикосновенье тумана. Прикосновение к травам, собакам, а не ко мне. Туман собирает и растворяет в себе прощальный солнечный свет. Хочется крикнуть на все поле. Но быть может, в этой густой оранжевой дымке поле ничего не услышит. А Вилли и Биче знают и потому неотрывно глядят. Они видны сквозь эту золотую и теплую дымку. А я на них одних могу смотреть, не закрывая глаза.

И вот во мне повернулось и заболело последнее мгновение  жизни мамы моей. Она еще могла увидеть меня. Дождалась. Не чувствует боли. Подушка уже не нужна. Все равно. Сынок мой. Какая-то сила держит меня. Что-то,  пока тебе непонятное. Он роняет подушку. Нет, еще не роняет. Уронит сейчас.  А я так боялась. Напрасно. Легко. Боль отпустила. Туман. Из рук моих выпадают оба мои поводка.

Подушка тогда опоздала. Я все время опаздываю. Почему? Не пора ли ответить. Солнце заходит. Уже дымка становится белой, как белая ночь. Но ведь сейчас любые ночи темны. Одно только белое светит. Ощупываю ногами. Тропа вполне различима. Стежка. Стега. Скоро не будет видно ни стьги. Не видно ни зги. Пора домой. По следам женщины в  красном платке. Поднимаю оба утерянных поводка. Собаки не убежали.  Куда повернем? Конечно, к дому. Куда еще? Мимо кладбища, где лежит Ермолаич. Если всмотреться – островок леса темнеет. Остров мертвых.  Я кланяюсь молча. Биче залаяла. Она поняла. И не удержала свой голос. А я вздрагиваю. Узнаю. Тридцать лет минуло.  Здесь, впервые – тот  ее незабываемый лай.

Мы повернули. Под ногами тропа, а ты идешь – ничего не видишь. Вот небольшая дорожка. Вправо. Пристегиваю ошейники. Потемнело. Быстрей. Наташа нас ждет не дождется. Почему так долго? Что случилось? По лицу видит: было что-то еще более страшное, чем ночью во сне. Лицо мое побелело. Но собаки спокойны. Значит, опять все хорошо. Только очень трудно и больно. Как будем спать?  Надо бы вместе. На одном этаже. Нас много. Никогда еще ничего подобного не бывало. А я думаю, мы сегодня снимем границу между явью и сном. И теперь наладим совсем другой распорядок ночи и дня.  Какой? Не знаю. А вообще, говорит Наташа, мы сегодня уснем как убитые. Согласен? Попробуй, усни. Подымись на чердак. Собаки останутся здесь. Биче могла бы лечь между столом и кроватью в маленькой комнатке, там, где беленая печка. Место есть. Но она привыкла к другому. Не надо ее сбивать. Вот подстилка  в ее прежнем углу. Помнишь, Биче? Ты здесь спала. Да и подстилка все та же. Биче ложится. Вилли прыгает на кровать. Собаки устроены.

Мы с Наташей долго сидим и молчим. Пора вслух читать «Илиаду». На сон грядущий.  Пробую. Нет, невозможно. У него, у Гомера, чудес не бывает. Но даже великий старец не выдержал. Конь Ахиллеса повернулся головой к хозяину и заговорил.  Предвещает смерть. Ахиллес его прерывает. Откладываю книгу с недочитанной песней. Как много стало чудес на земле. Я рассуждаю вслух, а сам хочу, чтобы спящая Биче заговорила. Ну, подними свою голову. Ну, погляди на меня сквозь полутьму нашей комнаты. А за окнами… черное побелело. Туман окружает весь дом.  Поселок уходит в густое облако. Только в нашей комнате нет ничего.

 

Итак, я осознал новое горе. А что будет после полуночи? А что прояснится поутру на чердаке и в саду? Спите спокойно. Здесь никто ни в чем не повинен. Дай бог, чтобы я шагами своими никого не  мог разбудить.

Боюсь выйти на улицу. Но как же добраться до лестницы на чердак. Только зажмурив глаза. И вдруг – все отлегло от души. Ну, конечно. Никаких снов. Ночное время пролетит быстрей, чем я думаю. Да, пролетит. Потому что завтра – как можно раньше – мы  пойдем с собаками далеко-далеко, по ту строну железной дороги, по лесу, по речке – до самой деревни Луги.

Я давно бы ушел. Наташа не отпускает меня. Отпусти. Если я там, наверху, не побуду один, то наше утреннее путешествие не состоится. Я должен перетерпеть эту ночь.  Я не засну. Явь без моих засыпаний и снов.

Оказывается, труднее всего бродить, как утром,  взад и вперед от двери к столу. За окном, если отодвинуть кружево занавески, тьма и туман. Сквозь него даже фонарь на столбе еле светит. Избы растворились во мраке. Больше за окном нет ничего. И вот, кажется, – белая дымка проникла даже в мою чердачную комнату. Шум и стук пишущей машинки не успокаивает меня. Лампа настольная под металлическим абажуром нагнулась над белым листом. Я еще больше ее нагибаю, так что она почти не светит.

Космическая бесконечность – под  стропилами  и вагонкой чердачного потолка. Задергиваю занавеску окна. И куда ни взгляну, отовсюду невидимое лицо мамы повернулось ко мне и глядит на меня. Вот какая бессонная ночь. Самое верное. Куда страшнее годы и десятилетия одиночества без тебя.  Нет, одиноким я не был. Но ты все это время думала о своем. Наконец ты ко мне повернулась. Но почему глядишь отовсюду? Я не зажмуриваю глаза и никуда не скроюсь. А потом настанет утро, и я пойду за тобой, где бы ты ни была. Собаки спят. Они поработали днем. А я только сейчас понимаю, что они сделали для меня. Самое страшное стало спасеньем.

А ты сейчас пробираешься где-то по берегу Ящеры. Одна. В белом тумане. Ты знаешь тропу. И  я хорошо помню ее. Мысленно иду за тобой. Рядом с тобой. В чужую деревню. Поздно. А что остается? Нужно дойти. А там есть  изба. Она станет моей. Как этот мой дом. Собаки, запоминайте дорогу. Завтра мы повторим этот путь. А теперь дальше иди без меня. Мы догоним. Шепот успокаивает углы. Невидимое лицо по-прежнему смотрит. Четыре лица.  А я опять один, сам с собою на моем чердаке.

 

Погружение – главный подвиг жизни, завещанный матерью. Сколько пустых дней, месяцев, лет и десятилетий. Мама оттуда мне говорит. Почему оттуда? Вот она. Здесь я слышу и вижу ее. Тогда, при жизни, она обдумывала одну затаенную мысль. И эта мысль помогала ей преодолеть материнскую боль, не только предсмертную. Пока мама живет, ей больно, и в том состоит ее материнская жизнь. Она привыкает к боли и как будто уже не замечает ее. А вообще страдание нарастает. Освободиться нельзя.

Мой сын занят своими делами. Подвигом погружения. Я сама сказала ему. Еще маленькому. Шестилетнему. Я не утаила. И с тех пор началась наша особая жизнь. Он забыл о том, как мне больно. Помимо болезни. Помимо смерти. Но он делает единственное, что завещано мной. А боль так сильна, что продолжает болеть без меня. Он забывает об этом. Но к вечеру ему становится тяжело. Как объяснить? Как понять? Это я смотрю отовсюду. Это  меня он никак не может увидеть. И все-таки, наконец, он видит меня.

А та женщина в красном платке… Не буду о ней говорить и шептать. В ней скрыта главная тайна моя. Страшная – даже мне. Разгадка ее неизбежна. Мелодия погружения. Она помогла бы. Но он почему-то не слышит ее этой ночью. Да и как услышать. Белый туман поглощает звук. Но и он скоро перестанет быть белым. Вот он за окном – обыкновенный полночный туман.

 

Ритмы истории ощутимы. Ее тайные сдвиги совершаются ночью, когда  никто не мешает. История наша не дремлет. И вот  что поразительно. У тех, кто страдает бессонницей, – особенная белая пелена на глазах, сквозь которую не видно, как происходит ночное движение. И даже слух у них ограничен. Я бы сейчас охотно отключился. Потому что  все вижу и слышу. Мама не дает мне уснуть. Я не могу избежать ее взгляда. Мама смотрит. И ничего. Напротив, мне так хорошо и приятно. Она давно поняла, как спасение совершается ночью.

Помню, такое бывало и прежде, когда мама еще жила рядом со мной. В большой комнате  нашей старой ленинградской квартиры. Я трудился в малой комнате – один по ночам. У мамы погашен свет. А у меня горит моя любимая настольная лампа.  У мамы бессонница. А я принуждаю себя. Хожу и не сплю. Потому что вижу и слышу. Кое-что приоткрыто. Воображай. Думай. Запоминай. Тогдашние повороты истории предупреждали о многом. Я знал и целую ночь ходил вокруг стола и ничего не записывал. Я воображал, думал, и забывал. Господи, ведь мне уже тогда исполнилось двадцать четыре года. Я все откладывал и откладывал. Разумеется, никто бы не поверил тому, что я знал. И уж точно: я не единственный с этим знанием. Прошло больше полвека.  Понемногу история подтверждала наши предвидения. И еще подтвердит. Исполнилась малая часть.  И опять – никто не поверит.

Мама тогда болела рядом, но я не видел ее лица. А теперь, под конец жизни, такая же ночь. На этот раз уберегу себя от молчания. Откладывать некуда. Мама тогда не просто мучилась отсутствием сна. Ее боль означала другое. Мама по-своему думала о том же, о чем думал и я. О том, что приоткрывалось. Она видела эти ночные сдвиги. Утром остается принять то, что свершилось. А изменения происходят сейчас. И это всего лишь начало.  Надо оповестить. Тот, кто не сделает ничего по следам утаенных знаний, тот совершает непоправимое.

 

Вот сын мой не спит. Бродит взад и вперед в своей комнате. Он должен записывать. А я бы ему прошептала открытые мне единственные слова. Но у меня, у матери, нет этих слов. Они открыты, но не отданы мне. Вот почему боль моя нарастает. А сын ходит и ходит и  не может и не умеет помочь. Когда-нибудь ему самому станет больно. Как мне сейчас. И с ним что-то случится. То, что я уже испытала однажды. А сейчас вновь – темная комната. Шаги. Шаги. Сквозь стекла двери падает свет. И каждый шаг – ошибка и непоправимый поступок. Надо бы сына попросить о том, чтобы он не шумел. Но сил моих уже нет. Я засыпаю.

 

Заснула. И что это?  Снова шаги. Уже другие. Тяжелые.  И лампа другая. И я из углов моих все могу разглядеть.  Почему я не чувствую боли? Успокойся. Ты все делаешь правильно. Только поздно. Ты опоздал на целую жизнь. И не только твою. Подожди.  Не подходи к машинке и не нарушай тишину. И не нужно особых усилий. Та ночь и эта сомкнулись в одну. Вот она. Чувствуешь, как все идет неуклонно к одному и тому же?  Ускорение. Утро. Акварельные контуры деревьев и крыш в белом тумане.

Предвидение проверяют. А я не люблю проверять. От моих проверок ничего не зависит.  Ночные бдения тоже не обязательны. Грехи мои, прошлые и будущие, обнаруживаются, и число их растет. Объясните, что делать. Мама тут не поможет. И вот оказывается, единственный выход – проверить предвидения последних ночей. Там, где меньше всего заметны движения времени. Там, где, может быть, нет ничего.  Там, как ночью, можно средь белого дня заметить важные изменения. А если их нет и  все в порядке, маме моей станет легче. Она по-прежнему устает. Ведь это не первая ее бессонная ночь. Сколько их прошло без ответа.  Отзыва нет – вот что тяжелее всего. Ждать уже невозможно. А небытие ждет чего-то и от себя, и от нас.

Вилли залаял внизу. Неуверенно. Как будто бы он проверяет – а вдруг я куда-нибудь ушел без него. Биче молчит. Она хорошо помнит, что уйти никуда нельзя. Она знает заранее все места, где мы еще не были. Она готова к  походу. Вилли, я здесь. Я не один. А ты… Будешь меня охранять? Как вы спали?  Хорошо? Перед  нашим походом.

Я исповедуюсь утренней исповедью каждому из углов чердака. Надо быть чистым. Надо что-то решить. Надо на что-то ответить. Но материнская тишина меня успокаивает. Непроглядный туман – хороший признак. Ответишь себе самому. Кое в чем ты уже и не так виноват. Помнишь такое же утро, когда ты впервые решил дойти до деревни Луги?

 

Ты шел один, и никто тебе ничего тогда не объяснял. По твоей вине. Ведь на берегу Ящеры в тумане встречались какие-то люди. Можно было спросить, почему река сразу со всех сторон окружила тебя. Вот берег справа и слева одновременно. А впереди тоже Ящера поперек твоего пути. И позади – тоже река. Сколько их – этих Ящер? Люди в тумане знали, а ты стеснялся спросить.

Вечное твое прегрешение. Ты все хочешь сделать сам. Ну, делай, делай. В итоге в то утро, поплутав туда и сюда, вправо и влево, ты ничего не распутал и вернулся обратно. Целый день был потерян. Зато загадка осталась. Ты  еще раз обрадовался тому, как много жизни у тебя впереди. А я ждала и не дождалась. Но я была где-то рядом. В тумане проступали прозрачные пятна деревьев. Красота и тайна. И еще тайна и красота. Вот все, что без меня ты изведал в то утро. И ты вернулся домой счастливый как никогда. И тебе мерещились образы – наподобие тех, которые до войны где-то здесь ты видел в окно вагона, когда мы ехали с папой твоим как раз мимо этих мест.

В те годы на сто первом километре не останавливались поезда. А мы возвращались откуда-то с юга. И за окном в тумане мелькали голубые пятна деревьев. Быстро, быстро. По ходу поезда. И ты хорошо запомнил… Однако – постой. И сейчас на чердаке у тебя в окно вставлена вагонная рама, совсем как та. Ермолаич поставил.  А он ведь и до войны работал в этом поселке на железной дороге. Пощелкай пальцем, стекло отзывается глухо. Органичное и непробиваемое. Таких тогда еще быть не могло. А за окном туман. Все неподвижно. Выдумки.  Вот закругления на углах. Стекло другое. Но рама та же.  Почему я раньше не догадался?  Вот закрашенные белилами знакомые щели. Вот мама  рядом со мной.

8.

Не отговаривай. И не бойся. Да, я тебя понимаю. Уже два года я не делал таких переходов. По берегу до порогов и в деревню Луги.

Ну вот, конечно. Два года. Десять километров не шутка. А если что случится, как  мне догадаться, где ты. А вдруг ты заблудился в лесу. Ты знаешь: там отойди от Ящеры, и очень легко заблудиться. Ну, допустим, ты проложил путь сквозь чащу вдоль берега и вышел к реке, туда, где еще лежат обугленные бревна и груды камней, все, что осталось от деревянного моста, который зачем-то сожгли,  –  ты перебрался через эти груды и бревна и течение реки на порогах тебя не сбило,  –  что ты будешь делать вдали от дома, зачем пойдешь к деревне, которой, может быть, нет?

Пойми, она исчезла, как все теперь исчезает у нас,  города,  музеи, песни, язык, память и души людей. Нет, я не ошиблась, теперь уже душа едва ли бессмертна –  ты не заметил, исчезают они, еще недавно живые. Да, исчезают. Они уже не умирают, как прежде. Они пропадают неизвестно куда. И ты погибнешь на этом пути. Ты не выдержишь.

А когда придешь на пустое место, где  была деревня Луги, и  вспомнишь, как мы до нее добирались вдвоем в последний раз и видели двух последних стариков у их опустелого дома и как сидели с ними на лавочке рядом и попросили напиться, а потом уже без меня ты еще раз туда пришел и увидел –  деревню разбирают и увозят по бревнышку, а потом в самый последний раз вдвоем с внуком ты явился туда, и вы обнаружили только два дома и одного безумного жителя,  –   и вот если ты все это вспомнишь,  и тебе станет плохо, и ты упадешь в траву на заросшей тропе, кого ты позовешь, кто поможет и кто тебя поднимет с земли?

А ты ведь знаешь, даже если бы я услыхала твой голос, я бы уже не смогла дойти до тебя. Я буду звать, и никто не поверит мне. И никто не пойдет со мной. А я одна не дойду. Вместе с Вилли я бы тебя отпустила. Но что может он сделать? Такой маленький…  Ну что ты смеешься? Тебе все смешно. Такое не говорят. Но ведь и о том, что исчезают живые души, нельзя говорить. А я  это знаю точно. И ты это знаешь. И до сих пор никому не сказал. Потому что – нельзя. Но вот я говорю, как на исповеди – перед собой и тобой. Нам остается только такая исповедь. Боже мой, до чего мы дожили. Только  такая. Смейся.

У меня плохое предчувствие. Белый туман растает еще нескоро. А потом поздно будет идти. Может быть, ты еще не все мне сказал?  Вилли, не лай! Ты видишь, собака волнуется. Детские выдумки, да, но они уже на грани жизни и смерти. Вспомни, Ермолаич в последние годы  не ходил так далеко. И Коля не ходит. А он моложе тебя. Ну, вот хлеб на дорогу. Тут еще кое-что – на всякий случай. Что?  Повтори. Знаю –  ты хочешь мне объяснить.

Да, хочу, ты угадала. Я ведь иду – с двумя собаками. Вилли тоже теперь не один. Погляди – Биче молчит. Вытянула передние лапы в белых носочках, положила на них черную голову, смотрит и ждет. Не отговаривай и не бойся.

 

Очень смешной разговор. Правда, есть причины… Последнее время я часто, когда иду, теряю землю под ногами. Нет опоры. Молчу. Никому не рассказываю. Но бывает. Особенно после сна. Кружится голова. Еще немного, и упаду. Возраст и утомление. Сознания  пока не терял ни разу. Но чувствую – в мои годы  легко в какой-то момент поплыву и нырну. И тогда надо лежать подольше там, где упал. Думаю, когда-нибудь это случится. Лучше далеко не ходить. Однажды я в лесу чуть не упал. Но вовремя обнял сосновый ствол. А Вилли залаял. Все это глупости. Пока жена не узнала  и пока ничего не случилось, пора идти в дальний поход. Километрами – по десяти в обе стороны. Туда и обратно. Мне ведь больше лет, чем на самом деле. Но прежде я ходил с одной собакой. А то и вовсе один. И если бы сейчас пошел без них двоих, то наверно бы выдержал. Но у жены – суеверие. Думает, они помогут. Обе что-нибудь сделают. Но если они рядом, значит, мы решили, что помощь непременно понадобится. Вот смешной разговор.

Конечно, силы уходят. Но время убыстрилось, и я прихватываю то, что ушло. Очень важный и до сих пор никем не открытый способ. Энергию из водорода, из воды. Уже научились. Или научатся. А силы – из ничего. Так просто. Я ведь уже давно мог догадаться, что действие происходит в будущем. Я значительно старше. Бытие забежало вперед. Можно вернуться. Но лучше не оглядываться назад. Осторожно. Там Эвридика. Выдержу. Недаром две собаки со мной. Они оглядываются на меня. Им это можно. Вот. Стал думать разумно. И сразу – прилив неожиданных сил. Да, неожиданных. Потому что их оказалось больше, чем я ожидал. Голова не кружится.  И не надо следить за собой. Мне ведь на самом деле  еще семьдесят лет. Но об этом не думай. Оглядка опасна. Прихватывай силы. На всякий случай. Все. Больше не надо.

 

Мы выходим на главную улицу. Дальше – налево к платформе, где останавливаются электрички. Или направо. Там переход и прямая дорога – через поселок и в лес. Воображаю, сейчас вдоль дороги лес будет еще красивей в тумане, ведь время далеко забежало вперед. Где однообразно тянулись кусты и невысокая роща справа и слева, теперь дорога пойдет по  аллее. Каждый год она все выше и выше. А тут уже несколько лет, опережающих нынешний год, прожиты всеми. Конечно, люди не замечают. Но мы втроем все видим и знаем. Туман клубится и движется медленно. Вот, наконец, он остановился и застыл перед нами ровною пеленой. А по бокам – дома или деревья?  Дома не растут, значит, мы легко, незаметно миновали поселок. Последний подпертый плетень позади.

Дорога ровная. Значит, лес уже не рубят и не вывозят. Как хорошо. Где буксовала машина, теперь твердые приятные колеи. Природа и время поправляют все, что нарушено в этом красивом лесу. Чувствую – в нем что-то есть. А раньше он был  пуст и неинтересен. Как все изменяется. Добротный запах накопленных сил. Биче готова свернуть. Но еще рано. Забыла. Надо пройти небольшой подъем по дороге, а там сосняк, малая просека, и по ней прямо к Ящере. Тут самое красивое место. Вижу, туман редеет. Вилли, захватывая передними лапами, рвется вперед. Он знает.

Не успели мы оглянуться, туман улетел. Солнце  прямо над нашей дорогой. Трудно смотреть. Собаки остановились. Гляди направо, налево. Канавы по обочинам, и тут же кусты и высокий лес. Такой высокий, что справа и слева кроны хотят сомкнуться над нами. Тогда, может быть, они закроют солнце. Но мы не доживем до такого чуда.  Биче косится и оглядывается на меня.  Вилли пристроился вслед за нею, так чтобы утренний свет не слепил собачьи глаза. Дальше, дальше. Я на каждом шагу разглядываю дорогу. Припекает. Левая колея освещена, а правая незаметно уходит в тень. Иди, вспоминай, думай. Лесной коридор не мешает. А главное, мы делаем сейчас то, что нужно. Впервые чувствую – местность  понижается все больше и больше. А я прежде воображал здесь какой-то подъем. Было трудно, а теперь идти очень легко – потому что под гору. Незаметно. А вообще-то горы никакой нет, а Низовская уже далеко.

Мы погружаемся. В довоенном детстве я, наверно, боялся такого леса и  все это знал в тот памятный день, когда мы проезжали из Луги в Ленинград мимо бесконечных лесных просторов, мимо Ящеры и станции Низовская. Тогда мы проехали мимо.  А теперь я возвращаюсь в тот день, мысленно выхожу из вагона и как будто  путешествую сам в местах, которых боялся. На самом деле  ведь я здесь потом ходил много раз. Счастливый и молодой, то с вдвоем с Наташей, то с одной только Биче или  с кем-то из наших гостей.  Не важно. Одно с другим совместилось. До сих пор это страна отсутствия моего. Здесь по правде я появляюсь впервые. Путешествие неизбежно, и я начинаю многое понимать. Именно здесь, там,  где ясно, что  мы скоро свернем на левую просеку. Именно там, где остальное за нашей спиной. Железная дорога, Луга и Петербург –  а впереди одна деревня Луги, о которой мы даже не знаем,  есть она или нет. Мы идем, значит, она будет. И уже сейчас она есть. Все ниже и ниже. Все больше и больше путешествие похоже на правду.

 

И,  как будто подтверждая мои откровения, там, где я ожидал, где у левой обочины солнце особенно припекает, вижу – змея свернулась и греется прямо на самой дороге. Доверчиво. Нет никого. И никто не придет. Греется и не спит. Она, конечно, увидела нас втроем – и ничего. Продолжает лежать. Она черно-синяя. Красивый царственный цвет. Удерживаю собак. Узнаю.

Вилличка онемел. Обычно, он лает перед странным предметом. А здесь – и без моего поводка, сам притормозил свой ход передними лапами. И не лает, и не пытается подойти. Биче, по-моему, что-то вспомнила и замахала хвостом.  Тут Вилличка  взвыл тоненьким голосом и сразу притих. Но хвост его ходит – осторожно и вдруг бешено-радостно. Вилли узнает кого-то и не верит себе. Люблю такие минуты. Овчарка  садится и готова долго сидеть. Я не знаю, что делать.  Потом говорю, как в сказке, обращаясь к змее. Чтоб все было понятно собакам. Узнать – это еще недостаточно. Нужно найти в себе что-то особое. В память о том, что было. Змея поднимает голову  Доверчиво и спокойно. Подумав, оборачивается, развертывает клубок и медленно уползает. Господи. Это она.  Та самая. Или она, или тень от сучка, и солнцепоплыло так быстро. Нет, никаких подобий и аллегорий. Черно-синий хвост исчезает в траве.

Все понятно. Мы встретимся там, в лесу. Просека в двух шагах. Но как это? Колея ускользает у меня из-под ног. Легко. Приятно. Сам не знаю.  Стоял. Стоял. И вот – лежу на земле.  Сознание полное. Тела не чувствую. Вижу. Слышу. Лежу. Думаю. Возвращаю себя.  И вдруг – новые силы. Много, много молодых неожиданных сил.

Хорошо. Я здесь. Теперь надо прервать путешествие. Понятно. По той же дороге назад. Но откуда новые силы? Они подымают меня с земли. Встаю, как во сне. Кто-то невидимый помогает. Вот я уже на ногах. То, что случилось, больше не повторится. Вот и собаки – вида не подают. Ничего не было.  Обе глядят в сторону. Вот место, где только что исчезла гадюка. Они даже не услышали, как я упал. Кожаный поводок с карабином лежит на дороге. Подымаю, пока Вилличка не заметил.

Что это было? Землю как будто бы выдернули у меня из-под ног. А собаки спокойны. Жаль, что я не могу их спросить. Здесь граница человеческого ума. Невероятно. Вот реальность. И уж от нее, действительно, уйти невозможно. Хорошо, если бы одна Биче, я бы еще мог догадаться. Но оказывается,  Вилли поправляет меня. Ладно. По пути в Луги попробую разрешить эту загадку. Она не самая важная. Тем более, тайны везде.

Царственная гадюка – тоже одна из тайн. Мы ведь с этой змеей встречались четыре года тому назад. Здесь, в лесу.  Дважды встречались. Один раз – у левой обочины. Она, как сегодня, грелась на солнце. Но тогда я обошел ее, и царица осталась на месте. А потом я  еще раз увидел ее на земляничной полянке у черного ручья  в глубине леса на пути к Ящере.

Помню, она обвила старый гнилой пень и подняла голову мне навстречу. И  еще показалось, что у нее прямо на лбу золотая корона. Маленькая. Но зубцы длинные. Вспыхнула и пропала. Я постоял и запел.  Мои любимые арии. Долго пел.  А потом собирал землянику. И пока собирал, черные извивы змеи куда-то пропали. Никого не было рядом. Некому было спугнуть черно-синюю царицу мою. Замшелый гнилой пень. Куда она скрылась? Ведь я не просто пел, но о чем-то ее просил. И мне тогда показалось, что она выполнит просьбу. Неужели четыре года спустя она разыскала меня?

Чем больше мы думаем, тем  живее наше намерение дойти до Лугов.  Но как теперь пробираться? Влево по просеке – к земляничному берегу и ручью в густой непролазной чаще  или дальше по дороге,  вспоминая, куда свернуть, чтобы наугад выйти к большой Ящере, минуя заливные луга и узенькие тропинки.

Змея приглашала туда, к ручью. Но собаки  идти не хотят. Они тянут вниз по дороге. Я останавливаю их и спрашиваю вслух ту и другую. Они отвечают молча. Единодушно.  Вилли  рванул вперед. Мимо левой просеки. Биче  –  за ним, как большая тень. А я третий. Он, маленький, ведет нас обоих.

Нет, нет,  мы не разминулись.  Мы встретились и разошлись в ожидании новой встречи.  А может быть, это последняя?  Где она – твоя  золотая корона?  Где вспыхивает и пропадает? Буду рассказывать Биче и Вилли. То, что я говорил на земляничной полянке. Все – от слова до слова. Тогда состоялась моя главная исповедь.

 

Вот она. Многое сказано. Зачем повторять? Но я повторяю. Никто не слышит, кроме собак. Елки, березы, осины, кусты справа и слева тоже прислушались. Они другие. Выросли. Расправили кроны. В полной силе. У них совсем особая жизнь. Можно послушать. Позади годы юного равнодушия. Тогда нужно было тянуться вверх. А теперь простор завоеван. Говорите друг с другом и узнавайте любого из тех, кто идет по дороге. Любого из нас. А человеческий голос – это не ветер. Мы в ответ ему говорим на своем языке. Молчанием и чуть заметным движением веток. Пусть этот голос один раздается и уходит куда-то. Надо жить и  молиться так, чтобы не было нужды исповедоваться. Или быть как ветер. Скажет и пропадет.

 

Она могла пройти только здесь. Вчера, когда к вечеру быстро темнело. Белые  колеи видны в темноте. Она шла и молчала. И те же деревья  неподвижно и безмолвно провожали ее. Ничего. Мы дойдем. У нас впереди целый день.  Я говорю и сам не слышу себя. Но слова приходят легко. И так же легко пропадают. Но они остаются там, где я их сказал. Не забывай, чтобы не возвращаться назад. Вилли тянет. Откуда в нем столько силы? Он учит – нельзя ничего забывать. Мы возвращаться не будем. Главное впереди. А ты говори. Становится легче. А будет еще лучше и веселей. По следам. По следам. Ночь была теплая и безлюдная. Вот следы сохранились. Ты не видишь? Напрасно. Мой нюх вернее глаз и отвечает словам. Говори. Говори.

Я перечисляю те случаи, поступки и мысли и многие, многие сны, после которых жизнь кажется конченной. Как их много. У исповеди необъятная память. Если не прерывать. Да, их много. Двум собакам трудно вместить.  Я  себя оставляю березам, елкам, осинам. Они спокойно принимают слова. А собаки рвутся вперед. И теперь уже Биче соревнуется с Вилли. И,  к моей радости, не может его обогнать.  Потому что я сдерживаю. Биче оглядывается недоуменно. Она вспоминает. Самое время ее отпустить. Именно так было когда-то. Почему я не отстегиваю карабин? Ведь вот и Вилли знает, куда идти. Чего хозяин боится? Нет никого. А, наверно, он думает – мы не услышим его долгие речи. Ладно. Если нужно, пусть будет, как он хочет сейчас. Легче. Легче. Он почти бежит с поводками в руках. Если даже он упадет, мы его вынесем вместе. Потащим. И он встанет и побежит.

Все повороты вправо и влево уже промелькнули. Сейчас начнется чуть заметный подъем. Белая дорога становится желтой. Песок под ногами. А вот ручей, из которого я обычно пил, возвращаясь назад. Поперек дороги закопана в землю труба. Ручей по трубе вытекает на правую сторону.  А перед этим мостиком приятная песчаная ямка, и в ней всегда хорошая, прозрачная питьевая вода.  Собаки пьют. Я замолкаю и тоже спускаюсь к ямке, зачерпываю ладонью. Мы натрое делим кусочек хлеба.

 

Вот я сажусь на бетонный выступ и отпускаю собак. Они пропадают и возвращаются. На дороге нет никого. Горькое что-то собирается у меня в груди. Я глотаю напрасно. Горечь и воду. Заедаю кусочком ржаного пахучего хлеба. Невозможно причастие. Оглядываюсь. Кажется, я один. Можно плакать. Если бы я умел. Опускаю голову. Отгоняю спазму. Ничего нельзя отогнать. Зачем я оставлял на дороге слова? Они собрались во мне.

Песчаный подъем. Справа сосняк. Самый лучший в этом лесу. Все-таки что-то удалось выразить в слове. А может быть, по другой причине полегчало. А ведь я так и не сумел разрыдаться. Мне казалось, что кто-то может услышать. Кто-то, кроме собак, елок, берез и осин. Сосны меня смутили. Выглядывают из-за густой лиственной чащи, которая тянется, как стена, вдоль дороги. Нет, сосны требуют, а не сочувствуют, как березы и ели. Слабость моя никому не нужна. Тем более, назрело что-то странное справа. Там дикий лес, в который я никогда не заглядывал. Все было темно и ровно. Вдруг. Что это? Вроде бы стволы поредели. Просветы неба. Вырубки нет. Но здесь, далеко от Лугов и железной дороги, кто-то построил избу.  Подходим. И впрямь – небольшая изба. Перед ней загородочка из тонких стволов. А за избой – малый участок, вырубленный в лесу для огорода. Хозяйство. Откуда? Здесь его не было никогда. Одно. Кто может строиться в таком одиночестве?  Лесник? У него другой хутор – ближе к поселку. Нет, здесь что-то не то.

Новая тайна? Собаки не лают. Для них ничего удивительного. Но вот Вилли остановился и посмотрел на меня. Как будто бы он довел до цели и дальше не знает, куда идти. Обогнуть избу, постучаться в дверь и спросить?  О чем? Я уже приготовился и решился. Только не в дверь, а в окно, которое выходит на лесную дорогу. Да.  Я уже хотел перепрыгнуть через канавку. И вдруг меня охватила тоска. Неужели нашел?  Неужели все, и больше уже не надо путешествовать и идти по следам. Если все найдено, то кончена жизнь – это я понимаю прекрасно. Что же такое?  Постучать в стекло и зажмурить глаза, чтобы теперь уже всерьез ничего не увидеть? Продлить хоть ненадолго то, что вроде бы не имеет конца?  Это смешно. Стучишь в стекло и не хочешь видеть. Поздно. Ты уже увидел. И теперь ничего поправить нельзя. Тебя видели тоже.

Да. За стеклом – лицо, женская голова в красном платке. На этот раз мама глядит мне прямо в глаза. Что со мной происходит?  За стеклом темно. Мама глядит сквозь тьму. В стекле отражается яркая зелень, освещенная солнцем. Отражение слепит, но сквозь него я все-таки вижу лицо. И этот красный платок и овальный вырез белого платья. Вот-вот лицо пропадет. А зеленое отраженье деревьев останется и закроет все, что можно увидеть. Радость или тоска – не пойму?  Неужели тоска сильнее? Женщина пропадает. И теперь трудно сказать, была она или только привиделась мне. Что же? Постучать в стекло. Но я не могу. Если никто не смотрит, значит, не все кончено для меня. Жду. Она сейчас опять подойдет. Глянет оттуда, и тогда постучу. Иначе  уже нельзя. Жду. Всматриваюсь сквозь яркое отражение во тьму за стеклом окна. Появись. Посмотри оттуда.

Горечь все больше и больше. Трудно дышать. Но понемногу я  понимаю: да, это конец – и уже не боюсь моей радости. Как ясно и просто. Надо всего лишь не побояться. Той радости, для которой живешь. Достижение и горечь – одно и то же. Ты не мог догадаться. Ну, вот она. И все-таки подожду. Пусть подойдет к окну. Пусть посмотрит оттуда. Нет, не подходит. И, видимо, не подойдет и не глянет. Она есть, но она там – за  изумрудным черным стеклом.

 

Мама выходит на лесную дорогу и окликает меня. Окликает, не называя по имени. Вилли медленно подходит к ней. Биче остается со мной. А я  как вкопанный. Женщина окликает меня еще раз. И я тут же забываю слова, с которыми она ко мне обратилась. Что мне ответить? Голос ее узнаю. А ведь я не слышал его больше полвека. Узнаю тот голос, каким он был для меня, пятилетнего, еще до войны. Зачем она вышла из дома? Не потому что узнала. Нет, я неузнаваем. А она узнаваема. Она, такая, уже была. А меня, взрослого, седого,  не было и быть не могло. Двадцатидвухлетний был для нее, но с тех пор я тоже на себя уже не похож.  И все-таки она меня узнает. Вот сейчас поймает мой взгляд. А потом позовет по имени. И что тогда?  Я разучился быть ребенком. Я забыл себя, пятилетнего. Но это легко. Вспоминаю.  Быстро и весело. Почему я раньше так не умел? Что? Об этом спросить мою маму? Потом. Потом. Не сейчас.

Стою. Говорю. Отвечаю. Что? Не помню. Мы говорим о другом. Я к ней обращаюсь на вы. Она  узнает, но боится прямо сказать. Вот, чтобы скрыть волнение,  посмотрела в сторону.  Молчит. Потом объясняет, зачем изба так далеко в лесу. Я  ее не могу понять и спрашиваю, сколько еще идти до деревни Луги, а, кроме того, есть ли она сама – эта деревня. Женщина смотрит, как мама, когда я говорил ей неправду. Я не выдерживал, опускал глаза и сейчас опускаю. Мама вышла, чтобы повернуть назад, к нашему дому. Вилличка весело оглядывается  на меня. Что? Возвращаемся вместе? Нет, она вернется одна. Легко понять.

Ну, скажи, скажи… Останови свою маму. У нее дела где-то в Сорочкино. За Низовской. Далеко. До Лугов оттуда полдня пешего хода. Какие дела? Откуда я знаю? Даже о них спросить не могу. И вот я произношу, наконец, нужное слово. И почему-то вновь зажмуриваю глаза.  По  тому, как Биче прижалась к моей ноге, понимаю – женщина остановилась. Она раздумывает. Она не может решиться. Наконец,  подходит ко мне.

 

Дальше – выпадение памяти. Ничего не помню и не вспоминаю. Она обнимает меня и ведет в свой дом. Какое Сорочкино?  Вилли бежит впереди – по ступеням крыльца. Биче плетется сзади.  Не хочу ничего видеть и только слышу дыхание овчарки. Не оборачиваюсь. Крыльцо. Оно совсем еще новое. Новый порог. Он окрашен в тот же цвет, что и половицы на моем чердаке. Та же по цвету новая краска. Запах. Сени. Темно. Знаю. Здесь двери – одна  против другой. В две разные комнаты.

Входим в ту, что направо. Отсюда окно глядит на лесную дорогу.  Окно большое. Но света в комнате мало. Бревенчатые стены забиты вагонкой. Такой же, как на моем чердаке. Нет никаких обоев. Стол у окна. Маленький легкий стол. Мама отодвигает его. Свет падает слева. Садись и пиши. Но мы за столом напротив друг друга. Биче – рядом. Вилли у меня на коленях. Сейчас я должен открыть матери то, что она знает сама.  Шепотом или в голос. Нужны слова.  Такие, чтобы она приняла их. Любое верное слово. Одно. И все будет кончено.

9.

Слово никак не вспоминается. Нет его. А то, что надо выразить, мама ни разу не вызывала из памяти. Но самое невероятное  –  она меня узнает и не может понять, что она моя мама. Что за чудо? Кивает головой. Снова обнимает. Ставит на стол какое-то угощение. Улыбается, вспоминая детали еще довоенной давности. На голове красный платок. Помнит отца моего. До сих пор он ее единственная любовь. Он ее муж. И вся моя жизнь до двадцати двух лет – вся  ей известна.  Впрочем,  верно ли? Я ей напоминаю – она соглашается. И не больше того. А то, что она моя мама – ей неизвестно. Удивляется, но не считает меня сумасшедшим. Напротив, готова еще и еще раз обнять.

Обнимает. Господи… То же прикосновение. Родное, как жизнь.  И все равно – сомнение. Она как будто успокаивает меня. Кивает головой, но повторяет знакомым шепотом: «Нет, я не знаю, что я твоя мама». Ну, теперь ты узнала? Да,  –  отвечает. Чувствую – ты не обманываешь. Но я бы никогда не подумала. Ну, хорошо, хорошо. А все-таки… Ты ведь вдвое старше меня. Правда? Подумай, мне только сорок. А тебе… Не говори. Знаю. Непонятно, откуда. Сообрази, такого не может быть. Что? Имеет значение? Ладно. Будем считать, что все – как ты говоришь. А хочешь – я тебе объясню. Ты как будто совсем незнакомый. Вижу тебя второй раз. Позавчера и сегодня. Но я, как увидела из окна, сразу вышла к тебе.

Да, вышла к тебе. Это я придумала, что мне что-то нужно в Сорочкино. Придумала и пошла бы, если бы ты не сказал то самое слово. Не помню, какое. Ты сказал, и я поняла, что уже давно тебя ожидаю. Как сына, которого потеряла. Ты мне родной, но я думала, что ты  все-таки для меня кто-то другой. И вот оказалось – я твоя мама. Ну, пусть так и будет. А я расскажу, если хочешь, все о себе. Ты узнаешь. Потом. Сейчас  не до этого. Наверно, ты прав. Надо привыкнуть к мысли. Я слишком долго ждала. Боже, сколько пришлось пережить. Я потеряла… мужа и сына. Какого мужа? Моего отца? Нет, у меня был другой муж. Тоже как твой отец. Поэтому я соглашаюсь. Помню. Признаю все, что ты говоришь. И чем дальше, тем больше.

 

Я ждала, что кто-то вот так же придет ко мне, и мы сядем за этот столик. И я угощу родного гостя – чем бог послал. И мне станет легче, полегчает, как нам сейчас. Как тебе полегчало.  Счастья много, если его не отталкивать и не гнать от себя.  Я жила для него, для такого счастья. Хочешь, я тебе скажу, и кончим наш разговор. Я ведь ошиблась всего несколько раз. Но совесть моя спокойна. Я не виновата в том, что потеряла мужа и сына.  Так было и с твоей матерью.  Ты согласен, потому что я для тебя это она. Может быть. Но ты чувствуешь свою вину перед ней? Да? Чувствуешь? Буду говорить по-твоему. Ладно. Ты прав, наверно. Расскажи мне все… Или прервем разговор? Чуть было не сказала: «сынок»…  Ты прав. Я чего-то не знаю. Давай не будем об этом.  Расскажи мне все. Нет, не надо. Я знаю и так.

 

Ты, как был в детстве, так и остался человеком большого труда. Не  смейся и не качай головой. Остался. Но ты знаешь, насколько  жутко и больно тому, кто трудится подобно тебе. Надо жить, а жить это значит видеть все и на все отвечать любовью. В тебе это было всегда. Но труд отвлекает от жизни. Люди перестают видеть и слышать то, что происходит с теми, кто ближе всего на свете. То, что вокруг, обгоняет их. Так  и с тобой. Мне было больно, и ты не почувствовал мою боль в ту минуту. Потому и побежал не туда. И даже не побежал, а пошел. А потом испугался. Побежал еще быстрее, как надо. Но было уже поздно. Тебя мучает память о кислородной подушке. В ней была моя жизнь. И я знала, что ты опоздаешь. Боль отпустила меня. Я словно видела, как ты бежишь. Ты повторял себе, что все обойдется. А на самом деле во мне уже что-то оборвалось. Боль отпустила, потому что я привыкала к новому состоянию наступающей смерти. Она уже наступила, но я  еще могла видеть и слышать. Надо было, чтобы только ты успел добежать до меня с этой подушкой. Ты мог меня застать и застал. И тут голова моя повалилась набок. Я знала, но уже не видела и не слышала. Или нет, я уже видела и слышала совсем другое, а знала, что ты стоишь рядом со мной. Подушка упала у тебя из рук. Ты опоздал и  потом в конце концов понял все, что случилось. Ты, сынок, не добежал до меня. Ты и тогда трудился над какой-то фразой, сам не зная об этом. А я уходила все дальше и дальше.

Почему у тебя две собаки?  Не могу объяснить, как мне приятно, что они рядом с тобой. У меня своя жизнь, и то, что я тебе рассказала, это всего лишь твои слова, которые ты хочешь мне сказать и скажешь, если успеешь добежать и догонишь меня. Делать это надо сейчас. И тогда ты поправишь то, что пока поправить могут они.  Вот они смотрят. Уж они, поверь, не упустят меня. Черная думает о другом. Как я, когда проходила мимо тебя. А шоколадный дышит близкой любовью. Ну, положи голову, закрой свои карие глазки, подремли хоть немного. Нет,  он сторожит меня. И скоро догадается, что надо сделать. У меня ведь была собака. Большая овчарка – такая, как эта. Я тогда жила в деревне Луги.  В избе, самой дальней от песчаной дороги.  Ты ни разу не дошел до меня. А я тебя ожидала. Эта избушка совсем другая. Но там был такой столик и такое окно. Ты мотаешь головой. Собаки насторожились. Постарайся, чтобы та и другая не покидали тебя. Тогда мы сможем, хотя бы изредка, видеть друг друга. Ты узнаешь все  о  моей жизни. Покушай. Твой любимый стакан сметаны и кусок черного хлеба. Я знаю, что тебе нужно. Подожди – овчарке дам кукурузной каши. А шоколадному Вилли то, что он любит. Прямо здесь. В сени они не пойдут. Не только Вилли, но и Биче.

 

В комнате мало света. Но отсюда я хорошо вижу всех, кто идет по дороге.  Ты посиди. Подумай. Не огорчайся. Почему Биче оглядывается на дверь? Там нет никого.  Ты уже здесь. А та моя собака пропала. Как? Не надо рассказывать. Тогда я решила переехать в Сорочкино. Подальше. Дом прямо на берегу Ящеры. Там, далеко. Я и теперь в нем живу. А эта избушка  –   совсем другое. Собака пропала. Давно. Вот она вернулась ко мне.

Зачем ты удивляешься, что я все это знаю. Ты ведь мне объяснил. Ты что? –  не заметил? Остальное – совсем нетрудно понять. Кушай. Кушай. Бери пример с Вилли и Биче. Ты так их назвал? Смотри, как они едят. А я  будто нарочно сварила целую кастрюлю кукурузной каши. Зачем – не знаю. Она остыла. Но она еще теплая. Собаке хватит. Последнее время – я делаю что-то – не знаю зачем. Вот хотела идти в Сорочкино. А по правде – ждала тебя. Хожу из дома в дом, по этой дороге. Третий день я хожу. А что ты все спрашиваешь о Лугах? Я там не была много лет. И больше туда не пойду. И ты успокойся. То, чем ты виноват перед мамой, еще повторится не раз. Почему ты решил, что кто-то отпустит вину? Нет, она останется, и  с ней надо жить. Вот я живу – без вины. И твоя мама ни в чем не была виновата. Я все знаю о ней. Можешь поверить. Говорю, как на исповеди. Но жизнь – это сплошная боль – для тех, кто способен чувствовать боль. Мы с тобой – чувствуем. И боль наша – одна. Как получилось – не знаю. Твоя и моя.

 

Кто-то построил в лесу избу для меня. Сказка. Все здесь есть. Продукты ношу из Сорочкино. Кто-то любит меня. А может быть, нет. Изба появилась. Этот кто-то меня позвал.  А сам он здесь, когда я ухожу. Неужели тебе интересно все это слушать? Возвращаюсь – дрова нарублены. Сложены в нашем сарайчике. Ладно. Пока больше не прибавлю ни слова. Новая та же самая боль. Ты вспоминаешь, как один старый художник, после смерти отца твоего, полюбил твою маму, а ты помешал. Ты сделал так, что они из-за тебя не стали жить вместе. Почему так случилось? Ты виноват. Ладно. Ладно. Мама  решила. Сама. Ты ей помог. Ты был доволен, почувствовал силу свою. Мама в душе благодарила тебя. Нет, у меня жизнь другая. Не надо сравнивать. Но я почему-то ждала, когда вы придете – втроем. И вот мы встретились в поле вчера. Помнишь?  Я шла из Сорочкино. Увидела вас. Поспешила сюда. И стала ждать. И дождалась.

 

Ты спрашиваешь меня, что было ночью?  А почему ты об этом спросил? А… Ты опять объясняешь. А я уже поняла. Без твоих слов. Там, где вы живете. На чердаке. Целую ночь. Вот почему я ждала, что вы придете сегодня. Вот почему сварила кашу. Приготовила корм. Понемногу все станет понятно. Вы не спешите. Вот шоколадный никуда не хочет идти. Вот он прыгнул к тебе на колени. Свернулся. А за окном тишина. Мама твоя любила такое затишье в лесу. Да, да. Конечно. Я твоя мама. А до войны в Лугах была церковь. Мне говорили. Кажется иногда, что она и сейчас там стоит. Посредине. Вы тогда проезжали в поезде мимо станции и мимо дальних Лугов. Мимо того поселка, где забытая церковь стояла.

Ее забыли разрушить. Сто пятый километр. Там  текла особая жизнь. Меня тогда еще не было. Храм разрушили после войны. Вы ничего не знали. И я не могла знать. Но мама твоя догадывалась. Точно так же, как я сейчас. И было ей горько и больно. Горько не за себя. А за то, чего мы не знаем. Она думала о первом погибшем сыне. А ты, второй, сидел рядом с ней у окна. И смотрел в ту сторону, где за лесною глушью, в тумане, за извивами Ящеры, жил неизвестный поселок. Поезд летел мимо. И ей было горько и больно.

 

Ты спрашиваешь, как я потеряла мужа и сына. Ты все хочешь знать о своей маме. Спроси о сто пятом километре. Как мы здесь оказались. А лучше подумай сам. Вы проскочили. А нам уже давно выпала судьба поселиться в этих местах. Я еще не родилась. А потом война. Здесь были немцы. Они  доехали до Лугов. По большой дороге. Они стояли в Низовской и в Лугах.  А по болотам и  лесам вдоль Ящеры и в глуши – партизаны, целое  партизанское царство. Немцы боялись Ящеры, болот и лесов. И вот здесь, этого места они боялись. Тропка узкая. А вправо и влево – опасно. То, что происходило там, на лесной речке, не знает никто. А теперь в еловой чаще на горке ты видишь остатки замшелой партизанской землянки. Но это все ты знаешь и сам. Я это знаю, как ты, как знала бы мама твоя. Но вы проскочили мимо. А вот моя мама жила здесь. И только. Вся разница. Остальное похоже, как если бы это была одна судьба. А потом я училась и была учительницей. Ты сам учитель всю жизнь. В Лугах строили школу. Меня послали сюда. Потом укрупнили школу в Низовской.  Я работала там, пока ее не сожгли. Два года назад. А еще раньше сгорел мост через Ящеру – почти прямо перед Лугами. Я уже тогда не ходила этой дорогой. Я тогда жила в Сорочкино. Ты знаешь. Не нужно об этом. Ведь мы понимаем друг друга.

Нужны иные слова. Тебе кажется, что нет ни этой избы, ни меня. В красном платке. Нет меня. Твоей мамы. А ты не сидишь у окна за столиком напротив меня, а стоишь с двумя собаками на лесной дороге. Вполне возможно.  Думай, как хочешь. Но ты не станешь так думать. Лесное затишье. Крыша над головой. Запах жилья, дерева, краски. Запах каши. Той, которой уже не осталось. Миска вылизана до конца. Можешь потрогать. Овчарку нельзя обмануть. Хочешь – спроси у нее. А твой шоколадный Вилли не мог бы заснуть, покушав любимого корма. Я  припасла еду, ожидая тебя. Вот он спит у тебя на коленях. Как дома. Да это и есть твой дом. Только ты не ищи его в далеких Лугах, где я уже не живу давно. Приходи сюда завтра. А сейчас – взгляни поскорее в окно. Погода меняется. Было такое прекрасное утро. Небо стало густым, непроглядным. Или гроза или дождь. Успеешь вернуться домой. Из дома в дом. А в Луги не надо идти. Что? Почему? Не надо. Не надо. Овчарка дышит прерывисто. И даже свистит и стонет в голос. И если ты встанешь – она сорвется с места. Не смотри на нее. Так хорошо и уютно. Переждать любой дождь и грозу.  Но я знаю – теперь она поведет тебя и Вилли в самую глушь. Ей легко, а вы пострадаете оба. Здесь, в глуши и в низине, особенно по берегу Ящеры, там, далеко, ужасные грозы. Там почему-то бродят и сгущаются тучи. Там, если попадете под ливень,  –  страшно подумать. Пережди здесь. Ты еще не все сказал. Если раздумаешь, сворачивай назад и постучи в это окно. Я никуда не уйду.

Знаю – ты не свернешь. Собака тебя не отпустит. Что-то случилось в глуши, в лесу, у ручья, на земляничной полянке. Что-то сейчас происходит. Нет, еще не произошло. Успокойся. Видишь – собака легла. Миновало. Овчарка закрыла глаза. Сиди. Слушай и не говори. Люблю затишье перед грозой.  И твоя мама любила. И сын мой любил.

Мама тебе  еще во время войны, когда вы жили в Киргизии, рассказывала  о том, как погиб твой брат и как через два года после смерти его  родился ты. Она все говорила тебе – шестилетнему. Вспомни, что было с тобой, когда ты слышал ее рассказ. Вот еще одна тайна. И еще одна большая вина. Ты слушал тихий голос мамы – такой же, как у меня сейчас – и ты боялся взглянуть на нее, ты ничего не хотел видеть, ты думал, что она что-нибудь скажет о тебе. Скажет о том, чего ты боялся. Ведь если бы не погиб твой брат, быть может, и ты бы не мог родиться. Мальчик погиб, когда ему исполнилось одиннадцать лет. А тебе шесть, и ты живешь вместо него. Ты другой, но для мамы ты…  Кто  может понять? Никто на свете… Одна только я. И твоя Наташа. Она понимает.

Помнишь, мама что-то шила, а ты сидел рядом с ней. Отец твой писал этюд на веранде. Погода портилась. Вот как сейчас. Отец кончит работу и войдет в комнату. Надо спешить и кое-что еще досказать шестилетнему сыну. Вот он слушает. Притих. Что будет в его душе, если мальчик поймет? И ты понял не до конца, и только сейчас можешь утолить свою вольную или невольную вину за то, что тогда не понял. А перед кем вина? Я не знаю. Наверно, передо мной. Мама страдала, и я страдаю той же болью и той же тоской. И она любила тебя, как даже мама любить не может. А ты чувствовал ее любовь и был счастлив и радовался, как может радоваться шестилетний ребенок. Но ты знал о страдании матери. Вот вы вернулись в Ленинград после Победы. И вырос  ты и  ни разу не сказал маме то, что нужно было сказать. Ты откладывал. Ты опоздал.

А сейчас, в этой избушке, можешь исправить свой грех, искупить вину. Ты уже исправил. Потому  что я все за тебя сказала. Ты молчишь и молчал, пока я говорила с тобой. Ну, конечно. Я простила… Но ты правильно понял, что никакому греху искупленья не будет. Я отпустила. Но ты не принял. Не покачивай головой.  Не  улыбайся. От мамы не скроешь. Давай о другом. Ты виноват. Но ты ведь ни разу не говорил маме ни об одном из своих грехов перед ней. Даже когда признавался и просил прощенья. Было несколько раз. Такой характер.  А со мною легко. Ты молчишь, потому что я  говорю и рассказываю все о тебе. Твоими словами. Соглашайся. Кивай головой. Собаки следят за каждым твоим движеньем. И повторяют его движением глаз.  Давай о другом. О твоем брате. О моем сыне.

Мама ни разу не заплакала при тебе о нем. До твоего рождения два года прошло. Все выплакала. И я не заплачу. Тоже два года. А может быть,  еще больше двух лет. Не приведи бог… Но, как видишь, мы встретились. Овчарка подходит ко мне.  Кладет мне голову на колени. Что?  Признала? Нет, еще не настала минута. Не надо смотреть ей в глаза. Признает…

А ты не боишься?..  Ну, давай…  Прошепчи то, что не произносил целую жизнь.  Биче твоя говорит глазами.  Но она не признала… Что это?  Ресницы блестят, как будто в них набегают слезы. Ты помнишь? Тихо. В комнате – полутьма. Стакан со сметаной так и не тронут. Лиловый мрак за окном.  Дождя долго не будет.  Хлеб на столе. Поешь и возьми в дорогу.

 

Ты по-прежнему думаешь много?.. Больше, чем нужно для дела. Мама твоя тоже любила так думать. Ты сидишь рядом. Она размышляет вслух. Ты удивительно долго, почти без времени, слушал ее. И думал сам. И был с нею согласен во всем. Таких сыновей мало. Это я тебе говорю. Но мама твоя думала так же. А ты слушал и размышлял о ней. И о том, что таких матерей больше нет. Как видишь, ты ошибался. Вот сейчас происходит все то, что было тогда. Я говорю. Ты молчишь. И ты согласен со мной. Но думаешь – такого  не может быть. Никто никогда не поверит, если  расскажешь об этом. Наташа поверит. Она уже знает. И потому отпустила тебя. И дала вам троим хлеб на дорогу.

Она ведь – помнишь? – видела маму твою. Больную. Незадолго до смерти. Мама догадывалась, как дальше пойдет вся твоя жизнь вместе с молодой и красивой женой. Как вы будете счастливы. Она успела ее полюбить. А Наташа во всем понимала маму твою. Ничего или почти ничего не зная о ней.  Мама ей что-то передала. В последние минуты, когда ты бежал за кислородной подушкой, а боль отпустила, она подумала, что Наташа стоит рядом и, душой повторяя мою смерть, ждет,  когда ты придешь. Врач закрывает свой чемоданчик, он уже ничего сделать не может. Он долго ждал и смотрел на часы. На самом деле рядом Наташи не было. Но мама, закрыв глаза, вообразила ее и что-то мысленно ей прошептала. Тихим шепотом, как я  прошептала сейчас.

Неужели мы не увидимся больше?  Ты все-таки прибежал из аптеки. Мама еще могла разглядеть лицо и руки твои. А у меня впереди годы и годы жизни. Кто знает, что будет со мной? Кто проводит меня? Я вас провожаю. Но ты Наташе не говори. Хорошо, что она знает не все. У нее много забот. Помнишь, мама тебе признавалась, что, когда ты женишься, она будет жить от тебя отдельно, чтобы вам не мешать? Вы даже хотели в вашей старой квартире, там, в Ленинграде, разгородить комнату надвое. Чтобы в большой разгороженной комнате был узкий проход в малую комнату. Помнишь? Нет, забыл и вспомнить не можешь.

Смешные. Разве вы могли так отгораживать себя друг от друга?  Надо было по-моему. Посмотри на мою избу. У меня есть еще одна комната. Мы туда не пойдем. Это комната сына. Того, которого нет. Собаки оглядываются. Тихо. Спокойно. Я туда захожу одна. Мой сын в той комнате не жил. Ведь и домика этого не было.  Посидим здесь немного.  Собаки уснули. Биче спит, положив голову мне на колени. Черные веки закрыты.  Ресницы еще мокрые, полные слез.

Темнеет. Я знаю, ты будешь сюда приходить.  Быть может, когда-нибудь мы зайдем и в комнату сына. Когда-нибудь. Я молода, счастлива и свободна для новой жизни. А ты проводишь меня.  И больше сюда не заглянешь. Так надо. Появится  тот, кто любит меня. И начнется долгая жизнь. Та, что мы считаем нормальной. А люди станут вновь незнакомы друг другу. Мы не раз встретимся и не узнаем о том. Я уже не буду ходить в Сорочкино. А ты,  на лесной дорожке, никого не увидишь за этим окном.

 

Исповедь затянулась. Пора собираться. Не сказано многое. А то, что ты прошепчешь в пути, я не услышу. Боже мой… Почему нельзя подождать? Я не хочу, чтобы вы уходили.  Дождалась. Остальное неважно. Когда-то Наташа, с которой, помнишь, вы на два года расстались, при случайной встрече, сообщила тебе в ответ на вопрос, «как дела», что у нее все хорошо и что все так и будет, она, может быть, выйдет замуж, наверное, выйдет.  И это для нее так же неважно, как мне сейчас. Могу напомнить место на улице, где вы стояли. Не надо?  Конечно, ты знаешь его, это место. А Наташа – забыла. Не уходите. Тогда можно было поправить. И вы поправили. Новая случайная встреча. Но если вы уйдете сейчас, в эту минуту, боюсь, уже никто ничего не изменит. И то, что неважно, произойдет.

Хочешь, я расскажу, открою – иначе ты никогда не узнаешь, если оставишь сейчас маму свою. То, что она тебе прошептать не успела и унесла с собой за черту, которую мы перешагнули сегодня. Если одним словом, произошло великое чудо. Самое важное в жизни людей. Ради него стоит жить. Все остальные события и чудеса печальны, и лучше бы не было их.  Я знаю, почему вы уходите. Чтобы чудо не кончилось. Чтобы ты не увидел, как я уйду навсегда. И будет одна эта чужая лесная избушка. Без меня и без вас. А вы продолжите путь в Луги, оставив за собой пустоту. Вот о чем ты подумал… Ты не можешь вновь пережить прощание с матерью. Лучше поторопиться раньше страшной минуты. Глупый. Не делай новой ошибки.

Мрак за окном все гуще. Удивительно, почему дождя нет и не будет. Гроза-поджигатель медлит. В лесу темно и тепло. Недаром всю ночь до утра стоял непроглядный туман. Как будто небо спустилось на землю. Или как будто белое хотело унести землю с собой.  Теперь не так. Целый день впереди. Ты, читатель Гомера и Данте: Андромаха, рыдая, молвила Гектору, что он ей и мать, и отец, и брат и супруг. То же самое в своей молитве повторяет Наташа, ожидая тебя. А я  буду сидеть одна в полутьме этой комнаты и думать о том, что тебе сказать не успела.   Улыбаешься моим неловким словам? Улыбайся. А ведь это  последняя мысль мамы твоей, когда ее отпустила боль. Содрогнись и успокойся. Ты не тронул стакан со сметаной. Подожди, посиди и покушай.

Проснулась овчарка. Поставила уши. Наконец-то она признала меня. Ведь она сбежала два года назад. Еще из Сорочкино. Потом вернулась и вновь  убежала позавчера. А потом, когда я в поле шла мимо вас, она сделала вид, что не знает меня. И здесь, в моей новой избушке, она  продолжает быть незнакомой, чужой. И я терплю и тоже делаю вид. А сейчас, когда вы уходите, смотри, смотри – что с ней такое? Что делается и что будет сейчас? А ну – собери  все свои силы.

Я знаю ее. Ты не пытайся ей помешать. Она  хочет проститься. А ты закрой глаза и вспомни, как тогда в городе, в старой квартире, она бросалась к тебе. Ты помнишь?  Не надо смотреть. Не надо вслушиваться. Все происходит в той комнате. Биче расстается и со мной, и с сыном моим, которого не видела никогда. Подожди. Еще подожди. Остальное она доскажет вам обоим потом. Скоро. Сегодня.

10.

Мама ошиблась. Я не спешу. Мне хочется еще побыть в ее доме. Но Биче рванулась к порогу, не дождавшись меня. И вот мы втроем на той же дороге. Избушка уже за спиной. Пропала. Биче ведет. А я  понять не могу, в какую сторону – к железной дороге или к Лугам. Как будто идем назад. Но вот потянула вправо. А, наконец понимаю. Просека. Здесь по краям тропинки ровные высокие сосны. Теперь их вырубили. Страшно смотреть. Одиноко стоят самые тоненькие. А кругом желтые щепки, опилки. Что со мной? Никаких опилок и щепок. Они уже заросли. Синие сосенки. Чуть выше меня.  Белый мох. Нет, щепки все же остались.  Поскорей бы пройти это место. Биче спешит. Вилли весело догоняет ее. А я поспеваю бегом.

 

Погружение. Вот оно. Осматривай Ад, Чистилище, Рай.  Собирай в душе всю нашу историю. Пока еще время есть. Лиловое небо касается верхушек деревьев. Как будто опирается прямо на них. Ветра нет. Сухо и тепло.  Черничник шумит под ногами. Ягод много. Черная россыпь зрелой черники. Обычно срываю хоть ягодку, чтобы, как в сказке, поблагодарить и уважить лесное богатство. Теперь на бегу долго не удается. Но вот, наконец, полная горсть. Пробую. Никогда еще не было так вкусно и сладко. Вспоминаю. Ведь я не покушал у мамы. Почему?  Наверно,  время тогда задерживалось, а потом рвануло, чтобы себя перегнать. Не до того. Ладно. Может быть, на обратном пути…  Хлеб забыл на столе. Мама сидит и ждет.

Чувствую, что возврата не будет. Круги Ада мелькают, как стволы тоненьких сосен. Вот потемнело. Кончилась вырубка. Здесь пока еще одни молодые сосны. В самом деле, я теряю счет кругам нисхождения в бездну. В каждом из миров своя воронка и свой проводник. Он ведет один-единственный раз. Оглядывайся. Наблюдай и запоминай. Виноват. Виноват. А теперь не моя вина. Это уже что-то чужое. Кого ты смешишь? Сегодня ты потерял границы. Кончилось твое и мое. Мама тебе объяснила. Вот еловая чаща. Дальше ниже и ниже. А кусты разрослись. Они сомкнулись и закрывают знакомую тропку. Биче не замечает. Вилли красивыми затяжными прыжками поспевает за ней. Поводки разрывают сплетение веток. Бегу, согнувшись. Ныряю и продираюсь. Вот он, черный ручей. Как странно. Вода куда-то ушла. Черно-синий цвет вязкого дна. Сейчас раздвину последний куст и выберусь на бережок земляничной полянки.

Поводок провисает. Биче остановилась. Вилли еще рвется вперед. Я  сразу теряю зрение. Под ногами твердый подъем. Сбилось дыхание. Подожди. Подожди. Еще подожди. Успеешь открыть глаза. Открываю. Так темно… Почти на ощупь различаю желтые, зеленые пятна земляничных кустов, замшелые старые кочки, пни, а налево – самый высокий, развалившийся пень, его обвивают извивы черно-синей змеи. Той самой.  Биче стоит над ней, потом садится рядом. Спиной ко мне. Дышит прерывисто. Громко.  Вилли заплакал и замолчал. Мы долго, очень долго стоим. Петь незачем. Кто-то убил нашу лесную царицу.

Я ведь ее просил четыре года назад, чтобы она вернула оттуда моего убитого сына. Она была ближе к подземным кругам погружения. А я стоял на поверхности земляничного берега над черным ручьем. Она лежала на пне, обвивая его, как сейчас. И мне показалось, мелькнула тогда золотая корона.  Это слезы мои мешали мне видеть. Но царица приподняла тогда свою голову, и я по-детски поверил, что она исполнит просьбу мою. Так и случилось. Он приходил. Потом стал пропадать и вновь появляться. Потом вовсе пропал, но остался где-то рядом со мной.

Надо было опять попросить. Она сама вышла навстречу. Она звала. Я опоздал, как десять лет назад, когда убили его в Петербурге, в нашем подъезде. Двадцать пять минут опоздания. А предчувствие было такое, как и сейчас. Теперь уже некого попросить. Только его самого. Я прошу. А он не выходит. Вот и сейчас он где-то здесь. Но мы его не увидим. Я понимаю. Он хочет, чтобы я жил без его появления. Зачем? Не знаю. Царица могла объяснить.

Ну, хватит. Мне простительно верить в эту лесную сказку. Но вот собаки. Они поверили тоже. Тишина, какой  никогда не бывало. Нет ни ближнего,  ни дальнего шума. Уже не поправишь. Надо нести этот образ в себе. Разгадку тайны. Погружение оттуда сюда. Господи, вот оно – откровение. Мертвая царица все-таки выполнила свое обещание. Тогда – живая, с бусинками глаз,  и теперь – не глядя в ответ, черная, с разбитой головой,  без короны.

Я нарушаю тишину, собираю охапками палые ветки, мох, траву, земляничные листья и насыпаю холмик над убитой змеей. Никто не подумает, что это могила. Только мы втроем знаем о том, что случилось. Вилли снова заплакал. Биче молчит. Что-то кончилось. Первое, что завершилось. Но я вдруг чувствую, что мне как будто какой-то голос что-то говорит, повторяет в той же лесной тишине. Терпеливо. Одно и то же. И вот я слышу и узнаю. Царица поступила по-царски. А я?  Надо идти. Собаки вдруг срываются с места. Надо снова бежать.

Нет, мы идем спокойно. Как будто вновь куда-то опаздываем. Мы трое устали от опозданий.  Сил много. Больше, чем было. Но так сразу – не можем. Не только я, но и они. Обе мои собаки. Биче ведет по-прежнему. С каждым шагом все более мощно и быстро. Иду, как будто бы осененный моим новым нездешним знанием. Даже приговоренный успокаивается на таком пути.

Конечно, мы заглянули  сейчас в самый последний круг погружения. Теперь выходим куда-то. Оттуда сюда. Вот ее последний царский завет. В жизни, в путешествии по загробному миру и в нашей истории наступает черта, за которой – всеобщее  возвращение. Трудно понять. И не нужно. Потому что уже понято все. Спеши – не  спеши. Ты все равно не опоздаешь. Ты придешь и увидишь, наконец, то, к чему так долго спешил.

Там кончится исповедь. Там собаки твои отдохнут. А ты упадешь на землю. И заснешь – после дня и бессонной ночи. Ты упадешь прямо в траву. В синюю густую траву. И она скроет всего тебя.

 

Кто он – тот, кто убил? Где его след? Мне кажется, он везде. Биче след потеряла. Я отпускаю собаку. Она стоит на месте. Потом возвращается к ручью. Понимает, что не могла раньше поймать его след, ибо не знала, что он убил. Поняла это и догоняет нас. Идет впереди спокойно, без всякой мысли.

Но вдруг догадка. А потом – озарение. Вот он – след. По нему надо спешить. Тот, кто убил, уже далеко. Но он обнаружен. И теперь не уйдет.     Вилли согласен. Рвется туда же. Может быть, снять с поводка?  Биче свободна. Он догонит ее. И поведет за собой безоглядно. А я собьюсь. И буду ждать, когда они возвратятся. Нет, Вилли, веди меня вслед за Биче. Я крепко держу  вертушку  и не освобождаю красную ленточку поводка. Бегу, как только умею.

И, словно в погоне за кислородной подушкой, вот я снова уже без сил. Останавливаюсь и задыхаюсь. Сострадательный Вилли садится передо мной   там, где чуть видные тропки перепутаны в темном и низкорослом еловом лесу. Нужно угадывать. Биче уже угадала. Вилли ждет, пока я отдохну, и сразу берет ее след. Какой молодец. Можно было бы по-собачьи прямо ломить сквозь непролазную чащу кустов по давно заросшей дорожке на Ящеру. Нет, он жалеет меня, огибает кусты и угадывает нужную тропку в обход. Из-за меня мы теряем время. Но как же обойтись без меня.

Большой крюк. Вот прекрасное черничное место. Сказочная полянка, там росли молодые добрые елочки, и можно было спокойно лечь на давно заросшую кочку, мягкую, моховую и пригоршнями собирать черную от спелости ягоду. Но теперь полянку уже не узнать. Елочки разрослись и перестали быть добрыми. Ни лечь, ни пройти. Путаюсь и  спотыкаюсь. Вилли красиво прыгает через ветки. Меня продирает сквозь них красная ленточка поводка. Вот и Биче нас ждет. Мы отдышались и входим в старый еловый бор. Здесь тоже много черники, но людей нет, Низовская недалеко.

Никогда еще не было в этом лесу так черно и мрачно средь белого дня. Погода. Люди сидят по домам, а дождя все нет и грома не слышно. Вот справа чуть приметная горка,  остатки партизанской землянки. Я сворачиваю. Пробираюсь к ней. Стою. Бревна сгнили. Мхом обозначена яма, заваленная от времени и усеянная до краев желтыми еловыми иглами. Немцы сюда не дошли. Но тот, кто убил змею, прошел где-то здесь. Обе собаки знают. След не потерян.

Почему я раньше боялся этой землянки и разглядывал ее чуть-чуть издалека?  Вилли и Биче ждут. Пора. Мы идем и уже не бежим.  Препятствий нет. Еловый бор. Земля немного подымается в сторону поселка. Дальше надо пересечь большую просеку и вовремя повернуть назад прямо к Ящере и там вдоль речки, петляя вправо и влево, долго, весь день, путешествовать мимо заливных лугов и сквозь чащи, наблюдая, как на глазах расширяется русло реки,  пока не услышим справа шум порогов и пока не выйдем к остаткам деревянных быков, прежде начиненных камнями. Там река шумит, как в горах. Там переправа по дну и булыжникам в бурной воде. Тот, кто убил змею, сжег мост через Ящеру. На том берегу его след.

Погромыхивает. Гроза оттуда, куда мы идем. Но мы уже у реки. Ящера уводит к дальней деревне. В небо я не смотрю. Оно страшно. В синей толще – никакого  просвета. Речка совсем почернела. Душно и сухо. Течение мелкой и глубокой воды провожает нас. Мы обгоняем его. Красивые места. Но листва словно черно-белая. Зелень пропала. Скоро заливные луга. И какого они будут цвета? Вилли – впервые. Биче узнает этот путь. Овчарка свободна. Забегает вперед. Нет, все-таки мир остается темно-зеленым, а река темно-синей. Благодаря собаке. Боже, как она красива, когда вполоборота оглядывается и поджидает нас.

Не выдерживаю. Отпускаю Вилли. Пока не страшно. Речка рядом. Вон вдали на зеленом лугу черное пятно и шоколадное пятнышко. На каком берегу? До сих пор можно идти и по тому берегу Ящеры. Однажды мы пробовали. Вот здесь поворот. Мостика нет. Вода черная и глубокая. Мы сняли с себя всю одежду и по грудку,  нащупывая дно, выбрели вброд. Я, Наташа и Миша. Перебрались и какое-то время пребывали в раю. У мамы купальник. А мы сделали опоясания. Долго не одевались. Разводили костер. Бегали по кромке луга. Биче прыгала вместе с нами. Пока не высохла.

Справа стена кустов и лес. Ищу следы того, что было пятнадцать лет назад. Где-то здесь ископаемые остатки потушенного костра. Черный водоворот реки. В нем, только в нем, в этой маленькой черной воронке, в том, как она крутит воду, запись голосов прежнего нашего счастья. Биче тогда не была опасна Мише. Никакой аллергии. Собака не виновата в том, что она собака. Да, мы были счастливы где угодно. И счастливы здесь. Биче узнала. Остановилась. Постояла на берегу. Потом пробежалась туда и обратно. Все в памяти. Память о счастье. Вилли прижался ко мне. Попросился на руки. Вот я его поднял. Он лижет мне губы, глаза, нос. Чтобы я не смотрел или чтобы поймать мой взгляд.

Возврат и рывок вперед. В этом все дело. Тогда  одна собака, а теперь две. Разного цвета. Обе рядом. Счастье?  Да. Но мы одни.  Наташа дома. Ждет и плачет. Мама в избушке. Миши нет и не будет сегодня. И завтра. И никогда. Гром далеко и понемногу стихает. Надо идти.  Дальше и дальше. Глубже и глубже. Кусты и березы, осины, стоя, плывут нам навстречу. Земля бежит под ногами. А мы не замечаем ее и уже остановиться не можем.

Вот влево большая сосна, у которой когда-то я простоял целую ночь над самой рекой, над обрывом. Наверно, такое приснилось. Но я не придумал. Сейчас и она проплывает мимо и остается одна. Тогда мы с ней были вдвоем. А теперь  трое. И не надо стоять. В этом все дело. Утра мы не дождемся. И когда наступит оно?  Прежде, проходя мимо, я хотел здесь у ее ствола просидеть всю ночь до рассвета. Оглядываюсь на прощанье.

Собаки пропали. Исчезли обе. Впереди кустарник-бурелом. По берегу давно никто не ходил. Кусты лежат поперек скользкой дорожки. Лежат, не пускают. Где глубокий ручей, втекающий в Ящеру? Не вижу. Как его перепрыгнуть?  Забыл. Попадаю ногой прямо в глубокую воду. Холодная. Долго в чаще иду один. Вот открытый простор. Пути никакого. Все заросло.

 

На том берегу вдали прежние сухие деревья. Подымают голые сучья, как вставшие из земли гоголевские мертвецы. А передо мной простор, поросший репейником. Когда он успел вырасти?  Как продираться?  Где след убийцы? Куда исчезли собаки? Жду. И – вот  удивительно! – выглядывают, раздвигая толстые колкие стебли,  порознь и вовсе из разных мест. Черная Биче и шоколадный Вилли. Да, тот, кто убил, везде. Попробуй найди.  Обе собаки запутались и возвратились. Иду моим, третьим путем. Вилли и Биче – за мной.

Иду наугад. Натянул рукава на кисти рук. Раздвигаю колючки. Вот, наконец, овраг. Вниз и вверх. А там неожиданно, если  поглядеть между стволов знакомых берез, покатый обрыв и во всю черную ширину – глубокое, древнее русло Ящеры. Там никакой зелени. Прямо на дне мелькает вода, и под крышей деревьев расходятся темные берега.  После внезапного поворота –  Ящера наша – совсем другая. Была речка. Теперь это река.

Вода начинает шуметь по камням. Скоро пороги. А по берегу – твердые колеи тележных колес. Покрыты мхом. А слева зеленые холмики над обрывом. Там бывают грибы. Кроны  старых осин высоко в небе над головой. Ни одной березы и елки. Почему-то раньше чудилось преодоление.  Земной рай в Чистилище на гравюре Доре. Глупая сказка. Полагаю – во время грозы тут особенно страшно. Последнее испытание. Почему нет никаких следов присутствия человека? Покинутый всеми просторный путь. На лужах зеленая ряска. Не видно воды. Там, где прежде красиво отражались деревья.

Какой-то голос шепчет. А что – непонятно. Вилли, Биче, вы слышите? Нет, не слышат. Еще страшнее. Чудится только мне. Зачем? Не хочу. То место, о котором я так мечтал,  –  неприветливо. Невольно произношу: неужели я здесь?  Вилли устал. Потому что не знает, что дальше. Аллея высоких деревьев, прямая, как берег. И вот уже  просвет подернут сиреневой дымкой. Дождь или предвестье дождя. Сильный удар грома над головой. Но это случайно. Больше такого не будет, пока песчаный подъем не выведет нас к тому, что осталось от моста, который сожгли.

Биче знает, куда бежит, но след совсем потеряла. А я думаю, думаю без конца о том, как зарастает наша земля. Откровение? Или сокрытие? Нет никого. Но именно здесь любая история совершает свое течение. Особенно история государства Российского. История – без государства. Какая разница?  Откровение – здесь, а не там, в поселке. Там видимость. А тут очевидность. Мы идем навстречу и не боимся.  Мы еще не все увидали. Река шумит. Скоро увидим. Опаздываем или нет?  Чувствую – пора говорить с Вилли и Биче на моем языке. Мы слишком долго молчали. Обе собаки ждут человеческих слов. О государстве. Об истории. О России.

Говорю с трудом. Задыхаюсь. Оказывается, мы вновь побежали. Боимся новых ударов грома. А их нет и не будет. Господи, если бы там вдали показалась лошадь, а за нею бричка, а в ней – кто-нибудь. Кто-нибудь. Нет. Откровение без людей. Вилли напоминает лошадку. А впереди Биче нетерпеливо перебирает ногами, не оглядываясь на нас.

Обе собаки думают об одном и том же.  Вот первый и последний хозяин. Трудно ему.  Конечно, мы обе из разных миров. Если такое случилось, мы вдвоем становимся главной опорой жизни. Мы, а не он, тот, кто говорит на бегу. В человеческом царстве все дрогнуло. Он исповедуется. Мы понимаем. Но почему хозяин  бежит и никак не может поверить в то, что разгадка здесь перед ним – на этой дороге. Разгадка в том, что мы вместе. Двое и трое. Добежим. Узнаем. Успеем. Он виноват. Сильнее других или меньше. Он преодолеет. И ничего себе не простит. Очень трудно жить, собирая в душе исповедь преодоления. Он собирает. Ему надо сказать.  И он говорит.

Мы не виновны,  – мы ошибаемся. В этом вся разница. Ошибается тот, кого кто-то может поправить. А если кто-то уже не может? И вот мы все виноваты. Осталось немного. Ну, хозяин. Беги – не спотыкайся, не падай. Не теряй мой поводок. Подожди. Он пригодится. Что в воздухе? Темнеет ровно. Синяя туча. Понемногу день уходит от нас. Поспешим. Дело не в том, чтобы знать ответ и разгадку. Все ответы уже брошены с неба. Они под ногами. Как хорошо это знать и чувствовать. Мы это знаем. Он чувствует. Потому и бежит. А уж если ум шире, чем наш, это здесь не имеет значения. Мы запутались. Мы потеряли след. Но бежим, как будто есть что-то еще более важное. Даже мы догадаться не можем. Ответ под ногами. Как хорошо.

Биче, ты почуяла? Нет? Я тоже. Но почему  так и хочется отталкиваться от земли далекими затяжными прыжками. Что? Песчаный подъем? Биче не замечает. Ей не впервые. А я должен. Здесь мое назначение. Вот, конечно, я уже давно взял неизвестный след и бегу по нему. Нет, не тот. Он перекрыт иным. Биче знает его. Но она что-то ловит  в воздухе. А мне давно пора не упускать этот новый неведомый след. Внизу шум воды на камнях. Пороги. Мы выбегаем из леса. Небо над нами. Но оно еще темнее, чем кроны деревьев. Так сказал наш хозяин вслух. Остановился. Еле-еле дышит. Пожалеем. Нет у него человеческих сил. Биче тоже помедлила и стала на месте.  Вышли. Вокруг полевые цветы. Влево спуск.  Нам туда.

Глядим, и даже нам страшно все, что мы видим. Сначала край обрыва. Пока ничего такого.  Но берег особый. Хозяин выходит вперед. Седина. Синяя куртка. В правой руке два поводка. Мы сели. Я за спиною Биче. Сидеть не умею. Ложусь. Выглядываю из-за спины. Хозяин уже давно стоит над обрывом. Почему-то страшнее всего видеть, как он стоит. Хочется плакать. Плачу, но шум такой, что никто не услышит. Грохот воды – ровный и постоянный.  Переправа там, где был мост. Меня зовут. Надо идти. Еле-еле перебираю ногами. Биче опять впереди. Обрыв. Глянул сверху. Все черно. Камни, бревна. Перекаты воды. Прыгает белая пена. И вновь набегает. Пожалуй, такая вода любого собьет.

Ничего страшного. Показалось. Хозяин берет меня на руки. Камни гремят, пока мы спускаемся. Он падает. Скользит на спине. Биче взбирается по камням на помощь ему. Ничего. Он встает. Прижимает меня. Что-то шепчет. Я разбираю слова. Он говорит: «Мой добрый, смотри – вот Биче уже в воде. Она может плыть, но идет по камням».

Дальше все как во сне. Мы на том берегу. Вода не сбила. Идем по темно-зеленому лугу. Вот белая дорога от киевского шоссе до деревни Луги. Она длинная, скучная. До Лугов – два километра. Но зато путешествие кончилось. Приключений больше не будет. Биче смотрит в небо. Туда. Синяя туча там покраснела. Неужели закат? Нет, в воздухе что-то неладно. Чудятся мне красные отсветы на дороге и на верхушках деревьев. Собаки вновь рванули, как будто почуяли след. Один или два?  Что это? Прямо на дороге – брошен красный платок. Биче не замечает. Вилли остановился, притормозил грудью и передними лапами. Оглянулся. Поднимаю платок. Он мокрый. Начинается дождь. Он темнеет у меня на глазах.

А на горизонте красное под синей тучей  все ярче и ярче. Теперь понятно. Лес горит или что-то другое. Откуда красный платок? Неужели мама пошла прямо, не сворачивая назад, перебралась через Ящеру и опередила нас по дороге в Луги. Тут что-то случилось. Она сорвала с головы красный платок и побежала. Все может быть. Надо бежать. Силы откуда-то появились, как тогда на тропинке. Но я почему-то останавливаю овчарку и пристегиваю к ошейнику поводок, защелкиваю карабин. Она останавливается, как по команде. Что ее держит? Я в полутьме не вижу то, как она глядит на меня.

Дорога сворачивает. Здесь начинались Луги. Пусто. Я так и знал. Зато вдали, у самого леса,  горит единственная изба.  Дыма уже не видно.  Яркое желтое пламя.  Последний костер. Мама должна быть там. Но вот ее нет. Вилли плачет. Я сдерживаю овчарку. Зачем?  Пламя ближе и ближе. Плывет навстречу. Где она? Шум оттуда. Как будто люди, много людей – бегут  все вместе, и топот их все громче и громче. Нарастает, как ливень, которого нет. Мы опять опоздали. Какие люди? Все безлюдно вокруг. Топот – не топот. Рев света и жара, пока догорает изба.

Дальше нельзя. Море огня. Обжигает. Слепит. Мама! Где ты? Красный платок выпадает из рук. Трава багровеет и сворачивается от жары. Нет, мне показалось. Нет никакого платка. Вот его нет под ногами. Кто может вместить эту мысль? Мы обходим в красной траве  белый костер. Вокруг избы – не видной в огне. Обходим ее со всех сторон. Овчарка рвется, но я из последних сил держу ее и крепко стою на ногах. Небо сгорает вместе с избой.  Где черная синева?  Конечно, мамы здесь не было. Убийца тоже куда-то пропал. Вилли пятится к лесу. Мы будем здесь целую ночь.

.

11.

Вокруг пожара – двадцатый раз. В алой траве – круговая тропка. На большом расстоянии. Так, чтобы жар выдержать и глядеть прямо в огонь. Глядеть и не слепнуть. Вот изба. Ее бревна светят ярче огненного шквала. Совсем, как в терцине Дантова «Рая»: тела и прах земной будут гореть в последний час ослепительнее нынешнего пламени, заменившего прах и плоть, созданную из праха. Я это хорошо понимаю. Ноги подкашиваются. У меня и у двух моих неутомимых собак. Но мы никак не можем остановиться и упасть. Круг. Еще круг. Еще и еще. Рев огня и одновременно – абсолютная тишина. Потому что гул непрерывен – и никаких новых звуков. Изба крепкая. Слепит белыми контурами сквозь красный огонь и не рушится. Каждое бревнышко видно. Стропила и крыша. И чем больше глядишь, тем ярче. А ведь сначала все тонуло в огне.

Падаю. Больше ходить не могу. Биче стоит. Я ей закрываю глаза ладонью, другая ладонь упирается в горячую землю. Глаза надо беречь. Нет, мы ослепли. Видим только пламя. Вилли засовывает голову мне подмышку. И все равно вокруг разноцветный ревущий вихрь. У Вилли цветное зрение. Как у меня. У овчарки – тоже.  Мамы здесь не было. Красный платок – загадка. Он чернел у меня на глазах, а потом куда-то пропал. Сквозь веки вижу – пламя пожара меняет наклон. Огонь стелется по земле. Почему никто из нас не чувствует ветра. Но ведь и дождь идет, а мы не замечаем его. В небе, если присмотреться, молнии – одна и другая. Но мы не слышим грома. А молнии кажутся длинными искрами пламени. Биче долго стоит. Наконец, ложится рядом со мною. Тепло на расстоянии от пожара. Можно уснуть. Никого нет. И никто не придет.

Мы втроем как одно существо. Думаем об одном. Видим одно. Пламя взмывает опять. Далеко от нас и высоко над нами. Постойте, что это? Все одинаково. Нет. Что-то другое. Порывы огня то быстрее, то медленнее. И, кажется, изба внутри золотого костра неравномерно горит. Вот-вот она рухнет. Уже стропила подвинулись. И все застывает. Как будто она еще крепче. Костер ее валит. Но падает сам. Падает и встает, а она неподвижна. Господи. Да ведь это мерцает время. По языкам огня легко понять, как мечутся быстрота и замедление последнего часа.

Это плохой знак. Собаки еще не поняли. Я снова приподнимаюсь. Неужели сейчас увижу самое страшное. Да, изо всех сил стараюсь не видеть, не слышать. Вернее, видеть и слышать одно. Черное-черное небо. Вспышки молний. Дальних и ближних. Гром, покрывающий рев огня. Как? Неужели? Ничего этого нет? Небо мерцает, как пламя. Низкие тучи отражают пожар. Дождь прекратился. Кто-то мне шепчет, что это разрыв между мгновеньями.   И вдруг я вижу прямо перед собой – красный платок. Откуда он взялся опять? Откуда? Мы вскакиваем поневоле. Еще один круг. Еще и еще. Платок у меня в руках. Я кричу, и я понимаю – даже  собаки не слышат меня. Биче  на месте.  Ни шага вперед. И тут я угадываю тайну платка.

 

Никакой особенной тайны. Все очень просто, когда угадаешь. Но об этом потом. Времени мало. Моих последних минут. Мало. Шепчу сам все, что нужно успеть вымолвить в пустоту – огню и горящей избе. Говори, наконец. Хочешь, не хочешь. Чтобы успеть, я закрываю глаза горячим платком. И все становится красным. И вот – непрерывный рассказ. Я начинаю с начала. Шепчу и почему-то узнаю мой громкий голос. И не тороплюсь.  Впереди целая ночь. Только бы знать, где мама. Но я как будто бы знаю. И теперь уже не она говорит, а я исповедуюсь ей. И не важно – слышит она или нет. Мама здесь – в этом костре.  Огонь снова меняет наклон –  туда, к дальнему лесу.  Он сам по себе. Он сжигает себя.  Этот пожар – самосожжение. Вот в чем разгадка и тайна платка.

 

Видимо, я уже не смогу возвратиться. Видимо, так. Чувствую: горячий бок прижался ко мне. Он черный, живой, родной.  А его родное тепло спасает от жара. Прохладный Вилли просовывает голову между мной и милой овчаркой. Все мы дышим, пока еще можно дышать. Мама здесь. Платок – прикосновение к ней.  Ни одного лишнего слова. Успею – поправлю всю мою жизнь. Вот он – храм, знакомый ночной горячей земле. Она под нами дрожит от огня. Когда же, в конце концов, прозвучит здесь, под сводами ночи, единственная и уже невозможная верная исповедь? Откуда и почему наступает конец? Для меня одного. Время исчерпано. Оно помедлило, притащило меня сюда и теперь догоняет, наверстывает. Пауза кончена.

Оказывается, конец не имеет конца. Не имеет. Прекратилось одно время, и наступает иное. Вот чего я никак не умел постигнуть при жизни. И уже не постигну. А ведь я еще жив, и вот – постигаю. Вилли зашевелился, выдернул свою голову  и смело глядит, как огненная мощь приникает к земле и как добирается прямо до нас. Мы на расстоянии, а искры осыпают круговую тропу, то место, где мы упали. Отодвинуться некуда. Вилли дрожит. Или это всполохи пламени.  Биче как будто застыла, но и по ее спине бегут красные отсветы. Я уже не лежу на земле. В левой руке зажаты вертушка и короткий ремень поводка.

Обе собаки в одинаковой позе. Одинаково подняли головы. Но Биче кажется тенью, увеличенным Вилли, только черные уши ее стоят, а не свесились темными лепестками. Забавная разница. Она подает мне мысль о том, что Вилли остался в том времени, а Биче уже в другом. Но я на грани и сумею удержать обеих собак. Да их и удерживать нечего. Они вместе со мной и друг с другом единое целое. Вилли – ожившие блики на теле овчарки. Биче – тень, которую от Вилли не оторвать. И только я один затерялся рядом. Вокруг меня красное движется и колеблет меня. Кружится голова.

 

Почти падают справа стропила избы. Жерди вспыхнули особенно ярко.  Собаки услышали шум от подвижки угла стропил. Свежий треск и облегченная вспышка взорванных в пламени белых ослепительных искр. Собаки не изменяют позы. Как будто ничего не случилось. Подвинутый угол еще не рухнул, он запрокинулся внутрь чердака и так и остался наклонно. Я жду, но жерди трещат и никак не могут сгореть. Издалека не видно. Там нет никого, но под стропилами движется кто-то. Горит, горит  мой чердак.

Сгорают мои кроткие замыслы. Мои слабые опыты, мои попытки расщепить себя и остановить общий распад. Я все откладывал их. По времени. Все мне казалось – они еще не дозрели. Я и сейчас надеюсь: кто-то после, в ближайшие дни, завтра или когда-нибудь их договорит за меня. Кто? Кому? Откуда я знаю? Надо или не надо успевать ради себя и других? Если бы хоть кто-то на это решился, он был бы уже здесь, и мы нашли бы друг друга. Нет никого. Значит, все эти годы избранником был ты, а не кто-то другой. Слово «избранник» мелькнуло сейчас, когда угол стропил рухнул на дно чердака. Света становится меньше. И сразу ясно, какая тьма сгустилась вокруг. Тьмы темнее. Подожди. Не надо сразу.

Вилли молчит. А Биче завыла протяжно. Звука нет. Но она подымает голову навстречу огню. Пасть открыта, и язык не свисает. В горле что-то дрожит. Биче, не забывай. Мы возле тебя. Протягиваю свободную руку. Шея собаки. Трогаю и почти обжигаюсь –  горяча ее черная шерсть. Почему я не слышу тебя? Никогда прежде ты не выла при мне, подняв голову к небу и ничего не замечая вокруг… Без меня, думаю, было такое не раз. Там, в нашей старой квартире. Но тогда я на расстоянии слышал твой голос. И мне было не по себе. Я не мог работать, писать, говорить. Я спешил к тебе. И ты кидалась навстречу. А теперь мы вместе.  Видишь меня?..

Ты услышала? Вилли прижался  ко мне. И вот я, обжигаясь, припадаю к тебе грешной моей головой. Твоя пасть вровень со мной. И горло твое дрожит, как у нас. Черная шея, белая грудка, под самый твой подбородок, слышу  плач – долгий, пока у тебя и у меня хватает дыхания. Потом голос опять срывается в долгую ноту. И вот я тоже плачу вместе с тобой. И только Вилли молчит и наблюдает за нами. Потом лает неслышно и трется головой о белую грудь черной овчарки. Вот опять взмыло золотое красное пламя. Бревна избы опять ослепляют белым огнем. Изба незыблема. Только чердак рухнул. Я не заметил, как это случилось. Теперь уже никаких иллюзий. Никаких придуманных игр. Простор, где я ходил взад и вперед, заполнен свободным огнем.

Собака заворожила меня. Плач ее заглушает любые слова и порывы. Я даже боюсь ее обнимать. Да она и не нуждается в этом. Тем более, я, наконец, начинаю слышать ее узнаваемый голос. Поразительно – вот непрерывный неровный вопль. Новое дыхание, и новый такой же пронзительный вой. Откуда я чувствую в нем слова, понятные мне? Слова другие, не человечьи. Почему я не разбирал их прежде? Их можно вырвать из вопля. Можно в душе повторить. И потом, когда-нибудь, рассказать своими словами. Я даже знаю, какие это слова. Долгие и бесконечные. А в ответ им понятные мне порывы огня. Одни и те же и каждый раз неожиданные. Биче вспомнила то, что вроде бы уже давно позабыла. Она вспомнила, как ей пришлось умереть. Тогда не было хозяина рядом. Одна,  одна с чужими людьми.

Биче, родная моя, это  прошло. Этого нет. Это уже не может случиться. Вот я обнимаю тебя, как никогда прежде не обнимал. Опусти голову. Я объясню, почему нам страшно то, что мы видим. Только мы  одни. Если бы здесь кто-то был, никому бы из нас не было страшно. Мамы здесь нет. А он, кого мы искали, он  ушел, поджигая другие дома.

Мои слова собаки услышали. Мы втроем понимаем:  он везде, а это значит, нигде его нет. Он везде, и дома горят по ночам сами собой. Тайна. Самосожжение. Мы сумеем его разгадать и остановим самосожжение плачем собаки, словом исповеди. Но почему-то Вилли молчит.  А изба отдала себя, так что в огонь смотреть невозможно. Белый ослепительный свет. Вновь пропали контуры бревен. Сруб утонул в белом замедленном взрыве.  Трава сразу позеленела и перестала быть красной. Елки дальнего леса тоже темно-зеленые. А неровная местность прежней деревни Луги заколебалась. Вижу: волны ее движутся и застывают на месте. Опять движутся и вновь застывают. А вокруг светло и безопасно, как днем.

 

Тучи над головой меняют свой цвет. Ревет, набирает силу белое пламя, а в небе ровный трепетный отсвет, и слои этих туч кажутся неподвижными, красные бледные молнии – выглядывают из них и прячутся от ровного света. Вот откровение вместо моих запоздалых признаний. И я понимаю, что слово божье – это стыдливая форма исповеди самого божества. Перед кем ему исповедоваться?  Кому объяснять сотворенное  и несотворенное?  Что, что предписано людям? Учиться откровению и придержать свое исповедальное слово. А все, что горит вокруг, знает заранее каждый стих, готовый  слететь с языка. «Знаю, знаю!» –  вот одно, только одно, что я слышу в ответ. Биче протяжным воем поправляет меня. Вилли молчит.

Новый порыв многих моих слов как будто бы раздувает пожар. Вот как он вспыхнул! Изба излучает могучий взрыв белого света. Мы ничего не боимся. В конце концов мы остановим ночное пламя. Если можно управлять огнем с помощью слова. А если нет – откровение сменит исповедь нашу. Вот уже сменило как будто. И вдруг я чувствую, что это правильно – потребовать ответа от самого божества. Оно ждет слов нашей воли. Будет перед кем говорить, и оно скажет себе самому. И мы услышим его откровения. И оправдания. Тогда станет ясно, что оно себе ничего не простит. И это самое верное. Об этом кто-то мне все время шептал. Оно ничего не простит. Ни себе, ни другим. А мы сможем и сумеем отпустить грехи божества.

Изба раскалывается в огне. А я ничего не вижу. Но что-то должно случиться. Что-то рухнет сейчас. И тогда будет сказано последнее слово. Что? Началось?  Ничего не понять. Белая вспышка застыла, как волны поля, где недавно стояла деревня Луги. Уже никаких полыханий. Неба не видно. Тучи пропали. И все же нельзя отворачиваться от источника света. Мы глядим, а он, источник,  слепит и не думает рушиться. Неужели это и есть полный и внезапный ответ?

 

Вдруг я чувствую, кто-то взял меня за плечо. Держит крепко и не отпускает. А я не могу оглянуться. Биче  плачет, глядя в огонь. Вилли оборачивается  и лает, но тут же вновь успокаивается и продолжает лежать между нами. Я перестаю замечать прикосновение чьей-то руки. Плечо как будто освобождается от пожатия, но память о нем остается. Не хочу оглядываться. Что-то более важное происходит сейчас.

Я вспоминаю другие пожары у нас, в Низовской. Оба случились давно. Один – летом, глубокой ночью. Другой средь белого дня – зимой. Оба эти пожара видела Биче. Она лаяла. Но вокруг нее толпились и мелькали тени людей. Ночью – золотые и красные. А зимой – черные. Почему-то ночью люди пытались, кто в чем одет, перебрасывать воду и заливать этот пожар. Цепочкой – от пруда и до раскаленной сетки забора. Передавали ведра с водой. Бесполезное дело. А другие бегом тащили воду к соседним домам. Срубы могли загореться. Особенно ближний сарай. Другие, сочувствуя, молча стояли и грелись. Биче лаяла. А огонь ревел. И тогда, по звуку, действительно, могло показаться, что вся деревня бежит и сбегается к ночному огню. И было особое чувство – вот, наконец-то, все поднялись и составили силу.

Я  из тех, кто у самой сетки, ведром выбрасывал воду в огонь. Нас, тех, кто пытался тушить водой, оставалось уже немного. И вот, наконец, мы, только трое бегали к пруду и, добежав обратно, попадали водой в самую середину ближнего пламени. Потом я остался один. И все равно, бегая, слышал центростремительный топот людей. А люди уже стояли недвижно, и одно только пламя делало их живыми. Биче лаяла, и я один слышал ее отчаянный лай. Небольшой прудик иссяк. Там, глубоко, почти на самом дне осталось немного воды. Не дотянуться. Надо бросить ведро. Кто-то вспомнил, что хозяевам было бы выгодно, чтобы как можно больше сгорело. Страховка. Тем более они уехали в город уже давно – за час до пожара. Кто поджег – неизвестно. Темное дело.

А зимой все получилось иначе. Мы шли по бровке. И там, где ее пересекала дорога от поля в деревню,  увидали горящий дом. Он дымился, пламя еще не вышло наружу. Маленький прудик замерз. Люди бегали с ведрами. Кто-то кричал: «дети на чердаке»! Хозяйка уехала и оставила их. Нет, всего вернее, дети где-то в поселке. Чердак сгорит, а вот соединенный с домом коровник… что делать с ним… Дверь уже отворить нельзя – пламя рвануло. Все. Теперь вода не поможет. Остается одно. Бензопилой распилить глухо сложенный сруб. А Биче рвалась и видела, как разрезали пилой плотные бревна.  Вынули половину стены. А черно-белая корова не хотела оттуда пролезать сквозь широкий распил. Ее хватали за рога и тащили двое. Она упиралась, не шла. Наконец, ее вывернули. И она так жалко, переваливаясь боками, прыгала прочь, а потом замедлила бег и у самого пруда остановилась. И было так жалко, что Биче рванулась и потащила меня к этой корове. Но рогатая животина, увидев нас, потрусила дальше. И никто не смог тогда к ней подойти. Она отбегала. Биче, увидев это, заплакала таким же звуком ей вслед, как  сейчас – в пустоту.

Боже, конечно, овчарка все это помнит, спустя годы, после смерти своей. Она вынесла эту память с собой. А здесь тоже огонь, изба. Но почему-то нет никого, кроме нас. Мы одни.  Вот что значит ее отчаяний плач, вот о чем ее постоянно ровная, та же самая нота, которую люди не слышат, потому что их нет. И даже если бы и были они, если бы они сбежались к моей избе, что бы тогда изменилось.

Да, родной мой хозяин, ты один. Остановился. Падаешь рядом со мной. Оперся одной рукой, а в другой держишь мой кожаный  поводок. Почему держишь его?.. А почему так долго мы спешили сюда?  Кто стоял за спиной? Куда он пропал?  Где он сейчас? Почему никто из нас не обернулся? А ведь след его еще не остыл? Отчего наш Вилли спокоен? Потому что он до сих пор ничего не знает? Или, нет, нет, он знает, но что-то другое. А мне рядом с хозяином – больше нечего знать.

 

Я понимаю,  к нам подошел кто-то неизбежный и необходимый. Если бы не он, то, видимо, кто-то иной убил бы в лесу нашу царицу-змею. Кто-то иной сжег бы много лет назад мост через Ящеру. Кто-то иной увез бы в другое место всю деревню Луги. Старые, новые избы. Кто-то иной  поджег бы эту избу. Все равно кто-то когда-то сделает это. Ну, так вот. Получается, он как раз и необходим. А мы искали его. Мы шли по его свежему следу. И вот он сам незаметно стал за нашей спиной и тронул плечо хозяина. Вон он я, –  поглядите. Что вы сделаете со мной?.. Что  объявите мне?  Я вообще ничего не боюсь. Не только собак и людей. Я неизбежный и необходимый. Я  пришел помогать всем, кого нет сейчас в этой деревне Луги. Я сам отсюда и знаю деревню больше, чем вы. Я избавляю отсутствующих от лишних забот. От того, что они совершают сами. Или еще не успели доделать. Вот овчарка меня понимает. Она бы кинулась. Повалила бы. Если бы ее хозяин обернулся ко мне.

А я ему пожал плечо и отошел незаметно. У вас переживания, а у меня мое неизбежное и необходимое дело. Прощайте. Больше нам видеться незачем. Бедный хозяин. И в самом деле – что бы он сделал, увидав того, кто убил и поджег? Он бы вступил с ним в разговор. Долгий и безнадежный. Он бы его понял и пожалел. А тот посмеялся бы, а потом посидел бы немного и погрелся у разожженного сегодня костра, помолчал бы, опечалился бы и покачал головой. А потом еще раз пожал бы плечо хозяину и скрылся, обходя по нашей тропе веселый костер – самосожжение последней избы. Ну вот, кажется, он опять появился. Нет, почудилось. Вилли увидел бы лучше меня. А он спокойно лежит между мной и хозяином.

И я это все понимаю, но что происходит со мной? Кажется, я не смогу  встать на передние лапы. И не надо садиться. Лапы страшно болят. Когда меня уводили  чужие добрые люди, которые легко принимают решение, а мой милый хозяин, тот, который сейчас рядом со мной, тогда был далеко, я все понимала. И я знала, что мне уже не докричаться. И никто меня не спасет. И никто не вырвет из добрых чужих рук мой поводок. И никто не будет носить меня на руках, если ноги мои вовсе отнимутся. Да, я до него уже не могла докричаться. Но я все-таки завыла тогда, и чужой хозяин остановился и стал передо мной  на колени. Он даже заглядывал мне в глаза. А я выла, потому что ожидала конца. И он выпрямился и повел меня дальше. А его сынишка проводил обоих нас до порога. Мальчик и его сестренка. Они плакали и глядели нам вслед. А я ковыляла к смерти своей и последний раз оглянулась на них. Ты,  мой близкий, ты рядом со мной. А я плачу и не могу до тебя докричаться.

Нет, я понимала, что с такой болью жить невозможно. А что делать? Я очень хотела жить.  Только он, тот, кто рядом со мной теперь, только он мог тогда появиться и увести меня от людей. Почему он был далеко?  Он не знал, что вот-вот, и все кончится для меня. А потом ему скажут, когда меня уже не будет в живых. И в самом деле – ему сказали об этом. И он, я знаю, плакал, как я. Он тянул бы мою тоскливую ноту. Ему помешали слова.  И он что-то говорил сквозь рыдания, вспоминая,  как все было тогда в красной комнате на старой квартире, когда я бросалась к нему.

Тогда Миша был жив. Но хозяин мой знал, что я  одна не уйду. И я тоже  изо всех сил хотела, чтобы добрые люди поняли и оставили меня  и вернули меня тому, кто один мог бы меня защитить. Он до сих пор догадаться не может, почему тогда с такой болью он отдавал меня добрым чужим незнакомым людям. Почему он так со мной расставался. Вот сейчас он рядом, а я ему  не могу объяснить. Он все мне сказал. Он что-то хочет поправить. Но он не знает, что нужно было делать в тот вечер, когда чужие люди взяли  и уводили меня.

А если бы он догадался, он понял бы, что теперь я одна могу вывести Мишу оттуда. Уж если я появилась. Уж если я прижалась к тому, кто не может без сына. Как я не могла уйти от хозяина, так Миша, после меня, долго не может уйти от матери и отца. Я ведь, после того как мне ввели шприц, очень долго не засыпала. А Миша потом целых три дня там, в больнице, никак не мог умереть. Он ушел ко мне. И никто не знает, что мы  вдвоем, только вдвоем смогли бы оттуда вернуться.

А тут изба. Зачем она загорелась?.. Я знаю, что есть граница всему, что можно понять. Почему, почему так болят мои лапы?.. Та же моя боль, что была перед концом. И вот изба горит, но скоро и она обрушится в пламя. А пока еще можно терпеть. Да и вся моя жизнь – терпение, о котором никто из людей не догадался. Боли не было целых семь лет, а я ожидала ее. Ожидала и терпела, спешила набегаться. Потом на восьмом году вдруг не выдержала и стала хромать. Хозяин предчувствовал. А я хромала, и была очень спокойна, видя его. Я берегла мою лапу, а потом решила, что нужно терпеть и бегать, как положено  здоровой овчарке.

Да, я терпела. И мне удалось обмануть всех, кто смотрел на меня. Всех – кроме хозяина. А его не обманешь, и он тоже, как я, терпел, невыносимую боль. А Миша меня очень любил. И он догадывался, что мы скоро уйдем друг от друга. А потом будем вместе. Я помню его лицо.

Хозяин! Изба закачалась. Вот-вот повалится набок. Чем заметнее она валится в пламя, тем острей моя новая боль. Нет, изба еще не упала. Опять задержка надолго. Странно, когда я вернулась и побежала в низовском поле, мои ноги легко летели в траве, и я обрадовалась и подумала, что не надо ничего ожидать. И я ничего не ждала. Но по дороге в лес вдруг что-то напомнило мне о том, что знает хозяин. Чего не ведает  Вилли – мой друг.

То, самое тайное… Послушайте оба мой вопль. Да. Я могла бы вам показать,  где Миша сейчас. Хозяин, будь осторожным. Вот он, Миша. Я вижу его.

12.

Нет, нет, не надо спешить.  Сожми веки. Отгони все, что видишь. И пусть пока так и будет. Пусть он почти отсутствует. Я очень боюсь. Я изо всех сил зажмуриваюсь. Потом срываю очки. И еще вдобавок  зажимаю глазницы ладонью.  Все равно. Все  становится абсолютно черным и только вспыхивает внутри в кромешной тьме что-то лиловое, а в нем набегают зеленые искры. Выжидаю: они теряют силу и гаснут. И передо мной в глазах полночная переправа через Ящеру – гнилые бревна и камни разрушенного моста. Аспидно-черная вода кипит, видна белая пена. Могу разглядеть. Нет, нет, все пропадает.

Если он здесь, он сам подойдет. Ко мне и к моим собакам. Вот уже, наверное, подошел. Не знаю. Молчит. Но что я теперь сумею ему ответить? Собаки – вот моя исповедь. Он это знает лучше меня. А наша встреча с ним – как будто впервые. Там, в домике, в Низовской  –  холодным весенним утром, после бессонной ночи. Там он пришел ко мне. А теперь – осень. И, кроме того…– мой сон. Порошок над собакой. Да,  теперь я не тот. И теперь мы увидимся как будто впервые. Не надо. Боюсь. Потому что я до сих пор не готов. До сих пор, здесь, в последний час, когда сгорает изба.

Вилли пошевелился. Дернулся. Вскочил на ноги и рванулся влево. Какой-то миг его нет между мной и Биче. И вот кажется, что Биче не сидит рядом со мной. И я сразу возвращаюсь к реальности. Пожар  почему-то уже не так ослепляет меня. Верхние бревна распались. Но где основание сруба?.. Золотая лиловая груда вместо него. Там нижние бревна долго будут гореть. Отрываю глаза от огня. Где собаки? Рядом, но как будто пропали… Незаметны.  Я успокаиваюсь. Глаза привыкнут, и я увижу ту и другую.

Долго стою спиною к огню. Проще простого проверить. Потяни поводки. Но я забываю об этом. Я всматриваюсь в пространство и вижу только оставшийся в глазах – изменчивый отпечаток пламени. Он сжимается, меркнет. Он еще не погас. Поле, где была деревня, и там, вдали, кромка леса – все они призрачны, как будто их нет.  Вот, наконец, вижу собак. Сдерживаю в кулаке вертушку Вилли. Он тянет куда-то. Идет в сторону по тропе. Оторвался от Биче. А она по-прежнему вглядывается  в огонь. Биче – опора  моя. А он мои уши, мои глаза. Вилли, что ты увидел? Там нет никого. И в самом деле – кроме нас никого больше нет.

Как будто впервые, судорожно и внимательно, осматриваю знакомую местность. Любое пятно  – живой человек. Это понятно: все движется в отсветах пламени. И, конечно, дальние пятна разглядеть невозможно. Вилли, ты никого не увидел.  Почему ты рванулся? Почему стал на тропе? Оглянись. Биче спокойна. Узнала она или нет? Как будто узнала и отвернулась. Почему Вилли ходит и вертится? Я ведь все осмотрел. Тут дело в другом. Наконец-то я понимаю. Сейчас будет что-то – никогда не бывалое. Кто-то невидимый становится рядом.

Он, как и мы, явился интуитивно. Он обогнул пожар по нашей тропе. Теперь он  возле нас. Вот он стоит. Вот садится. Около Биче. Вилли протискивается на прежнее место – между мной и овчаркой. Сын остается невидимым. А я его узнаю. И мне хорошо. И я не умею сказать – как и почему хорошо. Как будто кем-то понято и выполнено мое самое глубокое и неосознанное желание. Кто-то  предугадал и ответил мне. Кто? Скажите, Вилли и Биче. Но кто же – кроме него?.. Милое безмолвие. Ради такого молчания стоит жить. И не торопиться. В отсветах пламени. В тепле от пожара. Каждое мгновение – это счастье. Да, мой страх проходит. Пауза – тоже небывалая радость. И я исповедуюсь, как никогда.

Неужели трава остывает? Собаки лежат. А за ними – прозрачная близость и родное дыхание. Даже не надо протягивать руку. Прикосновения все уже были. Голос в ответ может и не звучать. Кто-то заранее все услышал, но хорошо, что я пытаюсь выразить, и  не спрашиваю себя – зачем? Да, я не спрашиваю. Потому что какая-то сила тепло и ласково принимает меня. А сын мой сидит рядом с овчаркой. Давай, говори, говори, мой отец. Я знаю –   тебе хорошо.  Это большое событие, и я слышу только твой голос. Ты  говоришь то, что я знаю и так. Но мне хорошо потому, что  впервые словами, да, словами, а не как-то иначе произнесено все, уже известное мне. Слово никогда не бывает в начале. Оно подготовлено болью. Исповедь глубока.

 

А собаки слушают и запоминают – сами не зная, зачем. Они ловят речь и понимают, отец, твое состояние. А ведь и в самом деле – тут есть что запомнить. Обе собаки поймали в словах твое небывалое чувство. Сейчас, сейчас объясню.  Как бы это сказать? А вот – очень просто и хорошо. Ты, отец, в том состоянии, когда не надо прощать. Да, да, ты себе не простил и никогда не простишь, но ведь и не надо прощать. Кажется, это высшая радость, подаренная человеку. Странно. Изба горит, а прощать ничего не надо. Верно ли это? Вот собаки разом головы повели в мою сторону. А он, прозрачный, подвинулся и сел поудобнее. Но я не заметил, как он взглянул на меня. Что? Что? Верно ли это?.. Неужели верно только для нас четверых?

Мир, божество, трава и тропа – всё, что над нами, в нас и вокруг –  все   это наше невольное счастье. Потому, что он пришел и сел рядом с нами. Невидимый и прозрачный. Он  где-то все понял и согласился прийти, сесть и послушать. Он чувствует сам тепло моих милых собак. А они – радуются тому, что он есть, и тому, что нам четверым ничего не надо прощать. Ему, пришедшему, и тому, кто  один во всем виноват.

Изба горит по моей вине. Да, я знаю, да, я еще не признался в этом.  Горит вся земля по ночам. Люди не видят. Но мы обнаружили. Из нас четверых виноват лишь один. Тот, кто говорит, а не тот, кто сжигает. Поджигатель ушел и теперь уже сюда не вернется. Бог с ним. Когда-нибудь люди его обнаружат. А мы уже догнали его. Это все позади. Ладно. Дело за вами.

Я не выдерживаю. Протягиваю руку. Ощупываю спину и шею овчарки, потом трогаю Виллину шею. А потом опять веду руку дальше, чтобы коснуться его. Рука проходит сквозь воздух, но ощущение такое, как будто бы я тронул теплое тело сына. И он никуда не исчез, но остался невидим.

Ничего не проходит бесследно. И никто не может отстранить от себя вину за этот пожар. Мы вполне допускаем его возможность. И я допускал – сидя там, на своем чердаке. Я видел какие-то сны. А вот она – явь – прямо перед глазами. Только моего спокойствия и не хватало, чтобы загорелась эта изба. Внучка уехала – не потому что с нами поссорилась, а просто уехала. Время настало. Горькая мелодия расставания. Сибелиус. Ласточка трижды залетала ко мне и клювом ударяла в стекло. Наконец,  Биче выбежала ко мне в низовском поле. Там, по ту сторону железной дороги. Далеко от деревни Луги. А теперь я понимаю – это мама моя меня сюда привела. Она отговаривала. А я не послушал. И правильно сделал. Поздно мама пришла ко мне. Или нет… Вовремя. Это я опоздал. И ко мне, опоздавшему,  будут еще являться все, кто ушел – здесь и там. Здесь и там. До и после пожара.

Внучка вернется, когда уже не будет меня. И мелодия расставания дойдет до нее. И она заплачет. Как я – у этой родной и незнакомой избы, далеко от матери и от Наташи… Может быть, и мое грешное слово дойдет. Кто его передаст? Обе собаки и невидимый Миша? Только те, кто здесь, кто со мною сейчас.

Я вслушиваюсь. Я жду ответного откровения. Кажется, отдаленное пламя говорит со мной на своем языке. Я вполне понимаю эту странную речь. Но как выделить в ней слова и как перевести все остальное на язык этих слов. Собаки молчат, и сын отвечает молчанием. И поджигатель молчит. Потому что он ушел далеко. Пламя договаривает мне свою исповедь. В ответ на все, что сказано мной. Дальше будет молчание. К нему привыкать не надо. Все привыкли давно. Остается немного. Нет, мы ошиблись. Пожар вспыхнул с новою силой. Как будто кто-то подбросил в него свежих сухих бревен и поставил новую крышу.

Или – наоборот. Время рвануло вспять и подняло, восстановило все, что успело сгореть. Нет, здесь что-то другое. Мы, четверо, вглядываемся в огонь. А он растет и растет. Время возвращается, но такого пожара не было никогда. Зачем же оно вернулось? Ради нового пламени? И в этом разгадка?

Люди ушли от тебя, от тебя одного? Почему? Ты ошибся, ты   виноват. Но в чем непонятная эта вина? Как  исповедаться дальше? Я ведь не знаю, за что все это обрушилось на меня одного. Только что я был счастлив… Оказывается, пожар – новое искушение? Новый грех и новая боль.

Напрасно я пытаюсь опять прикоснуться к Мише. Трепетный воздух испепеляет. И уж теперь он вовсе не так прозрачен, как был. Все в нем дрожит. Искры сыплются прямо на головы. Это не шутка. Собаки вскочили. Кажется, если по-прежнему сидеть неподвижно и не отряхивать с себя  горькие, пахучие, горячие искры, что-то явится и что-то станет понятно.

А сидеть и лежать больше нельзя. Это какое-то наваждение. Вот удивительно. Малейшего страха больше нет и не будет. Мы втроем переступили черту. Миша невидимый вновь подходит ко мне – теперь уже с другой стороны. Собаки оглядываются на него. Они как будто бы видят. И вот я впервые знаю ответ ответов на всю мою исповедь.

Что вам еще неясно?  Необъятная страна сгорает в огне. А вы мучаетесь, молитесь, исповедуетесь. О какой чистоте души вы озаботились вдруг?  Был грех, и Небытие поглотило его. И вот время дает вам новый и чистый миг. Нет, вам этого мало. Вам нужно вернуть ушедшее время, чтобы избегнуть  в прошлом  того, что вы уже совершили. Там  его избегнуть нельзя, если это не была пустая ошибка и злая воля. И это все затем, чтобы вновь исповедоваться? И так без конца? Но вот конец наступает. Признак один: мечется время туда и сюда. И не затем, чтобы вы, наконец, добились прощения или поняли, что вас никто не простит и вы сами к себе останетесь беспощадны. Время ваше мечется – перед тем как исчезнуть.

Впрочем, то, что  ясно мне и таким, как я, вам никогда не будет подарено. А ты, отец, ты почему впал в этот всеобщий, быть может, всечеловеческий грех? Кто тебе отпустит его и простит? Ладно. Ты опять шепчешь себе самому о том, что мне  легко рассуждать. Нет, мне совсем нелегко. И всем нам, ушедшим, тем из нас, кто всегда рядом с вами. А эти собаки. В них разгадка и ответ – не только тебе, но и мне… Заранее знаю и  все-таки жду разгадки. Знаю и жду. И ты, слава богу, не разбираешь за оглушительным ревом огня мои молодые слова. Они сами по себе. Их вроде бы нет. Они – в другом измерении. Собаки чувствуют их. Но сами по себе слова ничего не значат.

Собаки… Ну кто бы мог догадаться, что в них, именно в них – несогласие с тем, что поневоле знакомо ушедшим и вернувшимся вновь? Они отрицают всю нашу правду. Отрицают, потому что они рядом друг с другом. Особенно Биче. Я почувствовал ее там как что-то, что не дает мне уйти. Нет ничего, и вдруг я чувствую что-то. Оно передо мной и во мне. Такого не было прежде. Ни там, ни здесь. Это что-то новое. И вот незачем такому, как я, там оставаться или возвращаться оттуда. Пора полюбить мир, как любят они. Это я смутно понял и вот увидел отсветы пламени. Потом они куда-то пропали, как будто растворились в тумане, и остался один красный платок. А где он теперь? Вот он лежит на траве – прямо перед тобой.

 

Он лежит. Возьми его в правую руку. Не забывай о том, что держишь его.  А то он снова исчезнет. Мама твоя там, а не здесь. А моя мама ждет нас обоих. Она знает, что я не приду. Наши с тобой состояния, папа, очень похожи. Ты понимаешь – рождается что-то новое. Не бойся. Мы друг друга снова найдем.   Если только собаки наши окажутся рядом. Это условие. Не забывай. Это не только твои, но и мои собаки. Будешь верен их встрече, и все, что ты хочешь, я тебе дам. Любое совмещение и перемещенье времен. Любое прощение. И то, что прощать ничего не надо. И то, что родится вновь, когда кончатся все времена. Люди ждут, когда же это случится. Но ждут без всякой надежды.

А все происходит здесь. И только здесь я еще могу с тобой говорить. Но слова мои тонут в порывах пламени. Ты не слышишь. Тебе кажется, что это  сам ты с собой говоришь. Биче слышит. Вилли тоже услышал. Не отпускай их. Пусть будут вместе. В них ответ на всю твою боль. А я отойду осторожно. Ты не увидишь, но я возьму и унесу туда красный платок.

Невероятно. А впрочем – кто объяснит мне, что где-то есть более вероятное? Вся ушедшая и даже недавняя наша история – это затишье перед исповедальной окончательной вспышкой. Что это? Я мысленно и лихорадочно перелистываю страницы лучших книг – тех, которые я  никогда уже не раскрою. Мелькают абзацы, терцины, октавы, любимые мной гравюры, цветные репродукции дрожат, сворачиваются и растворяются в воздухе. А за ними – счастливые дни и мгновения жизни. Все то, что прекраснее любых на свете книг и гравюр. Но ты не пугайся. Растворяется только твое. Слава богу, все остальное останется и остается.

Нет, не надо себя утешать. И ты ведь прекрасно знаешь о том, что происходит сегодня. Там, где ты ничего не видишь. А не только здесь, где ты все уже увидел давно. Заранее – в лихорадке времени. Смене времен. Убыстрений и замедлений. Ты подсмотрел, как они много раз уже отменили друг друга. Вчера и сегодня. Ты уходишь. Но ведь и с теми, кто останется после тебя,  все то же, как и с тобой. Не потому ли ты не готов  отойти. Да, тебя ожидают мама, жена, сын, внучка и все другие, и все, кто ушел. А ты еще повторял недавно, что жизнь идет на поправку. И только что был счастлив. И не ты один, а вы все – вчетвером. И вот… Послушай. Вдумайся, Постарайся понять. Вот. Невероятна вся твоя жизнь. И не только твоя.

Они тебе исповедуются. Кто? Лихорадочно перелистывай книги. Вглядывайся в глаза тех, кто смотрит из тьмы и огня. Все, что видишь,  вспыхивает и сворачивается в пламени. Сгорает или рождается вновь? Принимай любую, самую страшную исповедь. У каждого – по-иному. Но все именно так. Ты очень боялся, что сила твоя кончится, когда ты дойдешь до конца. Ребенком, еще до войны, ты очень боялся того, что происходит сейчас. Того, что невероятно, – а ты почему-то предвидел, что это невероятное сбудется. Вот сегодня это сбылось, а ты уже ничего не боишься. Твоя лихорадка – это не страх. Это что-то другое. Это когда всеобщая исповедь принята. Мелькают глаза и страницы. Как будто бы ты, убыстрив течение времени, повторяешь еще раз для себя самого все, что видел и слышал.

Да, да, понимаю. Сознание – это способность предвидеть.  Мы сознаем себя, только если предчувствуем то, что случится. Вот я предугадывал страшное и еще не верил себе самому. Казалось, что жизнь идет по-иному, и ужас нужно еще постигать. Хорошо, что я думал так. На всякий случай. Чтобы не быть заложником собственных выдумок. И вот под конец ясно – предвидения и предчувствия оправдались. Конец и начало жизни сомкнулись. Теперь можно ходить по кругу, бродить без конца, как по этой проложенной нами тропе. Но ведь когда-то надо ее разомкнуть. Или остаться здесь.

Вилли бросается ко мне и целует меня точными собачьими прикосновениями – в губы, в глаза. Биче медленно поворачивает голову. Она видит, как Вилли целует меня. И ее спокойствие могло бы меня напугать, если бы я был способен бояться.

Ладно. Она останавливает мою лихорадку. Потому что скоро наступит конец. А уход из жизни – это реальность. Такая же, как то, что мы все-таки здесь, в деревне Луги. Все возможно – в любую минуту пожара. Помню, как еще в сорок третьем году, когда мне исполнилось шесть с половиной, я грелся у печки, в хозяйской комнате, и  спать не хотелось, а  уже стемнело, и за окном на веранду, и за кронами черных яблонь и дальше за бугром и за опытным полем в полнеба подымался над нами близкий Тянь-Шань, и хозяйская злая собака рычала, услышав чьи-то шаги, и зевала на ступенях крыльца. В печке, в огне, среди золотых кизяков, охваченных пламенем, грезились мне образы будущего. Но война ведь не кончилась. Вот я и дождался. Будущее передо мной. Тропа замкнулась опять. Но мы втроем, вчетвером. Вместе. И мы сумеем разорвать заколдованный круг.

 

Странные образы. Догорает все, что загорелось тогда. Мне трудно выразить, но я понимаю. Гроза миновала. Тучи остановились. Полыханье пожара и отсветы его в облаках еле заметны. А может быть, их и нету совсем. Тогда у печки  рядом со мной была моя мама. Она меня обнимала и что-то рассказывала о мирной жизни, которая была до войны  и будет после победы. Я не вслушивался тогда в то, что она говорила. Но слушал, слушал и только хотел, чтобы печка не догорала. Это я помню, а то, как она догорела, –  забыл. Наверно, заснул, глядя в огонь. И меня, сонного, мама увела в соседнюю комнату. Вот, вспоминаю. На маме тогда было холщовое белое платье. И оно казалось красным от полыхающих отблесков пламени.

И такою мама приснилась мне, и я во сне слышал ее тихий задумчивый голос. И он мне напоминал, какой мама моя была до войны, в тот день, как за ней покачнулась изба. Да, передо мной во сне была мама, черная от загара, молодая, в красном платке, и она глядела в сторону и смеялась, а потом  перестала смеяться, и лицо дрогнуло и изменилось. Да, это снилось мне, точно. А теперь – неужели все то же самое? После всего, что случилось. После всей этой невероятной жизни моей. Нет, мамы сейчас нет рядом с нами. Но она близко. До нее можно дойти.

 

Биче, взгляни на меня. Ты согласна вернуться? Ну, иди – поближе ко мне. Видишь,  Вилли хватает мне руку цепкими сильными лапками и целует, целует  в губы, в глаза, в уши, в лоб, в шею и снова в самые губы. Иди ко мне, Биче,  иди и так же меня поцелуй. Ты с трудом встаешь и подходишь. Я сам целую тебя много и часто. А ты дышишь мне прямо в лицо чистым прохладным дыханием и вдруг, чувствую, начинаешь дрожать. Так же, как Вилли. Он тоже дрожит. Что мне делать? Как вас успокоить? Понимаете? Все объясняется, наконец. Нет, не все. Не надо меня успокаивать. Видимо, только я сейчас могу что-то сделать такое, чтобы они успокоились и перестали дрожать.

Мне самому становится страшно. Жизнь восполнена, а ты один, и у тебя еще время осталось. Обе собаки пойдут за тобой. Но ты и только ты один можешь решить. На самом деле – не так. Они обе тебя поведут. Изба догорает последним пламенем. Что ты увидел в нем? Что в нем осталось? Что еще можно сделать? Никаких образов нет. Чистый последний огонь.

История государства Российского. Ад, Чистилище, Рай. Мой Данте. Я сам, который уже не принадлежит себе самому. Оказывается, в такую минуту, в такое мгновение ухода от всех – и от Биче, и от мамы твоей – ты не один, уходящий,  какая-то необъятная сила хватает и за собой тащит тебя. И это сила родная, теплая и прозрачная, как и всякая сила, но она совсем по-особому нежно и мягко уводит всего тебя за собой. Не только то, что называли душой. Всего тебя. И ты уходишь спокойно и смело, как будто по своей собственной воле. Но ты еще можешь противиться. Остановить эту силу. Пока еще ты можешь такое. Огненная и незримая мощь пока еще уступает воле твоей. Красный платок в правой руке. Кто-то незаметными рывками дергает его или это ночной ветер понемногу раздувает костер. Лиловый оттенок огня тонет в золотом ревущем порыве.

Благая весть о том, что здесь все начнется и будет заново, именно здесь, там, где последняя изба догорает, эта благая весть может повременить. Видимо, само бытие исповедуется мне красным пожаром. А я хочу прервать, остановить волей своей исповедь бытия. Но мои усилия бесполезны. Откровение состоялось. Ночная исповедь принята. Мы можем уйти, не дослушать. Она все равно уже доведена до конца. Если мы не услышим – тем хуже для нас. А ведь бытие надо спасать. От всех, кто не слышит. И вот я чувствую, что платок и в самом деле кто-то потянул из плотно сжатых пальцев моей правой руки. Я еще крепче сжимаю пальцы. Но платок   выскальзывает. Я невольно отпускаю его. Он какое-то время повисает в воздухе, и ветер треплет его  невесомые складки. Он как будто задерживается в воздухе передо мною. Так, чтобы я мог рассмотреть. И вот пропадает.

Как? Сначала вижу траву сквозь него, а затем – только траву. Я спокоен. Платок никуда не исчезнет. Я улыбаюсь. Еще одно доказательство правоты моей веры. Собаки  рядом со мной. Вилли прижался к Биче, и она его лижет. Биче спокойно легла. А он стоит перед ней – спиною к огню. Так было вчера, на чердаке. Только без пламени. Мы победили. Ничего не надо прощать. Все изменилось. Время убыстрилось вновь. Чувствую. Как будто земля стала другой. Но все, что на ней, без изменений. Трава. Дальний лес. Прощальная замедленная вспышка пожара. Полночные сиреневые облака. Нет, они тоже движутся. Незаметно. Присмотрись и порадуйся. Облачная пелена как будто охраняет нас от ночного простора. Но вот вижу в облаках первый разрыв.

 

И тут в какой-то момент я ослабляю сжатие правой руки. Биче привалилась к моей ноге и дрожит. Я сажусь. Обхватываю ее. Прячу нос и глаза  в ее шерсти. Черная голова рядом с моей. Закрывает огонь. Вдруг сильный рывок. Я не успеваю. Падаю вслед за нею в траву. А она уже далеко от меня и кидается в пламя. Рев огня. И вот Биче моей больше нет. Я тут же вскакиваю, кричу и падаю снова.

Сознание никуда не уходит. А пламя горящей избы удаляется и пропадает в ночном безлюдном пространстве. И теперь только один Вилли тянет меня  по дороге, сворачивает к переправе, где в черной тьме по камням и бревнам шумит и клокочет вода.

__________________________